À la Folie

      Ресторан назывался «À la Folie» — «До безумия». И это было первое, что раздражало Ли Феликса ещё до того, как он переступил порог.       Слишком пафосно для места, которое пряталось в подвале особняка конца XIX века на тихой улице в центре Сеула. Ни вывески, ни световой рекламы — только чёрная табличка с золотой гравировкой, едва различимая в сумерках. Дверь тяжёлая, дубовая, с латунной ручкой в форме львиной головы. Феликс толкнул её плечом — и вошёл в приглушённый золотистый полумрак.       Внутри пахло старым деревом, воском, цветами и деньгами. Деньги здесь были самым тихим запахом, потому что он смешивался с ароматом белых лилий в высоких напольных вазах и терпким дыханием дорогого парфюма, который оставляли на кожаных креслах предыдущие гости.       — Ну как? — спросил Ким Сынмин, его друг и коллега, потирая руки. Сынмин любил всё красивое: вино по бокалам правильной формы, салфетки, сложенные веером, тихую музыку, которую не замечаешь ушами, а чувствуешь позвоночником.       — Как в музее, — пожал плечами Феликс, поправляя манжету рубашки. Белая, тончайший египетский хлопок, брюки цвета слоновой кости, часы Patek Philippe на запястье — сияющий, лёгкий, как лебедь, и такой же непостижимо надменный. — Только в музее хотя бы интересно.       Он не любил такие места. Слишком много правил, слишком мало воздуха. И ещё эти взгляды персонала — вежливые, но цепкие, как у контролёров в метро. Феликс привык, чтобы на него смотрели с восхищением или завистью. Но не с оценивающим спокойствием.       Метрдотель — седовласый мужчина во фраке — проводил их к столику у окна. Окно выходило в небольшой внутренний дворик с фонтаном. Вода текла бесшумно, и казалось, что за стеклом — другая эпоха, где люди не спешили, где ужин длился три часа, а оскорблением мог быть неверно наклонённый бокал.       — Ваш официант сейчас подойдёт, — произнёс метрдотель с лёгким поклоном и исчез за бархатной портьерой.       Сынмин уже развернул меню — кожаная обложка, шёлковая закладка. Феликс не притронулся к своему. Он смотрел в зал. Полумрак, свечи в тяжёлых подсвечниках, белые скатерти, хрусталь, серебро. И люди — все в чёрном, все одинаково тихие, как рыбы в аквариуме.       — Говорят, здесь подают утку в медовом соусе, от которой умирают дважды, — мечтательно протянул Сынмин. — Первый раз от удовольствия, второй — от счёта.       — Если ты пригласил меня не ради утки, я обижусь.       — Я пригласил тебя, потому что у тебя день рождения через три дня, и я хочу сделать тебе подарок раньше, чтобы ты успел мне как следует поклониться.       Феликс усмехнулся. С Сынмином они дружили с университета, и эта дружба держалась на странном правиле: Феликс был резким, Сынмин — мягким; Феликс говорил то, что думает, Сынмин — то, что нужно. Идеальный тандем для работы на телевидении. Феликс вёл вечерние новости, Сынмин продюсировал. Вместе они сделали несколько громких расследований, и теперь Ли Феликса узнавали на улицах, а его лицо с чёткими веснушками на бледной коже и коротким блондинистым маллетом стало символом бескомпромиссной журналистики.       Бескомпромиссной. Сынмин иногда думал, что это просто синоним слова «невыносимый».       Официант появился через минуту. Бесшумно, как тень, но так, что его присутствие заполнило всё пространство вокруг стола. Феликс поднял глаза — и на мгновение забыл, как дышать.       Чёрные брюки идеальной стрелки, белая рубашка, светящаяся в полумраке, чёрная жилетка, облегающая торс так, что под тканью угадывалась каждая линия. Чёрная бабочка — завязанная идеально, ровно посередине. Лоферы на плоской подошве — без единой пылинки. Волосы чёрные, густые, уложены назад с таким количеством геля или воска, что казались лакированными — ни единого завитка, ни единого намёка на хаос. Губы пухлые, почти вызывающие для мужского лица. Глаза узкие, тёмные, с длинными ресницами — и такой взгляд, будто он видит вас насквозь, до костей, до самых постыдных мыслей, которые вы даже себе не признаёте.       — Добрый вечер, господа. Меня зовут Хван Хёнджин, я ваш официант сегодня.       Голос низкий, бархатистый, с лёгкой хрипотцой — будто он только что проснулся или только что пел в душе. Идеально вежливый. Ни на миллиметр больше, чем требуется.       — Что бы вы хотели выпить перед ужином?       Сынмин заказал белое вино, назвал сорт и год — Хёнджин кивнул с лёгким одобрением во взгляде, и это одобрение выглядело так, будто его удостаивали, а не просили. Феликс заказал воду. Минеральную. С газом.       — Лёд? Лимон? — уточнил Хёнджин, глядя на Феликса.       — Лёд и лимон, — ответил Феликс, чувствуя, как раздражается без всякой причины. Этот взгляд. Этот спокойный, ничего не выражающий, но при этом насмешливый взгляд. Ему показалось, или официант чуть заметно приподнял левую бровь?       — Сию минуту.       Хёнджин ушёл, и Феликс выдохнул.       — Что за тип? — спросил он у Сынмина, понизив голос.       — Официант как официант. Очень... профессиональный.       — У него рожа такая, будто он нас судит.       Сынмин рассмеялся: — Ты всегда так говоришь о людях, которые тебя не боятся.       — Он должен бояться. Он обслуживает.       — Он работает в ресторане, где средний чек — месячная зарплата учителя. Таких людей, Феликс, не пугает твоё лицо с обложки.       — Моё лицо — лицо человека, который может написать разгромную статью о месте, где подают пересолёную утку.       — Утку ты ещё не пробовал.       