последняя война.

ты — крестьянская дочь с мечтой о престижном столичном вузе

я — сын городской тоски, помешанный на иисусе

который бросил нас в этом аду без единого шанса вернуться домой

как я бросил тебя на краю кровати в твой единственный выходной

грязь — расскажи мне о любви.

олег всегда знал, что человек из него не получится. первые дни серый не просыпается, только иногда стонет от боли, еще чаще — открывает глаза в мутной бессознательной пленке и кричит — олег давит в себе порыв зажать ему рот. даже не пугается, хотя должен бы — это просто, привычка, навалиться телом, хотеть, чтобы кости под тяжелой ладонью трещали, чтобы этого вопля, визга, крика боли пленного — не было, не было, не было — пока вадик орудует паяльником, чтобы узнать все про их располагу — можно было и без этого, но вадик любил эстетику девяностых и пытки. олег не любил крики. олег привык действовать тихо. в питере все время было неуютно — машины шумят, люди наперебой болтают по телефону, монотонно бубнят светофоры на последних секундах зеленого — олег скучает по молчаливой пустыне, земля в которой вибрировала и гудела, когда наступала ночь, и песок тихо шуршал от ветра и под ногами и — было слышно как подходит противник на шесть часов, прицелиться, снять точным выстрелом в голову. из всех шумов олег — немного — любил выстрелы. и очень сильно любил взрывы. взрывы все заглушали. олег смотрел на него — вода в тазу становилась красной, когда он проходился тряпкой по косым швам — пули доставал сам в машине, которую шурик гнал к границе с финляндией, перехватив их на выходе из телестудии. оторвались от хвоста. поменяли тачку. потом еще одну. потом еще. олег параллельно считал сколько в наличке он должен будет отстегнуть шурику — думал хватит ли одной дорожной сумки или придется паковать еще одну. — и че делать будешь? — шурик глянул через плечо, натягивая перчатки и прося полить руки водкой. — а тебя ебет? — прорычал олег — сделал глоток из бутылки. он еще никогда не был так благодарен высшим силам за то, что у шурика был неоконченный мед. даже когда сам чуть не подорвался на противотанковой. на себя-то было похер. а вот что делать, если шурик не спасет серого — олег не знал. олега не было в питере десять лет, не считая короткой пересадки перед дамаском — он уже не считал город своим, как считал когда-то, он уже не считал серого таким же близким, каким он был в школе — каким он был до смсочного диалога “срочка кончится приеду” и “можешь не приезжать” — ну и заблокированного номера, конечно. — по-хорошему тебе надо отрезать палец. — устало выдыхает шурик, когда заканчивает с серым под утро. — предъявлю в отряде, что нашел тебя и убил. без этого пасти будут. — давай сразу хуй отрежем, че уж. — ядовито шипит олег. думает — у нас же ходит байка, что один свалил и даже не с билетом на тот свет, думает — чем я хуже, думает — не, блять, я еще побегаю — смотрит на серого. олег знает, что в отряде его заказали шурику, найдя того среди сотен безликих наемников, работающих в сирии. олег знает, что шурик его не убьет — больно долго они служили вместе до того как жизнь закинула олега в отряд и заставила забыть — про всех забыть. осматривает свои конечности. думает — а ему правда нужен мизинец на ноге или им можно пожертвовать? думает. думает. думает. серому тяжело дышать, шрам на груди крестообразный — пулями тебя нихерово прошило бубнит олег, пока возится рядом с перевязками — серый, не двигаясь, смотрит в потолок, пока олег зубами затягивает на бинте узел, потом — рот открой, обезбол в тебя закинем — зачем-то безропотно двигает языком по кругу, показывая, что таблетки он проглотил. олег только хмыкает — вадик тоже так делал, когда валялся в санчасти и пялился на задницы двух бедных медсестер, которые явно не понимали на что шли, когда подписывали контракт, а потом — совсем уж из безысходности соглашались на работу в отряде, потому что места им таким в мирной жизни уже точно не было, а тут хотя бы платили прилично. на левую ногу наступать все еще больно. олег не уверен, что даже так его не попытаются обнулить — но уверен, что с