Снова ночь. Снова запах крови

В их комнате всегда темно. Жан предпочитает так — когда не видно собственных рук, когда стены перестают давить, когда можно сделать вид, что койка напротив не пустует и не ждет возвращения того, кто уходит после отбоя и возвращается перед рассветом. Натаниэль Веснински пахнет смертью. Жан научился различать оттенки. Формальдегид и дешевый стиральный порошок — значит, сегодня была «встреча». Металлический привкус в воздухе, который не смыть никаким душем — кровь. Свежая, чужая, пролитая где-то далеко от Эвермора, но прилипшая к венам изнутри. Жан знает этот запах. Он вырос с ним. — Ты не спишь, — голос Натаниэля разбивает тишину. Жан не оборачивается. Он лежит на боку, лицом к стене, и смотрит на трещину в стене. У стен нет секретов. — Ты скрипнул дверью, — отвечает Жан. — Ты никогда не скрипишь. Значит, сегодня было тяжелее обычного. Молчание. Потом шорох ткани — Натаниэль стягивает форменную толстовку. Слишком быстро, слишком нервно. Это неправильно. Номер три всегда собран. Номер три — ледяная статуя, подарок Рико от Тетсуи. — Иди в душ, — говорит Жан, все еще не поворачиваясь. — Не ложись так. — Я в порядке. — Ты врешь мне или себе? — Жан наконец переворачивается. Натаниэль сидит на своей кровати в одной футболке. Света нет, но луна пробивается сквозь жалюзи, и Жан видит слишком много. Белые костяшки сжатых кулаков. Дрожь в плечах, которую невозможно контролировать. И глаза — пустые, как у него самого после особо удачных наказаний от Рико. — Сними футболку, — приказывает Жан. — Что? — Сними. Футболку, — тишина. — Или я подойду и сниму сам. Они смотрят друг на друга. Секунда. Две. Натаниэль подчиняется — не потому, что боится, Жан знает. Натаниэль вообще ничего не боится, и это самое страшное в нем. Он подчиняется, потому что слишком устал, чтобы спорить. Футболка летит куда то угол комнаты. И Жан видит. Синяки. Не от игры — в экси не бывает таких следов. Кто-то держал его за руки. Кто-то сдавил предплечья так, что остались отпечатки пальцев. И на ребрах — свежая ссадина, похожая на след от ножа. — Кто? — Жан встает. Ноги несут его к кровати Натаниэля, хотя разум кричит: не лезь. Не твое. Это Эвермор, здесь у каждого свои демоны. — Неважно. — Я сказал: кто? Натаниэль поднимает голову. И Жан видит то, что прячут от Рико — уязвимость. Трещину в броне, через которую сочится что-то настоящее. — Ты хочешь список? — голос Натаниэля почти спокоен, но слишком медленный, слишком вязкий. — Сегодня был Димачиро. Он должен был передать пакет. Вместо этого решил проверить, насколько послушный у Натана Веснински сын. Жану становится холодно. — А дальше? — А дальше? — Натаниэль усмехается, и эта усмешка хуже крика. — Дальше я вспомнил, чему учил отец. Димачиро больше не проверит ничего. У него больше нечем проверять. Жан садится рядом. Осторожно, как садятся рядом с раненым зверем. Он не прикасается — не потому, что боится, а потому что знает: сейчас любое прикосновение сломает Натаниэля окончательно. — Ты убил его, — не спрашивает, констатирует Жан. — Нет. Не убил, но отрезал пальцы. Он бы убил меня. Или сделал бы что-то хуже. Потом доложил бы отцу, что его сыночек не оправдал ожиданий. И тогда бы меня убил отец. Но медленнее. Гораздо медленнее. Жан закрывает глаза. Жан знает, каково это — когда нет выбора. Когда твое тело — не твое. Он слишком хорошо это знает. Проверил на собственной шкуре. — Почему ты не бежишь? — шепчет Жан. — Куда? — Натаниэль поворачивается к нему, и в лунном свете его лицо похоже на маску. Та что хрупкая, красивая и большой риск того что когда она сломается, то порежет кого-нибудь своими осколками. — Мать мертва. Отец найдет везде. Единственное место, где я в относительной безопасности — здесь. Пока я приношу голы Рико и выполняю поручения для отца, никто не тронет. Я — вещь, инструмент. Но пока что полезный. — Ты не вещь и не инструмент. — А кто? — Натаниэль смеется. Горько, натянуто, и Жан не хочет слышать такой смех Ната. — Ты сам знаешь, кто мы. Вороны. Игрушки Рико. Куски мяса с клюшкой, что носятся по полю. Разве ты не чувствуешь это каждый раз, когда он смотрит на тебя? Каждый раз, когда хватает за затылок и шепчет «私の小さなもの»? Жан вздрагивает. От этого прозвища. От того, что Натаниэль знает. — Я могу… — Жан замолкает. Он не знает, что может. Убить Рико? Сдохнуть завтра на тренировке? — Ты можешь просто остаться, — говорит Натаниэль. — Просто будь здесь. Не уходи. И в этом «не уходи» — все. Все ночи, когда Натаниэль возвращался с запахом крови и ложился в кровать, делая вид, что спит. Все утра, когда Жан видел следы на его запястьях и делал вид, что не замечает. Жан протягивает руку. Не к лицу — к руке. Берет ладонь Натаниэля в свою. Та холодная и в ней бьется пульс. Слишком быстрый для того, кто недавно признался в убийстве. — Ложись, — тихо говорит Жан. — И спи. Я посижу. — Ты не должен… — Я не должен много чего. Не должен был выживать после первого года у Рико. Не должен был видеть, как тебя... — голос прерывается. Жан делает вдох. — Не должен был замечать, что ты каждый раз возвращаешься другим. Но я здесь. И я никуда не уйду. Натаниэль смотрит на него долго. Так будто хочет верить. Потом его веки тяжелеют. Он падает на подушку, не выпуская руки Жана, и сворачивается клубком — поза, которую Жан знает слишком хорошо. Жан сидит на краю кровати, пока дыхание Натаниэля не становится ровным. Он смотрит на синяки на плечах — завтра их нужно будет скрыть под формой. На ссадину на ребрах — она будет болеть при каждом ударе клюшкой. Он думает о том, что Натаниэль убил человека. И о том, что его это не пугает. Пугает другое — как спокойно тот говорит об этом. Как естественно. Как ребенок, который пересказывает домашнее задание. — Ты не чудовище, — шепчет Жан в темноту. — Ты - то, что из тебя сделали. Натаниэль не отвечает. Может, спит. Может, притворяется. Но его пальцы все ещё сжимают руку Жана, и этого достаточно. За окном поднимается солнце. Через три часа подъем. Через четыре — тренировка. Но сейчас — тишина. Тепло чужой ладони. И два человека на одной кровати, которые слишком хорошо знают вкус крови, чтобы бояться его друг в друге. Жан не ложится. Он будет сидеть так до подъёма. Потому что Натаниэль сказал «не уходи». Потому что кто-то должен остаться. А Жану нужно еще немного времени, чтобы привыкнуть к мысли, что он не один в этой клетке. И что, возможно, это единственное, что их обоих еще держит на плаву.