Вернулся Хёнджин. С подносом, на котором стояли два бокала для вина, графин с водой, лимон, лёд в серебряном ведёрце. Всё расставлено с ювелирной точностью: бокалы на расстоянии двух пальцев от края стола, салфетка повёрнута этикеткой к гостю, лёд звякнул, когда он опустил щипцы в стакан.       Феликс наблюдал. За руками. Длинные пальцы, чистые ногти, без колец. Вены едва заметны под тонкой кожей. Запястье в чёрных часах — скромнее, чем у Феликса, но тоже недешёвых.       — Вы готовы сделать заказ или предпочитаете подождать? — Хёнджин повернулся к Феликсу.       — Подождать, — отрезал Феликс. — Мы не в Макдоналдсе.       Сынмин поперхнулся вином. Хёнджин не моргнул. Только уголок его рта чуть-чуть, на долю секунды, дёрнулся вверх. Улыбка? Нет, скорее намёк на улыбку. Как у кота, который видит, что мышь храбрится, но не торопится её ловить.       — Разумеется. Я подойду через несколько минут.       Он ушёл. Плавно, бесшумно, с идеальной осанкой — позвоночник прямой, плечи расправлены, будто он нёс на голове невидимую корону. Феликс проследил за ним взглядом и поймал себя на том, что рассматривает его задницу в обтягивающих брюках.       — Чёрт, — пробормотал он себе под нос.       — Что? — не расслышал Сынмин.       — Ничего. Давай меню.       Он уткнулся в карту, но читал не строки. Он думал о том, почему его так задел этот официант. Дело было не в униформе, не в манерах, не в голосе. Дело было в том, как Хван Хёнджин смотрел. Как будто знал что-то о Феликсе, чего сам Феликс о себе не знал. Или знал, но отказывался признавать.       А ещё Феликс терпеть не мог, когда кто-то был спокойнее его. Когда кто-то не пытался ему понравиться. Когда кто-то выглядел так, будто ему всё равно, что о нём думает Ли Феликс, ведущий новостей, чьё лицо видел каждый второй житель страны.       — Он гей, — сказал Феликс вдруг.       Сынмин поднял бровь: — Кто?       — Официант.       — С чего ты взял?       — Такие бабочки не завязывают просто так.       Сынмин помолчал, потом улыбнулся в бокал: — Феликс, ты, конечно, журналист, но твои методы анализа иногда пугают.       — Я просто констатирую факт.       — И что тебя это волнует?       Феликс резко поднял голову. Веснушки на его лице будто стали ярче — от прилива крови к щекам.       — Меня это не волнует. Мне просто не нравится, когда такие, как он, лезут в дорогие рестораны и строят из себя аристократов. Должен знать своё место.       — Он не лезет, он работает.       — Вот именно. Работает. А ведёт себя как хозяин.       Сынмин хотел что-то сказать, но в этот момент Хёнджин вернулся. С блокнотом и ручкой — чёрной, стальной, дорогой. Феликс почувствовал, как затылок покрывается мурашками. Он снова смотрел. Этот взгляд — ленивый, прищуренный, с едва заметным блеском в глубине зрачков — говорил: «Я всё слышал. И мне всё равно».       — Вы выбрали? — спросил Хёнджин, обращаясь к Сынмину.       Сынмин перечислил закуски, утку, десерт. Хёнджин записывал, кивал, иногда уточнял — «соус отдельно?», «средняя прожарка?». Голос ровный, ни тени эмоций.       — А для вас? — Хёнджин перевёл взгляд на Феликса.       — То же самое.       — Вы уверены? Утка — блюдо достаточно жирное, если вы предпочитаете что-то более лёгкое, могу порекомендовать рыбу.       — Я сказал — то же самое.       — Как пожелаете.       И снова эта чёртова полуулыбка. Феликс готов был поклясться, что официант издевается. Не открыто, нет — в пределах правил. Но взгляд задержался на его губах на долю секунды дольше, чем следовало. И когда Хёнджин наклонялся, чтобы забрать меню, его палец — случайно? — скользнул по запястью Феликса. Лёгкое касание. Тёплое. Феликс отдёрнул руку, будто обжёгся.       — Простите, — бесстрастно сказал Хёнджин.       — Ничего.       Но это было не «ничего». Это было «я понял, что ты сделал, и мне это не нравится, и почему у меня вдруг участился пульс, и почему от твоего запаха — сандал, кожа и ещё что-то сладкое — у меня пересохло во рту?»       Хёнджин ушёл, а Сынмин смотрел на Феликса с растущим любопытством.       — Ты краснеешь.       — Это от свечей.       — От свечей не краснеют ушами.       Феликс провёл ладонью по уху. Горячее.       — Заткнись и пей своё вино.       Они сидели в тишине. В зале играла виолончель — живая музыка, одна девушка в чёрном платье. Свечи мерцали. Хрусталь переливался. Феликс смотрел на свои руки и думал о том, что он гомофоб. Честный, последовательный гомофоб. Не из религиозных соображений — ему было всё равно, кто с кем спит, пока это не касалось его лично. А касалось. Потому что в университете был случай. Один. Который он стёр из памяти, как грязное пятно с белой рубашки. После этого он решил: мужчины — только друзья. И точка.       Но сейчас, когда Хван Хёнджин снова появился в зале — нёс на вытянутой руке поднос с закусками, и свет от свечей падал на его лицо, высвечивая скулы и пухлые губы, — Феликс почувствовал то, чего не должен был чувствовать. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.       Желание.       Сырое, животное, неправильное.       Он стиснул зубы.       — Приятного аппетита, — сказал Хёнджин, расставляя тарелки. Его пальцы — опять эти пальцы — легко коснулись края тарелки Феликса, поворачивая её так, чтобы рисунок на фарфоре смотрел на гостя. Идеально. Безупречно. Бесяче.       — Спасибо, — буркнул Феликс.       Хёнджин встретился с ним глазами. В полумраке его зрачки расширились, и Феликс увидел там не насмешку. Что-то другое. Тёмное. Терпеливое.       — Наслаждайтесь, — произнёс Хёнджин тихо, почти шёпотом, и это слово прозвучало как обещание.       Или как угроза.

