Как Pepero

***

— Ну и с кем тебе больше понравилось, с Сынмином или Чанбином? О, да-а-а… Феликс ждал этого вопроса. Если что, они всё ещё в машине и речь всё ещё про сучий пеперо. Водитель прикидывается ветошью и мечтает срастись с обивкой сиденья, а Хёнджин делает максимально незаинтересованный вид — огни ночного города это ж так увлекательно, да? Гораздо увлекательнее того, что Феликс шепчет ему в ухо, слегка наклонившись и задевая кончиками прядей его оголённую шею. — Больше всего мне понравилась твоя реакция… Хёнджин продолжает смотреть в окно, на лице — застывшая маска глубокого похуизма. Ох, милый, плакала по тебе киноиндустрия. Только ладонь шуршит по штанине, съезжает на кожу сидения и совершенно, блять, неочевидно нашаривает что-то. Ладно, Феликс не изверг, готов и подыграть. Сам же напрашивался. Пальцы чуть смещаются вправо, указательный задевает ребро чужой ладони — я здесь. От силы, с которой сжимают его кисть, аж суставы хрустят. Но Феликс не жалуется — это примерно тот эффект, на который он и рассчитывал. Он только тянет воздух сквозь стиснутые зубы и вслушивается в тихий рокот голоса. Почти грозно, если бы не эти его любимые шипяще-мурчащие: — Трахну тебя прямо в прихожей, даже штаны спустить не дам… — А в штаны? Да, Феликс не успел сохраниться на выходе из гримёрки. Но видеть, как взблёскивают каким-то миксом из злости и похоти глаза Хёнджина — ради такого и помереть не жалко. *** — Что прямо та… Слова встают поперёк глотки, как лёд в устье реки по весне. Зазубринами оборванных окончаний режут гортань. Хёнджин припечатывает его к входной двери и бряцает замком. В прихожей темно, только тусклый свет из окон гостиной, что ползёт серой дымкой по паркету и едва ли освещает хоть что-то. Но Феликсу хватает — глаза Хёнджина в темноте почти полыхают. Какой же сладкий коктейль из удушающей ревности, бушующей страсти и хуёво прикрытого первородного желания. Он изучает взглядом лицо и едва сдерживает себя. Смелее, парень, ты в тачке грозился выебать, а сейчас чего? Теряешься? Кончик носа тычется под скулу, куда-то в щёку. Дыхание тяжёлое, сиплое. Сердце за ветровкой колошматит так, что ещё удар и вывалится прямо во внутренний нагрудный карман. Феликс вжикает чужой молнией и прикладывает ладони к рёбрам. Горячий как печка и дурной как… как и восемь лет назад. Когда было ещё совсем стрёмно признаться себе, что… — Ёнбок-и, я тебя так люблю, что думал микрофон там сожру от злости. Укол совести как ножом в печень. Феликс сминает гармошкой тонкий хлопок футболки. Целует пылающие румянцем щёки и жмётся ближе. Хёнджин большой и глупый, и так легко ведётся на всякую чушь. Например, на его акцент и веснушки. И на то, что Феликсу вообще весь этот фансервис по приколу. — Ты единственный, с кем я хочу играть в это сраное пеперо. Феликс оставляет честность между короткими поцелуями и тянется правой к ширинке, пока Хёнджин пыхтит что-то нечленораздельное вроде Я тоже. Конечно, он тоже. Кто бы сомневался. Пальцы легко расправляются с пуговицей и молнией, Феликс подхватывает зубами нижнюю губу — всё ещё немного оттопыренную обиженно. Легонько оттягивает и целует. Член Хёнджина за тканью боксеров уже порядочно стоит, будто наготове, ждёт команды. Феликс не удерживает улыбки, ласковый смешок в чужой рот — как жвачку передать в поцелуе. Хёнджин ответно тоже смеётся и толкается бёдрами в его ладонь. Собственный голос прокатывается хриплым рокотом по тёмной прихожей: — Поиграем? Джинни и правда балбес, пялится на него озадаченно, моргает. На серьёзных щах выдаёт: — Так у нас пеперо нет… Пальцы наглаживают стояк через тряпку, а Феликс недвусмысленно ведёт бровями. Хочется пошутить несмешно, из серии а в штанах у тебя что, дубина? Но вместо этого Феликс почти играет словами, запуская калейдоскоп картинок под чернявой копной: — У нас осталась та съедобная смазка. Давно хотел попробовать в клубничной глазури…