неспособным двигаться и плохо соображающим серым он далеко не убежит точно, а значит это необходимая мера, чтобы получить хоть месяц передышки и желательно научить серого стрелять. серый смотрит мутными, затянутыми бессознательной пленкой обезбола глазами. с соседнего берега из окна маленького домика смотрит швеция. олег смотрит на карты и думает куда рвать когти, когда взгляд серого наконец станет осмысленным. в германии серому становится легче. не лучше, нет, но он хотя бы может сидеть и иногда более осмысленно моргать — держит кружку с водой трясущимися руками, дергается от прикосновений, тяжело, хрипло выдыхает — шепчет “больно”. шепчет “устал”. шепчет — дальше ничего обычно. олег забирает у него кружку и укладывает обратно, поглаживая по плечу — ниче, родной, не ссы, справимся. находит ебануто дорогого врача на дом, тот долго кружит над серым, пишет что-то в блокнотике, слушает пиздеж про тяжелую операцию, в которой накосячил хирург и олег теперь судится с больницей, важно кивает — заключает, что швы заживают хорошо и что пациент скоро должен пойти на поправку. олег всю ночь читает на кухне со стремной режущей глаза белой подсветкой медицинскую карту серого, которую выкрал у рубинштейна. он не знает чего хочется больше — чтобы серый пришел в себя или чтобы он навсегда остался в этом состоянии анабиоза. олег не знает как справляться, если он снова появится. серый в детстве мало об этом говорил, только рассказывал, когда были мелкими, а потом почему-то вспомнил, когда олег перед срочкой проходил медкомиссию в военкомате — так, ничего особенного, шутки типа вот ты уедешь, придется снова придумывать себе кого-нибудь; олег фыркнул — так я вернусь. и не вернулся. в каком-то смысле потому, что серый запретил ему возвращаться. в каком-то смысле — потому что он запретил возвращаться сам себе. на всякий случай находит номер психиатра, но пока не звонит. покупает аналог таблеток, которые были записаны в карточке. долго читает инструкцию и побочки. выкидывает таблетки. после бессонной ночи сдается. покупает еще одни. минуту болтает ложкой в кружке с остывшим зеленым чаем посреди ночи над кривыми закорючками врачебного почерка в документах — думает, что не боится, если этот второй вернется. олег боится, что просто его убьет. вместе с серым. в новостях из питера их уже признали мертвыми — мужика, похожего на олега, забили ногами сокамерники, разумовский умер еще в телестудии, похоронили их неизвестно где, пчелкина сведения под сомнения не ставит — больно занята этим своим тупорылым ментом. в целом, олегу даже понравилось то, что случилось — прикольное приключение, драйвовое, красивое, адреналиновое. но возможность поставить под угрозу серого олег ему не простил. он потом посидел, подумал над этим гениальным планом — пришел к выводу, что тот второй на самом деле просто тупой. нахуй как пробка. так что — олег усмехается с сигаретой в зубах, прокручивая в пальцах нож, которым чистил картошку для ужина — в его интересах было из серого испариться. — я его не слышу. — шепчет серый уже потом, в венеции, когда уже может нормально вставать с кровати. — я это раньше не замечал, потому что всегда с этим жил, а потом, в больнице, — его передергивает, олег было кладет ладонь на его острую, худющую коленку, но тут же убирает — взгляд у серого уже не мутный, но затравленный — все еще. — начал это пытаться понять. знаешь, ощущается так, будто в голове есть пространство, в углу которого всегда существует кто-то еще — иногда спит, иногда появляется, и тогда это чувствуется как будто в том углу открылась дверь. а сейчас как будто даже двери нет. но в германии, когда наконец поднимает осмысленный взгляд от кружки, говорит только —”опять”, и — и вода разливается по одеялу. олег хватает его за запястья, серый пытается вырваться, от ранений и отсутствия физических нагрузок быстро начинает задыхаться, роняет подбородок на грудь, жмурясь: — хватит, пожалуйста. — шепчет он дрожащим голосом. — я знаю, что он умер, хватит, я не верю тебе, я… — ты че несешь? — олег тупо моргает, не отпуская запястья, думает — блять, понятно, от