🍾

      Утка была восхитительной. Феликс ненавидел это признавать. Мясо таяло на языке, медовый соус обволакивал нёбо, а гарнир из карамелизированного цикория хрустел так, что эхо разносилось по всему залу. Но он не мог сосредоточиться на еде, потому что Хёнджин возникал рядом каждые десять минут. Не назойливо — вовремя. Когда бокал Сынмина пустел на треть, Хёнджин уже стоял рядом с новым графином. Когда Феликс отодвигал тарелку, показывая, что закончил, — тарелка исчезала быстрее, чем он успевал моргнуть.       И каждый раз — взгляд. Тот самый. Будто Хёнджин читал его мысли и находил их забавными.       — Он на тебя пялится, — заметил Сынмин, когда Хёнджин отошёл к барной стойке.       — Не пялится. Следит, чтобы мы не сбежали без чаевых.       — Чаевые в этом ресторане включены в счёт. Он следит за тобой. Лично за тобой.       — Тебе показалось.       — Феликс, я продюсер. Я вижу, когда человек смотрит в камеру, а когда — на объект съёмки. Он смотрит на тебя. Неотрывно. С того самого момента, как ты вошёл.       Феликс сделал глоток воды. Лёд уже растаял, лимон плавал в стакане безжизненной долькой.       — Может, он меня узнал.       — Может, ты ему нравишься.       — Я ему не нравлюсь. Я ему противен. Он гей, а я...       — А ты что?       Феликс замолчал. Он хотел сказать «а я нормальный», но слово застряло в горле. Потому что в тот момент, когда он поднял глаза, Хёнджин смотрел прямо на него. Через весь зал. Через мерцание свечей и тени других гостей. И выражение его лица изменилось. Исчезла вежливая маска, исчезла профессиональная отстранённость. Осталось что-то живое, горячее, почти агрессивное.       Он улыбнулся. Одними глазами. Опасной, медленной улыбкой, которая обещала не хороший сервис, а бессонную ночь.       Феликс отвернулся.       — Я заказал десерт? — спросил он у Сынмина.       — Ты заказал то же, что и я. А я заказал шоколадный фондан.       — Я передумал. Скажи ему, чтобы не приносил.       — Скажи сам.       — Ты мой друг.       — Ты большой мальчик.       Феликс сжал салфетку. Белая льняная ткань смялась под его пальцами. Он ненавидел, когда его загоняли в угол. И ненавидел, что этот официант — какой-то Хван Хёнджин, чьё имя он даже не хотел запоминать, — сумел вывести его из равновесия за полчаса.       — Подойдите, пожалуйста, — позвал Феликс, когда Хёнджин проходил мимо. Голос прозвучал резче, чем он планировал.       Хёнджин остановился. Повернулся. Весь — внимание, готовность, идеальная поза.       — Слушаю вас.       — Отмените десерт. Мой.       — Вы не хотите фондан?       — Не хочу.       — Могу предложить альтернативу. Сорбет из зелёного яблока — очень лёгкий, освежающий. Или тартар из маракуйи с мятой.       — Я сказал — не хочу десерта.       — Понимаю. Однако у нас есть правило: гость не должен уходить голодным. Вы почти не притронулись к утке.       Феликс поднял голову. Хёнджин стоял слишком близко. Так близко, что можно было разглядеть родинку под его левым глазом — крошечную, тёмную. И то, как пульсирует жилка на шее.       — Это вас не касается, — процедил Феликс. — Я плачу за то, что заказал. А что я ем — моё дело.       — Безусловно. — Хёнджин не моргнул. — Я всего лишь забочусь о репутации ресторана.       — Репутации? — Феликс усмехнулся. — У вас тут не ресторан, а кукольный театр. Все ходят на цыпочках, шепчутся, боятся вилку не с той стороны положить. И персонал... — он сделал паузу, глядя прямо в эти узкие, тёмные глаза, — ...персонал воображает себя выше гостей.       Сынмин закашлялся. Соседний столик обернулся.       Хёнджин не изменил лица. Только руки — те самые красивые, длинные руки — слегка напряглись. Но голос остался спокойным:       — Прошу прощения, если у вас сложилось такое впечатление. Я могу принести счёт в любое время.       — Несите. Сейчас.       — Феликс, — прошептал Сынмин, — что ты делаешь?       — Ухожу.       — Мы не закончили.       — А я закончил.       Хёнджин поклонился — ровно настолько, насколько требовал этикет, не больше. И ушёл. Феликс смотрел ему вслед и чувствовал, как дрожат пальцы. Злость. Только злость. Не страх. Не возбуждение. Злость.       Через минуту Хёнджин вернулся с папкой для счёта — кожаной, тиснёной золотом. Протянул Феликсу. Тот взял, не глядя, сунул в папку карту. Хёнджин ждал, пока терминал обработает платеж. Молчание было тяжёлым, как штора в бархатном зале.       — Желаете вызвать такси? — спросил Хёнджин, возвращая карту.       — Я на машине.       — Тогда счастливого пути.       Снова взгляд. На этот раз — дольше, чем нужно. Феликс почувствовал, как под кожей расползается жар. Он резко встал, чуть не опрокинув бокал. Сынмин подхватил его за локоть.       — Пойдём, — сказал Сынмин тихо. — Пойдём, герой.       Они двинулись к выходу. Феликс не оборачивался. Но слышал шаги позади — мягкие, уверенные. Хёнджин провожал их до двери. Как того требовали правила.       У самой двери, когда Сынмин уже вышел на улицу, Хёнджин вдруг заговорил — так тихо, чтобы никто не слышал, кроме Феликса:       — Господин Ли.       Феликс замер. Он не называл ему свою фамилию.       — Что?       — Вы уронили.       Хёнджин протянул руку. На его ладони лежал платок Феликса — белый, с монограммой LF. Когда он выпал? Феликс не заметил. Он протянул руку, чтобы взять, но Хёнджин не отпустил. На секунду их пальцы встретились. Хёнджин сжал — едва ощутимо, но настойчиво. И произнёс:       — Вы очень красиво краснеете. Даже веснушки становятся ярче.       Феликс вырвал платок.       — Пошёл вон, — прошипел он, но это прозвучало не как оскорбление, а как мольба.       Хёнджин улыбнулся. Впервые по-настоящему. Открыто. Пухлые губы раздвинулись, показав ровные белые зубы. Улыбка была прекрасной и пугающей одновременно.       — Спокойной ночи, господин Ли. Надеюсь, мы ещё увидимся.       Он придержал дверь, и Феликс вылетел на улицу, как пробка из шампанского. Сынмин ждал у машины.       — Что он тебе сказал? — спросил Сынмин.       — Ничего. Поехали.       Они сели в автомобиль. Феликс включил зажигание, но не тронулся с места. Смотрел на тёмное окно ресторана. За стеклом мелькнула тень — высокая, прямая, с идеальной осанкой.       — Ты дрожишь, — заметил Сынмин.       — Холодно.       — На улице двадцать два градуса.       — Заткнись, Сынмин.       Он нажал на газ. Машина рванула с места, и ресторан «À la Folie» остался позади — маленькая чёрная табличка с золотой гравировкой, дверь с львиной головой, официант с пухлыми губами, который смотрел так, будто знал, что Феликс будет думать о нём всю ночь.       И он будет.

