Леся и я.

Я шла по улице с хлебом, который недавно достался мне по талону. Я брала за сестру тоже, она ведь пошла за водой. Я потихоньку шла в сторону нашего дома. На быстрый шаг сил совершенно не было. А на встречу мне она — совсем худенькая, темненькая, хромая. Я подошла к ней, а она заскулила. Я погладила ее, она так и подставляла свою голову. Я присела на корточки и, отломив от своей порции хлеба кусочек, дала его собаке. Погладила ее и пустилась в путь дальше. Иду, иду… слышу, сзади кто-то шаркает. А это снова она. Смотрит так, просит…       — Прости… — сказала я. — Не могу дать тебе больше. А то самой кушать нечего будет. — Я отвернулась и пошла дальше, чувствуя себя так неприятно и обидно за собачку, ведь у меня есть любимая сестра, а собачка совсем одна, и все не отстает.       — Ну всё! Иди же! — Поддала голосу я, собрав все силы. А она все не отвяжется. Мы дошли до моего дома. Тут-то она точно уйдет. Я вошла в парадную. Она за мной. Мы живем на первом этаже. Я долго шла по этим пяти лесенкам, слишком уж сложно. А она за мной. Мы зашли в дом вместе. Положив хлеб на стол, я легла на свою кровать, матрас звонко скрипнул. Я закрыла глаза. Думаю, ну постоит она, постоит, и уйдет эта настырная собачонка. Открываю глаза и вижу ее снова. Я сползла с кровати, сев на пол, напротив нее, и посмотрела ей в глаза. Темные такие, как бусинки, а они мне будто улыбаются. Она села напротив и высунула язык.       — Будешь Лёськой. С тех пор мы больше не одни. С нами Лёська, собачка хоть куда! Я всегда стала делиться с ней своей порцией хлеба, даже когда его стали выдавать совсем уж мало. Для Лёсечки, защитницы нашей, мне совсем ничегошеньки не жалко. Сестренка Глаша обижаться стала.       — Ты что, собаку любишь больше чем меня? — Дулась она. На что я всегда ей отвечала:       — Глашенька, сестренка, я и тебя, и Лёсю люблю особенно сильной любовью. Потом мы обнимались, она целовала меня в лоб. Глашка в маму пошла, и губы у нее мамины. Я даже иногда забываю, что она умерла. Как будто вот она, совсем уж рядом со мной, моя милая мама… От папы совсем уж никаких вестей, а ведь говорят, что немца бьют уже совсем в самое их берлинское сердце! Быть может, он пришлет мне весточку… где будет он в Берлине, под советским флагом, живой и невредимый… скучаю я по папе. Сестренка что-то совсем поплохела. Мы с ней однажды легли спать. Я ей на ушко шептала:       — Галечка, милая, ты же меня не оставишь?       — Не оставлю, конечно, лучик… Галечка больше никогда меня не оставит. Галечка всегда будет рядышком, в груди, под ребрышками, где бьется мое сердце, в котором место есть и маме, и папе, и Галечке, и моей ненаглядной Лёсе. Леся трется у моих ног, идет вперед меня. Солнышко светит, я отрывала листочки исправно. Уж май на дворе, и солнышко светит, и уже не так холодно, как раньше было. Мы с Лёсей бродили по Петербургу, она вперед меня, как всегда, будто дорожку для меня протаптывает. Мы идем по Невскому, и нам хорошо. Дядюшка по радио объявил победу.