таблеток все еще мажет, а надеялся, что начинает отпускать. — это ты во всем виноват. — голос у него от злости с шепота срывается почти на свист. — если бы ты не сказал ему не возвращаться, все бы было нормально. если бы ты… олег чувствует как в запястьях сумасшедше грохочет пульс, у серого от напряжения из носа течет струйка крови, олег давит ему на затылок, не давая поднять голову, и серый от этого жеста вдруг безвольно обмякает — у олега нет времени думать об этом, у олега внутри разжигается чистая ярость. не дай бог этот второй появится. у олега просто сорвет крышняк и серый окажется с разбитым в мясо лицом — как минимум. в себя серый снова приходит ближе к утру — олег в полусне сидит в кресле рядом с его кроватью, боясь оставить его в одиночестве. серый разлепляет глаза, моргает пару раз, взгляд с колена перемещается выше, останавливается на лице… — как же ты заебал. — устало тянет серый и перекатывается на спину, закрывая лицо руками. — я? — олег тупо хлопает глазами, чувствуя как брови непроизвольно ползут вверх от удивления. вспоминает медицинскую карту. вдох-выдох. — серый, я настоящий. серый мотает головой, не отнимая ладоней от лица, вздрагивает, замирает, когда олег придвигается ближе и кладет ладонь ему на колено. и, тяжело вздохнув, опускает голову рядом с ним, утыкаясь лбом под ребра. как что-то старое, что-то — из детства, олег чувствует, что внутри сворачивается нечто стыдливое, неприкаянное, шипящее — так нельзя, неправильно, невозможно, но олег — смотря на этого еле вменяемого серого, на крестообразный, спрятанный под бинтами шрам, на собственный фантомно болящий на ноге палец — заебался. он знал, что ничего хорошо не будет, с ним вообще никогда хорошо не было — но он так, сука, надеялся. надеялся, что серый на него наорет, что предъявит за подписанный контракт, — но он ему просто не верил. олег для него был мертв. как всегда. пальцы серого коснулись плеча, скользнули от загривка выше по волосам, олег подумал — надо подстричься, скоро на эмочку из две тыщи седьмого будет похож, усмехнулся сам себе, вздрогнул — тонкие пальцы серого в волосах ощущались — не так, как ощущалось все остальное. олег надеялся, что, открыв глаза, увидит себя шестнадцатилетнего, который после школы несся в ближайшую больницу, стряся с мелких шоколадку, потому что серый валялся там с пневмонией и требовал носить ему информацию о домашних заданиях и — себя. они ради приличия тусовались в палате минут пять, а потом серый утаскивал его в стремный, воняющий хлоркой больничный туалет и- и олегу уже давно было не-шестнадцать. ему был почти тридцатник и единственный человек, которого он в этой жизни любил, сейчас, прошитый пулями, лежал рядом и не верил, что он живой. — о чем ты думал, когда подписывал контракт? — прошептал серый. олег думал, что ему некуда возвращаться. что его по-тупому бросили по переписке и даже не позволили дозвониться. что все его страхи сбылись, что он остается долбоебом с аттестатом в тройках, а серый становится умным, серый становится успешным, вокруг серого много парней и девчонок, серый, видимо, нашел кого-то получше, пока олег чистил картошку на срочке, что… — что я тебя ненавижу. — глухо протянул олег, и серый тихо всхлипнул где-то над-. зашуршало одеяло, олег подорвался, тут же подхватывая за плечи резко севшего серого, чтобы тот не ебнулся в обморок — серый, тяжело дыша, запрокинул голову, и по побелевшей коже снова потекла струйка крови. — голову опусти. — резко бросил олег, не выпуская из рук серого. — сам сидеть можешь? тот молча кивнул и прижал подбородок к груди, пытаясь трясущимися пальцами стереть кровь. — нахера ты про контракт спросил? — пробурчал он, когда останавливал кровь, стараясь не встречаться с ним взглядами. — похер на него уже, нет? серый пожал плечами — ссутулившийся, бессильный, разбитый. — он бы так никогда не ответил. олег едко хмыкнул, помогая ему лечь обратно. ну, поздравляю. может, он все-таки был лучше меня. серый протянул к нему руку и олег — не очень веря тому, что происходит — как мог осторожно сжал его пальцы — но серый все равно задержал дыхание