🍾

      В ту ночь Феликс не спал.       Он лежал на спине в своей огромной кровати — бельё из эфиопского хлопка, подушки с наполнителем из лебяжьего пуха, прохладный воздух из кондиционера — и смотрел в потолок. В голове крутилась одна и та же картинка: узкие глаза, пухлые губы, лёгкая полуулыбка, пальцы, сжимающие его запястье. И голос: «Вы очень красиво краснеете».       — Идиот, — сказал Феликс пустой комнате.       Он перевернулся на бок. Потом на живот. Потом снова на спину. Тело было горячим, беспокойным, и низ живота ныло тупой, знакомой болью, которую он обычно утолял быстро и без фантазий — просто чтобы сбросить напряжение. Но сегодня даже мысль о том, чтобы прикоснуться к себе, вызывала отвращение. Потому что он знал: если он начнёт, то будет думать о нём. О Хване. О том, как тот наклоняется над столом, и бабочка чуть сползает набок, открывая кадык. О том, как пахнет его кожа — сандал, кожа, сладкий табак.       — Нет, — сказал Феликс вслух. — Нет. Нет. Нет.       Он встал, прошёл на кухню, выпил стакан холодной воды. Зачем-то открыл ноутбук. Набрал в поиске: «ресторан À la Folie». Выпал сайт — чёрный фон, золотые буквы, фотографии интерьера. В разделе «Команда» — лица поваров, метрдотеля, сомелье. Официантов не было. Конечно. Кто будет вывешивать официантов?       Феликс закрыл ноутбук. Сходил в душ. Стоял под ледяной водой, пока кожа не посинела. Вышел, вытерся, лёг обратно.       И всё равно думал.       Наутро он пришёл на работу с синяками под глазами. Сынмин, уже сидевший в монтажной с чашкой кофе, присвистнул:       — Ты выглядишь как персонаж хоррора.       — Доброе утро.       — Не спал?       — Спал.       — Врёшь. Веснушки какие-то бледные. Когда ты не высыпаешься, веснушки бледнеют. Я заметил.       — Ты заметил слишком много.       Сынмин пододвинул к нему вторую чашку. Феликс взял, обжёгся, не почувствовал.       — Слушай, — начал Сынмин осторожно, — если тебя так задел тот официант, может, сходим туда ещё раз? Ну, чтобы ты доказал сам себе, что он тебе безразличен.       — Он мне безразличен.       — Ага. Поэтому ты похож на зомби.       Феликс допил кофе залпом. Поставил чашку с глухим стуком.       — Я занят. У меня расследование по контрабанде произведений искусства. Мне не до... этого.       — Как скажешь.       Сынмин ушёл в аппаратную. Феликс остался один в своём кабинете — панорамное окно, вид на Сеул, стол из стекла и металла, на стене — три премии за лучший репортаж года. Он сел в кресло, открыл папку с документами. Цифры. Факты. Даты. Он любил цифры — они были честными. В отличие от тел, которые предавали разум.       К вечеру он понял, что не прочитал ни одной страницы. Все мысли сворачивали к одному и тому же: чёрная бабочка, пухлые губы, голос с хрипотцой. Он взял телефон. Набрал Сынмина.       — Ты ещё хочешь в тот ресторан? — спросил он без приветствия.       Сынмин помолчал. Потом тихо рассмеялся.       — Заехать за тобой в семь?       — В семь тридцать.       Он положил трубку и почувствовал, как внутри разливается что-то горячее и липкое. Не злость. Нет. Предвкушение.       «Ты идиот, Ли Феликс, — сказал он себе. — Ты гомофоб. Ты не можешь хотеть мужчину».       Но тело уже не слушалось доводов разума.