***

Путь в спальню через душ — общий и без лишних прелюдий, смыть пот и освежиться. Вопрос, как они оба ещё стоят на ногах после четырёхчасового выступления, как и ответ на него — валится на пол вместе с двумя махровыми полотенцами почти синхронно. Хёнджин — распластанная по постели звезда, чернь волос, что дополняет узоры на наволочках, и разлитый сироп из гласных: — Чур я снизу… Как быстро иссяк чужой запал! В следующий раз Феликс будет откусывать палочку печенья ещё медленнее и в конце непременно коснётся губами. Чтоб на топливе из ревности эта ленивая задница не только на бис отплясать смог, но и угрозы свои был в силах осуществить. Но для начала сойдёт и так, позже можно будет напомнить про тот поцелуйный паровозик с прошлой недели… Нет, Феликс не сука, просто, зря он что ли с самого утра с этой блядской пробкой в заднице ходит? Он был готов и сразу после концерта в гримёрке, но кое-кто был так зол, что буквально силой утащил его на выход. Впрочем, будто не так уж и плохо. Несколько ящиков тумбы, пузырёк в итоге обнаруживается между подушек. Феликс выдавливает немного на ладонь, подносит к лицу, принюхивается. — Ты её прямо с руки есть собрался? Выделывается. Раскидал руки-ноги в стороны и ещё выёбывается. Желание подначить заставляет высунуть демонстративно язык и коснуться им растекающегося желе — на вкус нихуя не клубника, но тоже сладко. Феликс прикрывает глаза, причмокивает и облизывается; всё как в замедленной съёмке. Риск, что Хван быстрее уснёт, чем возбудится, сведён к нулю — левая скользит по напряжению бедра. Мышцы забиты и немного подрагивают. Хёнджин шире разводит ноги и жадно поглощает взглядом контент «не для всех». Феликс силён в показухе и в крошечных манипуляциях. Язык мелькает между губ, правая размазывает смазку по члену Хёнджина, а левая сминает его бедро до синяков и тут же отпускает. Чтобы спрятаться за спиной Феликса и… — А-а-ах! Пробка растягивает края, выходит с чавкающим пошлым звуком. Член в его ладони дёргается, Хёнджин ломается в лице, когда Феликс, как дешёвый уличный иллюзионист с победоносным Та-дам! вертит перед ним блестящим от смазки силиконовым девайсом. Не кролик из шляпы, но тоже засчитывается — Хван уже отрывает лопатки от подушек, чтобы вцепиться в его запястья. Но Феликс быстрее: пробка скрывается в складках одеяла, левая ладонь упирается в корпус, пока правая сжимает под головкой. Феликс надавливает подушечкой большого на маленькую щёлку и скользит вдоль длины. Тихое сдавленное мычание — Хёнджин откидывается на постель и позволяет Феликсу наклониться, поправляет его волосы, чтобы не закрывали обзор. Полюбоваться есть чем: кольцо из пальцев плотно обхватывает почти у основания, венка на члене набухает и пульсирует, а Феликс неприлично облизывает губы и медленно — о-о-очень медленно — опускается. В ноздри бьёт сладкий химозный запах, во рту копится слюна, головка мажет предсеменем и липкостью клубники по нижней. Но сглатывает от этого зрелища почему-то Хёнджин. Шумно и так звонко, что аж пальцы на ногах поджимаются. Феликс приоткрывает рот и касается языком налитой почти алой плоти. От приторности сводит зубы, но школа актёрского мастерства лишилась лучшего своего студента, потому что Феликс по-театральному закатывает глаза и пропускает член между губ. Хёнджин, кажется, пропускает то ли вдох, то ли выдох. Он сипит и пыхает носом, а его грудная клетка ходит ходуном, пока Феликс ласкает ртом его член и гоняет по черепушке мысли о том, что с этого дня всё клубничное для них обоих под запретом. Если не хочется бороться со стояком в общественном месте. Феликс пытается расслабить горло и насадиться ниже, на корне языка скребёт послевкусие, в ноздрях свербит от стойкого запаха. Глаза слезятся, когда он втягивает щёки, позволяет члену толкнуться глубже в глотку и почти утыкается кончиком носа в бритый лобок. Ожидаемо давится. Пальцы Хёнджина плотнее впиваются в волосы и тянут вверх, пока пульсирующий член проезжается по языку: — Ты победил! Там и сантиметра не осталось, почти до яиц! Хёнджин переводит дыхание и стирает большими пальцами бисер слезинок из внешних уголков глаз. Усаживается в постели и притягивает Феликса к себе. Заведённый, взлохмаченный и немного дёрганный. Ну зато уже совсем не сонный. Широкие ладони ведут по спине, пальцы пересчитывают позвонки сверху вниз, замирают поверх ямочек на пояснице — будто разрешения спрашивают, Феликс на всякий случай кивает — и проезжаются по заднице. Хёнджин бодается лбом, целует, заныривает между двух половинок и сбивчивостью шёпота жжёт ухо: — Я передумал. Хочу сзади. Мне срочно нужна заместительная терапия, иначе в следующую игру с пеперо я буду представлять… — Что я тянусь губами не к палочке печенья, а к чьему-то члену? Короткий хриплый выдох и Феликса валят лицом в подушки, приподнимают за бедренные и фиксируют задницу. Кажется, кто-то на сегодня допизделся. Над макушкой щёлкает колпачок смазки, между булок течёт липкий гель, и чужие пальцы дрожат, оглаживая промежность, а Феликс сливает остатки хп без сохранения — прогибается в пояснице и подначивает тихим между полосок на наволочке: — Ну, главное, чтоб не выпало снова с Чанбином. Выебан сегодня кое-кто будет по самые гланды. Но Феликс, вообще-то, так и планировал. Указательный и средний толкаются по костяшки, нутро аж сводит от чувства заполненности, член наливается тяжестью и течёт прозрачными каплями предсемени на постель. А в голове только одна мысль, упоротая до безобразия. Если однажды они с Хёнджином будут играть в пеперо перед стэй, кто из них двоих кончит первым?