на секунду и поморщился. в целом, прогнозы олега оправдываются — как он и думал, к концу германии серый уже встает, ходит и в целом даже может перенести перелет — устает, естественно, спит по дороге в аэропорт, спит, пока ждут посадки, спит в самолете, спит в арендованной тачке, на которой олег довозит их до нового места жительства. — хочешь есть? — интересуется олег, когда серый, найдя кровать, тут же на нее падает — серый только качает головой. серому вообще мало чего хочется, только спать, чтобы организм восстановился хоть как-нибудь, олег кивает, уходит на кухню, курит и листает сайт с рецептами, думая че он хочет на ужин. быстро сдается и покупает в магазинчике у дома готовой еды. и кофе. подходит с кружкой к серому, трясет за плечо — дай швы посмотрю — серый не двигается, когда олег ощупывает стягивающуюся в шрамы кожу, потом скашивает глаза на кружку — а можно… — ясен хуй, ты же не в дурке. — фыркает олег, протягивая ему кофе. мрачнеет серый стремительно. делает пару глотков. поджимает губы. — к сожалению. — и, отставив кружку на тумбочку, утыкается лбом в колени. олег решает его пока с этим не трогать. серый в итоге через пару дней заговаривает об этом сам — выползает с утра на кухню, чуть пошатываясь, просит кофе, а потом, грея пальцы о кружку, вдруг спрашивает: — зачем ты меня спас? олег чуть не роняет сигарету в готовящийся на сковородке омлет. — ты серьезно сейчас? — разворачивается, нахмурившись, и серый, не смотря на него, кивает. — из-за меня пострадала куча людей. дважды. — тянет он, смотря в одну точку. — а из-за меня около тысячи раз. мне умереть теперь? — тебе — нет. — серый качает головой, чуть улыбнувшись. снова мрачнеет. — я просто не знаю как жить дальше. — не знаю как насчет дальше. — олег затягивается и стряхивает пепел в свою кружку из-под кофе. — но пока можешь сказать будешь ли омлет. серый мотает головой, говорит — хочу бутерброды, и — и олегу уже плевать на все эти выборы из сферы морали. серый, наверное, впервые сказал, что хочет есть, а не послушно соглашался жрать все, че ему давали. олег вдруг понимает, что забыл как ощущается радость — он уже давно чувствовал только ярость и жажду крови. в целом, жить дальше — это неплохо, олегу нравится. серый начинает все меньше хотеть не вставать с кровати, ходит по дому, сидит на балконе с кружкой кофе и постоянно что-то рисует — жалуется, что хочется написать какой-нибудь простенький код, но мозг кипит, отвык делать что-то умное, для него теперь привычно лежать сутками и смотреть в стену, но — но я так не хочу — говорит серый, неловко убирая отросшие волосы за ухо. и, помолчав, добавляет — но кажется, что я этого всего не заслужил. — нихера. — тянет олег, сидя рядом с ним на балконе. — ты заслужил. это ведь не твоя вина. олег надеялся, что он не спросит — а чья тогда? олег бы не смог ответить — моя. моя, потому что перед вторым контрактом я решил заехать к тебе поговорить, и у меня сорвало башню, потому что ты снова просил помочь — и мне показалось, что я только для этого тебе и нужен. решать проблемы. пиздить пацанов в школе, поддерживать перед поступлением, за ручку водить к психиатру. как будто я не субъектен. как будто я для тебя — никто. ты ведь сам меня бросил. серый промолчал. кивнул. олег думал — хочется сделать что-нибудь, чтобы ты понял, но — олег этого не умел. олег разучился любить, когда убил первого человека — лет в девятнадцать. между подстричься и побриться под единичку олег все-таки выбирает второе — серый закатывает глаза, говорит, что ему так не идет, вообще-то говорит все то, что говорил, когда олег уходил в армию, потом смотрит на себя в зеркало, на волосы до лопаток — дай ножницы. олег потом стоит за его спиной в ванной, ровняет машинкой кривую стрижки до середины уха, а серый, кажется, даже не дышит. смотрит на волосы на плитке. зачесывает назад короткую челку. выдыхает. — как в больнице. — наконец говорит, смотря на себя в зеркало. — меня там тоже стригли, а потом я попросил, чтобы не трогали волосы. не знаю зачем. наверное, надеялся, что смогу удавиться или что так птице понравится больше, и