🍾

      Они вошли в «À la Folie» ровно в семь тридцать. Тот же полумрак, те же лилии, та же виолончель. Метрдотель узнал их — или сделал вид — и провёл к другому столику, в углу, у стены, где было ещё темнее и интимнее.       — Тот же официант? — спросил Сынмин у метрдотеля.       — Если вы хотите Хёнджина, я его позову.       «Хёнджин». Феликс ненавидел, как это имя звучит. Слишком мягко. Слишком красиво.       — Не надо, — сказал Феликс.       — Да, пожалуйста, — сказал Сынмин одновременно.       Метрдотель улыбнулся той непроницаемой улыбкой, которой улыбаются все в этом ресторане, и удалился.       — Зачем ты это сделал? — прошипел Феликс.       — Затем, что ты заслуживаешь столкнуться со своим страхом лицом к лицу.       — Это не страх.       — А что?       — Отвращение.       — Отвращение не заставляет человека возвращаться в ресторан через день после скандала.       Феликс не успел ответить, потому что появился Хёнджин.       Сегодня он был таким же — чёрные брюки, белая рубашка, чёрная жилетка, бабочка. Волосы снова зализаны назад, ни единого завитка. Но в глазах — что-то новое. Блеск. Удовольствие. Как у кота, который увидел, что мышка вернулась в ту же самую мышеловку.       — Добрый вечер, господа, — произнёс он. — Рад видеть вас снова.       — Да, мы... — начал Сынмин.       — Не тебя, — перебил Хёнджин, глядя на Феликса. — Тебя.       Тишина повисла на три удара сердца.       — Что вы будете сегодня? — продолжил Хёнджин, как ни в чём не бывало, открывая меню перед Феликсом.       Феликс смотрел на его руки. На длинные пальцы, которые вчера сжимали его запястье. На чисто выбритое запястье, где под тонкой кожей пульсировала голубая вена.       — Я буду то же, что и вчера, — сказал Феликс. — Только доесть.       — Утку?       — Да.       — Вы вчера почти не ели. Я заметил.       — Вы слишком много замечаете.       — Это моя работа.       Хёнджин ушёл за заказом, а Феликс выдохнул. Сынмин сидел с таким видом, будто смотрел лучший сериал в своей жизни.       — Он флиртует с тобой, — сказал Сынмин.       — Он провоцирует меня.       — Это одно и то же.       Феликс хотел возразить, но в этот момент Хёнджин вернулся с водой — минеральной, с газом, льдом и лимоном. Поставил стакан точно перед Феликсом. И, пока Сынмин рассматривал винные карты, Хёнджин наклонился к уху Феликса так близко, что горячее дыхание обожгло кожу:       — Вы сегодня ещё красивее, чем вчера. Бессонница вам идёт.       Феликс дёрнулся. Локоть задел стакан. Вода пролилась на скатерть, на брюки Феликса, на пол.       — Ах, чёрт!       — Не волнуйтесь, — Хёнджин уже был с салфеткой. Быстро, ловко промокнул скатерть, затем — совершенно естественно, совершенно профессионально — провёл салфеткой по бедру Феликса. Чуть выше колена. Чуть дольше, чем нужно.       Феликс замер. Сквозь тонкую ткань брюк он чувствовал тепло — от воды? от руки? — и давление. Хёнджин убрал салфетку.       — Простите за неловкость, — сказал он с идеальной вежливостью. — Я принесу новую скатерть.       Он ушёл, а Сынмин посмотрел на Феликса с выражением «я всё видел».       — Он тебя лапал.       — Он вытирал воду.       — Он вытирал твоё бедро. В течение пяти секунд. При этом смотрел тебе в глаза.       — Ты параноик.       — Ты мокрый.       Феликс посмотрел вниз. Брюки действительно промокли, и ткань облепила ногу, обозначая каждую линию. Он скрестил ноги под столом.       — Принесите мне что-нибудь выпить, — попросил он, когда Хёнджин вернулся со свежей скатертью. — Что-нибудь крепкое.       — Виски? Бурбон? Коньяк?       — Всё равно.       — Я принесу односолодовый. Двенадцатилетний. Вам понравится.       — Откуда вы знаете, что мне понравится?       Хёнджин склонил голову — жест, похожий на поклон.       — Я наблюдательный.       Он ушёл, и Феликс остался сидеть с мыслью, что попал в ловушку. Что этот человек — Хван Хёнджин, официант с телом танцора и глазами хищника — уже выиграл эту партию, даже не начав играть.       Но Феликс не умел проигрывать.

🍾

      Виски был тёплым, терпким, с нотами дыма и мёда. Феликс сделал глоток и почувствовал, как алкоголь растекается по телу, ослабляя узлы, которые он так старательно завязывал последние двадцать четыре часа.       Сынмин рассказывал о новом проекте — документальном фильме о подпольных аукционах. Феликс кивал, но не слушал. Он следил за Хёнджином, который обслуживал соседний столик — пожилую пару, говорившую по-французски. Хёнджин говорил с ними по-французски. Бегло, с идеальным произношением, с тем же бархатным тембром. Пожилая дама рассмеялась его шутке. Феликс стиснул зубы.       — Ты слюну пускаешь, — заметил Сынмин.       — Я пью виски.       — Ты пьёшь виски и смотришь на его задницу.       — Не смотрю.       — Смотришь. И она тебе нравится.       — Сынмин, если ты не заткнёшься, я уйду.       — Не уйдёшь. Ты не доел утку.       