он перестанет… — серый мотнул головой, включил воду в раковине. — забей. все равно не помогло, санитарам стало только удобнее меня за волосы таскать. олег не успевает ни осмыслить это, ни остановить — себя. подается вперед, прижимает серого к себе, сжав руки под грудью, прямо на концах острого шрама — я не знаю, что сказать, больше так говорить я не умею, но я так привык жить с тобой здесь, ни о чем не думая, я хочу, чтобы ты это почувствовал, чтобы ты понял — меня. я — не они. я — другое. кто я? про себя я знаю, но — для тебя? серый замирает, напрягаются мышцы, олег считает — раз, два, три, сколько нужно, чтобы ты меня оттолкнул и я понял, что даже спасение ничего из прошлого не исправит — на двенадцать серый судорожно выдыхает и прикрывает глаза. касается пальцами запястья олега под грудью — не делай так больше. олег было хочет убрать руки, отойти, исчезнуть нахуй из его жизни, но серый хватает за запястье — резко я имею в виду. — а в остальном устраивает? — недоверчиво тянет олег, про себя думая — устраиваю ли тебя я? серый мягко улыбается, откидывается затылком ему на плечо и кивает. олег думает только о том, что хочет его поцеловать. — я испугался сегодня, потому что он притворялся тобой. — говорит серый ночью, когда они сидят на балконе. — долго. можешь догадаться что он делал. олег давится сигаретным дымом и пару раз тупо моргает, смотря на него — в карточке у рубинштейна об этом ничего не было. в карточке у рубинштейна про олега — что настоящего, что придуманного — вообще было мало чего — так, лучший друг, ушел в армию, потерялся с концами, субличность приняла его образ. то ли была еще одна супер-секретная папка, то ли серый про него — не рассказал. но олег тоже про серого никому не рассказывал. сначала было больно. потом не до этого. потом уже начало казаться глупым — уймись, блять, вы столько лет друг другу никто, это в школе можно было зажиматься по углам, а теперь — теперь вы, получается, разные. — в смысле? — олег хмурится. — в смысле мы с ним трахались. — резко бросает серый и, тихо рассмеявшись, откидывается на спинку кресла. — просто пиздец. сука, это так тупо, что меня даже смешит, когда я начинаю что-то вспоминать и понимаю, что я в этот момент был один. олег еле сдержался, слишком хотелось спросить — что? похоже на то, чем мы занимались в школе? олег иногда листал новости, судя по ним серый в универе встречался с какой-то девчонкой, но она умерла, а потом он превратился в сычующего асоциального гика и — и хотел, чтобы это был я? в пустыне среди пленного мирняка — какой они нахуй мирняк, этот их мирняк гранатами кидается бубнит вадик — ходили, выбирая, олегу понравилась тощая девчонка с рыже-выгоревшими волосами, и она так смотрела — олег отвернулся и нашел ради минета на скорую руку кого-то другого — если бы он трахнул эту рыжую девчонку, ей бы ничего не стоило прирезать его во время оргазма, а пожить еще хотелось. девчонка казалась ему боевой и — несчастной. прямо как серый в детстве. — хочу выпить. — выдохнул серый. встал с кресла. пошел к двери. олег обернулся и схватил его за запястье — нет, стой, не уходи, я — я зря это все, да? серый посмотрел на него — испуганно, затравленно — олег медленно разжал пальцы, глядя ему в глаза. — не уходи. — но я ведь тогда ушел. — я вернусь. — серый чуть улыбнулся и потер запястье. но вернешься другим. не мне тебя останавливать. олег смотрел на него, исчезающего в глубине квартиры, и думал только о том, что серому идут короткие волосы. а в детстве казалось — совсем наоборот. — может я умер? — шепчет серый в ночной темноте комнаты, и олег еле сдерживается, чтобы не закатить глаза. — ты, венеция, нормальная жизнь…. мне это кажется. на самом деле я лежу на полу в той телестудии и давлюсь собственной кровью. серому, может, и не легче, но точно — лучше, отсекает олег, когда видит его с ноутбуком на коленях — сосредоточенного, внимательного. серому не легче — он все еще просыпается от кошмаров, он не рассказывает каких, и олег иногда гадает — вариантов слишком много, один не получается выбрать. серый постоянно вскрикивает в этом секундном промежутке между досматриванием сна и пробуждением, когда все кажется еще реальней, чем просто долгий глубокий сон — олег хватается за пистолет под подушкой и чувствует накатившую тошноту. оно все, конечно, быстро отпускает — но олегу тоже в первую секунду кажется, что он на войне. это, может, даже хуже кошмаров. — че тебе так меня убить хочется? — садится рядом, чувствуя, что сердце медленно успокаивается — не так, как было, когда он проснулся от крика в соседней комнате и подумал, что их располагу снова накрыли, и он один не спит, а весь его отряд — расстреливают как щенков. где-то после этой бойни его вместе с вадиком пригласили в мертвецы. из всего отряда выжили только они. в целом — среди всех людей, которые в ту ночь были в палатках, выжили только они вдвоем. кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет — хохотал вадик, когда пустыня погрузилась в молчание. олег кивнул. и — для верности — еще разок выстрелил в труп. — не верю, что мне может так повезти. — серый повернулся к нему, подтягивая коленки к груди, руки у него все еще дрожали. — господь как будто должен меня очень сильно любить, чтобы ты воскрес. олег на рефлексе потер клеймо на левой руке. разговоры о боге он не любил. — поспишь со мной? — уже тише говорит серый, тут же морщится. — блять, прости, если это слишком, просто… так легче. олег молча перебирается с края кровати на ее не занятую половину и хлопает ладонью по матрасу рядом с собой — если это слишком, то — для тебя? — а он спал с тобой? — спрашивает, когда серый притирается щекой к плечу и облегченно выдыхает, перекатывается на бок, опуская ладонь ему между лопаток — чувствует сквозь ткань футболки острые позвонки. как в детстве. — нет. — серый тихо усмехается, но почему-то прижимается ближе. — говорил, что у него дела, а я думал, что ты — в смысле, он — мне изменяет, если не хочет спать рядом. сука, если бы он был настоящим, я бы мог написать учебник по абьюзивным отношениям. — надеюсь, ты спрашивал у него где он бегал, если футболка сухая. — фыркнул олег. серый расхохотался, перекатившись на спину. — слушай, не додумался. — и посмотрел так — сука, олегу показалось, что ему все-таки и правда снова шестнадцать. — но у тебя спрошу обязательно. олег потянулся к нему на каком-то рефлексе из воспоминаний — в школе серый тоже постоянно стебался над ним, демонстративно закатывал глаза, когда олега отправляли дежурить по столовке с девчонками — ну да, волков… дежурство… я понял…, и олег притягивал его к себе — че ты понял? олег был высоким, с лютыми замашками ровного пацана, и девчонки попеременно вздыхали, когда он проходил мимо них с книжками из библиотеки, которые пер серому, и олег каждый раз загадочно улыбался, когда его звали на свидание — занят, родная, не выгорит. потом ходили сплетни кого же трахает олег волков и, если она не из детдома, то — дочь кого на районе? ни одна сплетня не включала обстоятельство, в котором олег волков отсасывает своему лучшему другу ночью в закрытом на защелку толчке. серый пару раз тупо моргнул, когда олег, перенеся вес на руку, навис над ним, олега тянуло — сука, была бы моя воля, я б тебя трахнул еще когда мы только свалили из телестудии, но пули, шрамы, ранения, а как было бы охуенно — мы, все в крови, снова — вместе. на вечной войне. любить кого-то — не главная человеческая потребность. но — убивать, чувствуя на губах вкус крови — да. в одного убивать скучно. хочешь со мной? — стой. — серый судорожно выдохнул, упершись ладонью в грудь. — я… блять… — прости. — олег поджал губы, снова упал на спину — бля, ну понятно, я снова обосрался, да? в смысле, спас тебя, думая, что вот теперь у нас все получится — но ты мне ниче и не должен. может, это только у меня так. ты-то можешь меня не хотеть — только представление обо мне. только — воспоминание. серый сел, тупо пялясь в одну точку, олег отзеркалил, но — смотрел только на него, думая — давай уже, говори, чтобы я к себе уебывал, тебе же всегда хотелось — человеческого к человеческому, а я уже давно — не человек. — я думал, мне показалось. — серый криво усмехнулся, нервно пытаясь зачесать