Утку принесли через десять минут. Хёнджин поставил тарелку перед Феликсом с тем же ритуалом — повернул рисунком к гостю, поправил салфетку, чуть коснулся пальцами его руки. Случайно. Или нет.       — Приятного аппетита, господин Ли.       — Спасибо, господин Хван.       Они впервые обменялись фамилиями — не как официант и гость, а как люди. Хёнджин улыбнулся краем рта и отошёл.       Феликс ел медленно, почти не чувствуя вкуса. Он думал о том, что Хёнджин, вероятно, закончит смену поздно. Что в одиннадцать ресторан закрывается. Что персонал уходит чёрным ходом.       — Сынмин, — сказал он, когда они дошли до десерта, — мне нужно в туалет.       — Ты знаешь, где он.       — Побуду один.       — Как скажешь.       Феликс встал. Хёнджин, стоявший у барной стойки, проводил его взглядом. Феликс направился не в туалет. Он направился к служебному выходу, который заметил ещё в прошлый раз — неприметная дверь за портьерой, с табличкой «Только для персонала».       Он ждал там. В узком коридоре, пахнущем моющим средством и кофе. Ждал пятнадцать минут, прислонившись к стене и слушая, как бьётся сердце — слишком громко, слишком быстро.       Дверь открылась.       Хёнджин вышел. Без подноса, без блокнота, но в той же униформе. Бабочка чуть ослаблена, верхняя пуговица рубашки расстёгнута — видна ключица, гладкая кожа, тень от кадыка.       Он не удивился, увидев Феликса.       — Я знал, что вы придёте, — сказал он тихо.       — Откуда?       — Вы не умеете проигрывать, господин Ли. Я прочитал вашу статью о коррупции в мэрии. Вы там всех разнесли.       — Вы читаете мои статьи?       — Читаю. И смотрю ваши репортажи. Вы очень убедительны, когда злитесь.       Хёнджин шагнул ближе. Феликс отступил на шаг — и упёрся спиной в стену.       — Чего вы хотите? — спросил Феликс, стараясь, чтобы голос не дрожал.       — Вы пришли ко мне. Не я к вам. Так что спросите себя: чего хотите вы?       — Я ничего не хочу.       — Тогда зачем вы здесь?       Хёнджин сделал ещё шаг. Теперь между ними было не больше вытянутой руки. Феликс чувствовал его запах — сандал, кожа, сладкий табак. И тепло. Столько тепла, что стена за спиной стала холодной в сравнении.       — Я хочу, чтобы вы прекратили... — Феликс запнулся. — ...прекратили смотреть на меня так.       — Как?       — Как на... как на десерт.       Хёнджин рассмеялся — тихо, горлом.       — Вы не десерт. Десерт съедают и забывают. А вы... — он поднял руку и кончиками пальцев провёл по щеке Феликса, от скулы до подбородка, — вы тот случай, когда официант готов украсть блюдо с кухни, даже если его уволят.       Феликс должен был оттолкнуть его. Должен был закричать, ударить, уйти. Вместо этого он закрыл глаза.       — Это неправильно, — прошептал он.       — Что именно?       — Я не... я не должен этого хотеть.       — Но вы хотите.       Это был не вопрос.       Хёнджин взял его за подбородок — двумя пальцами, нежно, но твёрдо. Поднял голову. Феликс открыл глаза. В полумраке коридора лицо Хёнджина казалось вырезанным из слоновой кости — идеальные скулы, пухлые губы, узкие глаза, в которых горел тёмный, голодный огонь.       — Я поцелую вас, — сказал Хёнджин. — Если вы позволите.       Феликс не ответил. Не мог. Горло сжалось.       Хёнджин наклонился. Медленно. Так медленно, что Феликс успел передумать сто раз и ни одного. Губы коснулись его губ — сначала просто прижались, пробуя, спрашивая. Мягкие, горячие, чуть влажные от виски, который Хёнджин пил на бэк-офисе. Феликс не отвечал. Стоял как статуя, чувствуя, как дрожат колени.       Тогда Хёнджин взял его лицо в обе ладони и поцеловал снова. Глубже. С нажимом. Язык скользнул между губ Феликса, и это было так неправильно, так запрещённо, что у Феликса потемнело в глазах.       Он застонал. Первый звук, который издал за всю эту встречу. Слабый, срывающийся.       Хёнджин отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо.       — Вот так, — прошептал он. — Вот так ты и должен звучать.       «Ты». Не «вы».       Феликс схватил его за жилетку — обеими руками, смяв ткань. Притянул к себе. Поцеловал сам — грубо, неумело, кусаясь. Хёнджин позволил. Откинул голову, принимая эти укусы, и тихо засмеялся.       — Веснушки, — сказал он между поцелуями. — Я хочу их все пересчитать. Потом.       — Где? — выдохнул Феликс. — Здесь нельзя.       — У меня съёмная квартира. Десять минут на такси.       — А ресторан?       — У меня перерыв. Я сказал, что плохо себя чувствую.       — Ты всё спланировал.       — С того момента, как ты вошёл в первый раз.       Феликс посмотрел в его глаза. Тёмные, бездонные. И увидел там не насмешку. Увидел ожидание. Терпеливое, голодное ожидание человека, который знал, что эта ночь наступит.       — Поехали, — сказал Феликс.       И они вышли через чёрный ход — в ночной Сеул, к припаркованному такси, в неизвестность, которая пахла сандалом, виски и концом всего, во что Феликс верил о себе.

🍾

      Квартира Хёнджина оказалась маленькой, но идеальной. Белые стены, чёрная кожаная мебель, книжные полки от пола до потолка — стихи, философия, кулинарные книги. Ни пылинки. Даже медные кастрюли на кухне висели ровным строем. Феликс подумал: «Перфекционист». И внутри что-то дрогнуло.       — Раздевайся, — сказал Хёнджин, закрывая дверь.       Феликс замер у порога. Горло пересохло.       — Что?       — Ты меня слышал.       Хёнджин снял бабочку — медленно, почти лениво — и положил на тумбу. Расстегнул жилетку. Плечи под белой рубашкой оказались шире, чем казалось в полумраке ресторана.       — Я не собираюсь… — начал Феликс.       — Собираешься. — Хёнджин подошёл вплотную, уперев его спиной в дверь. — Ты хотел этого всю неделю. Не ври себе.       Он расстегнул пуговицу на рубашке Феликса. Вторую. Третью. Феликс не сопротивлялся. Стоял, глядя куда-то в сторону — на книжные корешки, на французские названия.       — Ты дрожишь, — сказал Хёнджин, стягивая с него рубашку.       — Холодно.       — Врёшь.       Хёнджин провёл ладонями по его груди — от ключиц до живота. Пальцы нащупали шрам от аппендицита, родинку у пупка, дорожку светлых волос ниже пояса.       — Ты красивее, чем я думал, — сказал Хёнджин. — А я думал много.       — Хван…       — Хёнджин. Называй меня Хёнджином.       Он опустился на колени прямо на паркет. Расстегнул ремень Феликса. Пуговицу. Молнию. Брюки упали к лодыжкам. Феликс остался в одних боксерах — тёмно-серых, облегающих, с влажным пятном спереди.       — Уже натекло, — усмехнулся Хёнджин, глядя на это пятно. — А говоришь, не хотел.       — Заткнись, — выдохнул Феликс, но в голосе не было злости.       Хёнджин стянул с него боксеры. Член Феликса выскочил наружу — твёрдый, влажный на головке, с голубыми венами, вздувшимися от прилива крови. Хёнджин не отвёл глаз. Смотрел как на произведение искусства — с голодом и благоговением одновременно.       — Идеальный, — сказал он.       И взял в рот.       Феликс вскрикнул. Не от боли — от неожиданности и от того, насколько это было правильно. Рот Хёнджина оказался горячим, влажным, умелым. Язык обводил головку, скользил по венам, давил на уздечку. Хёнджин сосал медленно, смакуя, иногда мычал — и от этих вибраций у Феликса подкашивались колени.       — Чёрт… — простонал Феликс, вцепившись в чёрные волосы. Волосы оказались мягкими, несмотря на гель — живыми, податливыми.       Хёнджин оторвался на секунду, лизнул член от основания до кончика и выдохнул:       — Ты невероятно вкусный. Солёный, немного сладкий. Я хочу тебя всего.       Он заглотил член целиком — до самого корня, носом уткнувшись в лобок Феликса. Феликс застонал так громко, что, наверное, соседи могли бы услышать. Хёнджин двигал головой вверх-вниз, ритмично, глубоко, иногда задерживаясь на головке и играя языком. Феликс чувствовал, как оргазм накатывает где-то в пояснице, горячей волной.       — Остановись, — прохрипел он. — Я сейчас…       Хёнджин не остановился. Наоборот, ускорился. И застонал сам — низко, вибрируя, от чего член Феликса чуть не разорвало. Феликс кончил ему прямо в рот — резко, судорожно, с выкриком, похожим на «Хёнджин!». Кончил долго, несколько спазмов подряд, чувствуя, как Хёнджин глотает, не отрываясь, и смотрит снизу вверх своими узкими тёмными глазами.       Когда последняя капля стекла по языку, Хёнджин аккуратно облизал головку и поднялся. Губы блестели, подбородок был мокрым.       — Проглотил, — выдохнул Феликс, сползая по стене на пол. Ноги не держали.       — А ты думал, я выплюну? — Хёнджин сел рядом, провёл рукой по его взмокшей спине. — Расслабься. Это только начало.       Он помог Феликсу подняться и повёл в спальню. Кровать была застелена чёрным шёлком. На тумбочке — бутылочка смазки и пачка презервативов. Всё приготовлено заранее.       — Ты ожидал, что я приду, — сказал Феликс.       — Я надеялся. Каждый вечер.       Хёнджин снял рубашку. Торс оказался рельефным — грудные мышцы, пресс, дорожка тёмных волос, уходящая под брюки. И маленькая татуировка чёрной бабочки на левом боку. Феликс усмехнулся сквозь всё ещё дрожащие губы.       — У тебя бабочка на боку.       — Я официант. Это профессиональное.       — Ты ненормальный.       — А ты веснушчатый красавчик, который сейчас ляжет на эту кровать и позволит мне любить себя так, что ты забудешь, как тебя зовут.       Феликс лёг. Шёлк был прохладным, липнул к потной коже. Хёнджин навис сверху, поцеловал его — глубоко, языком, со вкусом собственной спермы. Феликс застонал в поцелуй и раздвинул ноги сам. Без стеснения. Впервые в жизни.       — Хороший мальчик, — шепнул Хёнджин. — Сейчас я буду тебя растягивать. Будет странно сначала, потом — очень хорошо. Скажешь «стоп» — остановлюсь.       — Не скажу.       — Вот и умница.       Хёнджин выдавил на пальцы щедрую каплю смазки. Опустился между ног Феликса, развёл его ягодицы. Феликс зажмурился, когда прохладный палец коснулся ануса.       — Открой глаза, — тихо сказал Хёнджин. — Смотри на меня.       Феликс открыл. Хёнджин медленно, круговыми движениями, ввёл один палец. Феликс вцепился в простыни. Ощущение было чужим — тесно, жарко, немного больно. Но Хёнджин не торопился. Ждал, шептал: «Дыши. Выдохни. Расслабься, это не враг».       — Легко тебе говорить, — прошептал Феликс.       — А я знаю, что говорю. Я принимал в себя членов и побольше твоего.       — Хвастун.       — Делюсь опытом.       Второй палец. Феликс зашипел, но не дёрнулся. Хёнджин двигал пальцами внутри — раздвигал, искал, массировал. И нашёл. Ту самую точку.       Феликс выгнулся дугой, закричав от неожиданности. Перед глазами поплыли звёзды. Член снова встал колом, хотя он только что кончал.       — Что это… — простонал он.       — Простата, — улыбнулся Хёнджин, надавив снова. — Твой центр удовольствия. Никто до меня туда не добирался?       — Никто.       — А теперь добирается.       Третий палец. Феликс уже не шипел — он плавился. Хёнджин растягивал его терпеливо, методично, с любовью к деталям. Феликс чувствовал, как его тело раскрывается, привыкает, начинает требовать больше.       — Хватит, — попросил он. — Пожалуйста. Я готов.       — Ты уверен?       — Да.       Хёнджин надел презерватив. Феликс видел, как его член — длинный, толстый, с набухшей головкой и вздутыми венами — входит в латекс. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Страшно было до дрожи. Но Хёнджин навис над ним, поцеловал в лоб, в щёки, в каждую веснушку.       — Смотри на меня, — повторил он. — Только на меня.       Он вошёл. Медленно. По сантиметру. Феликс закричал — не от боли, хотя было больно, а от того, как это было полно. Член Хёнджина заполнил его целиком, растянул до предела, толкнулся в простату с первого же движения. Феликс обхватил его ногами за талию, вцепился ногтями в спину.       — Всё? — спросил Хёнджин, замерший внутри.       — Всё. Двигайся.       Хёнджин двинулся. Плавно, глубоко, не выходя до конца. Каждый толчок отзывался во всём теле Феликса — от пальцев ног до макушки. Он ловил ртом воздух, стонал, не сдерживаясь, плакал — слёзы текли по вискам, смешиваясь с потом.       — Быстрее, — попросил он.       — Нет.       — Почему?       — Потому что я хочу, чтобы ты запомнил это. Каждый миллиметр. Каждый звук. Чтобы потом, когда ты будешь вспоминать эту ночь, ты помнил, как медленно я тебя брал.       — Ты сука, — выдохнул Феликс, и это прозвучало почти ласково.       Хёнджин улыбнулся. И ускорился сам, без команды. Ритм стал жёстче, глубже. Кровать заскрипела и ударилась о стену. Феликс уже не мог говорить — только стонать на каждом выдохе. Член Хёнджина ходил в нём как поршень, выскальзывая почти полностью и снова входя до основания.       — Я сейчас кончу, — выдохнул Феликс.       — Не смей. Без меня.       — Не могу держать.       — Сдержи. Смотри на меня. Смотри, как я трахаю твою красивую задницу.       Феликс посмотрел. Хёнджин был прекрасен — потный, с разметавшимися чёрными волосами, с полузакрытыми глазами, с пухлыми губами, которые шептали что-то грязное и ласковое одновременно. Он кончил первым — с низким, рычащим стоном, вжимаясь в Феликса до самых яиц, замирая и пульсируя внутри. Феликс почувствовал, как презерватив наполняется горячей жидкостью.       — А теперь ты, — сказал Хёнджин, выходя.       Он быстро стянул презерватив, завязал, кинул в сторону. Член у него всё ещё был твёрдым, головка блестела от смазки. Феликс потянулся к себе, чтобы дрочить, но Хёнджин перехватил его руку.       — Нет. Я хочу кончить тебе на лицо.       Феликс замер. Глаза расширились.       — Чего?       — На твои веснушки. Лежи.       Феликс лёг. Хёнджин навис над ним, быстро двигая рукой по своему члену. Феликс смотрел, как вены вздуваются, как головка темнеет, как Хёнджин закусывает губу. Это было грязно, неправильно, возбуждающе до тошноты.       — Закрой глаза, — тихо скомандовал Хёнджин. — Чтобы не попало.       Феликс послушно зажмурился. Хёнджин застонал — громко, с хрипотцой — и кончил. Первая струя попала на щёку, прямо на россыпь веснушек. Вторая — на подбородок и губы. Третья — на лоб, в волосы. Феликс чувствовал вкус — солёный, чуть сладковатый, тёплый. Кончилось всё на шее и ключицах.       Он лежал, забрызганный спермой, с зажмуренными глазами. И вдруг почувствовал, как что-то мягкое и прохладное коснулось его лица.       — Не открывай пока, — сказал Хёнджин.       Салфетка. Настоящая, тканевая, не бумажная. Хёнджин вытирал его лицо — аккуратно, медленно, промокающими движениями. Сначала вокруг глаз — бережно, чтобы ни капли не попало. Потом лоб, потом щёки. Феликс слышал его дыхание — ровное, сосредоточенное.       — Всё, чисто, — прошептал Хёнджин. — Можешь открывать.       Феликс открыл глаза. На его лице ещё оставалась влажная дорожка на скуле и липкое пятно у уголка губ. Хёнджин отложил салфетку в сторону.       — Но не всё же вытирать, — сказал он с лёгкой улыбкой.       Он поднёс большой палец к щеке Феликса — туда, где на веснушках ещё блестела белесая капля. Провёл медленно, размазывая сперму по скуле, по выступающей косточке, почти до уха. Феликс замер под этим прикосновением — нежным и грязным одновременно. Кожа горела.       — Смотри на меня, — велел Хёнджин.       Феликс посмотрел. Хёнджин поднёс палец — мокрый, липкий, пахнущий им обоими — к губам Феликса.       — Открой рот.       Феликс не стал спорить. Губы разомкнулись сами. Хёнджин засунул палец ему в рот — медленно, до второй фаланги. Феликс ощутил вкус — солёный, терпкий, свой и чужой одновременно. Он облизал палец не думая. Языком обвёл подушечку, втянул в себя остатки. Хёнджин смотрел на это с полуприкрытыми глазами, и его член дёрнулся снова.       — Хороший мальчик, — выдохнул Хёнджин, вынимая палец.       Феликс облизнул губы. Веснушки на щеке всё ещё блестели от размазанной спермы.       — Ну что, господин журналист, — сказал Хёнджин, проводя большим пальцем по другой щеке Феликса — на этот раз просто так, нежно. — Всё ещё гомофоб?       Феликс усмехнулся. И ответил хрипло:       — Пошёл ты, Хван.       — А вот не пошёл. Я останусь.       Хёнджин лёг рядом, притянул Феликса к себе. Ли уткнулся носом ему в шею — пахло сандалом, кожей, сексом и немного хлопком от салфетки. На его щеке ещё оставалось липкое пятно, но ему было всё равно.       — В следующий раз, — пробормотал Феликс уже засыпая, — я буду сверху.       — Посмотрим, — прошептал Хёнджин в его волосы. — Посмотрим, веснушка.