назад волосы. — думал, это из-за того, что птица притворялся тобой, потом привыкну к тому, что ты со спины подходишь, что резко двигаешься, за руки там меня берешь, а сейчас… накатило как будто я снова в больнице, понимаешь? что я лежу, не могу двигаться и… — серый дернул плечами — олег хотел было коснуться его, но передумал — про карательную психиатрию он знал еще меньше, чем про того второго. он вообще слишком мало знал про серого. глобально. он знал его, может, в школе — а потом нет. так долго нет. может, слишком. — тебя не трогать? серый пододвинулся ближе к нему, плечом к плечу, уткнулся носом в изгиб шеи — вообще-то трогать. олег коснулся своими пальцами его, чуть сжал — в горле стоял неприятный ком ощущения замедления времени, который обычно заставлял олега оглядываться и стрелять, быть не просто собой, но — резче, жестче, свирепей. олег, наверное, должен был думать о сером — о его ладони в своей, о его дыхании в шею — но он думал только о том, что надо было убить рубинштейна. у олега все чувства обычно трансформировались в ярость и жажду крови. даже — к серому. олег чуть не подавился воздухом, когда серый двинулся, и вдруг серый стал — близко, слишком близко, но тяжесть его тела на бедрах казалась — правильной. коснулся, не особо веря происходящему — от колена к бедру, выше, по ребрам, серый дернулся, напряглись мышцы, и олег убрал руку — хорошо, я не трогаю. в последний раз олег трахался — хотя, скорее, трахал — хольта-младшего, потому что ему нужны были дроны в питере, а этой коротнувшей микроволновке надо было, чтобы хоть кто-нибудь обратил на него внимание. ты не такой, как все — говорил ему олег. отец тебя недооценивает — говорил олег. и твой отец прав — думал, когда разряд тока пустился по собственному позвоночнику, и микроволновку коротнуло в оргазме окончательно. если бы олег хотел, он бы мог убить младшего хольта прямо в этот момент. жалкий. слабый. недальновидный. даже если подставляешь себя — нельзя подставлять свое горло. отец тебя этому не учил, правда? — так лучше. — выдохнул серый, прижимаясь лбом ко лбу олега. — когда чувствую, что у меня есть пути отхода, мне… легче? не знаю. олег подался вперед, чтобы наконец-то коснуться губами — блять, я не целовал тебя столько лет, и что-то звериное во мне тянет прямо сейчас вжать тебя в матрас, но ты — это ты, и мне приходится сдерживаться, и было бы лучше, если бы ты завязал мне руки, потому что — я не могу. олег скользнул ладонью ему по спине, между лопаток, но серый не дернулся — пальцы серого с плеча оказались на щеке, осторожно погладили — все нормально? так — можно? серый тихо рассмеялся, уткнувшись лбом в плечо, покачал головой — ладно, теперь я верю, что ты настоящий, с ним было не так. — лучше или хуже? — настороженно протянул олег. — бля, олег, как с воздухом. — серый, смеясь, посмотрел на него. — не думаю, что это корректно сравнивать. олег усмехнулся — да я знаю. но — эмоционально? олег вдруг подумал как странно было все это время не трогать серого, а если и трогать, то мельком или осматривая швы — в школе они постоянно касались друг друга, сидели рядом, держались за руки, долго целовались в подсобке, от которой олег спиздил ключ, а теперь — теперь серый казался еще недостижимей, чем был в момент универа, потому что тогда олег знал как, но не хотел, а сейчас получалось — наоборот. серый потянулся к нему, поцеловал, обнимая за шею — олегу приходилось заставлять себя глубоко дышать, чтобы встроиться в этот замедленный ритм. серый изучал его-настоящего, но вот олегу с собой настоящим все было предельно понятно — двигалось это настоящее на животных инстинктах. если бы он сказал серому «хочу тебя», все бы было как в школе, когда их первый поцелуй чуть не превратился в петтинг, но так можно было только в шестнадцать — в шестнадцать тебя обычно вообще нихера не сдерживает. в шестнадцать есть мысли покончить с собой, но нет четко оформленного желания и опыта связывания что веревками на войне, что смирительной рубашкой в психушке. хотя олег не хотел покончить с собой, когда его взяли в плен. олег просто хотел покончить со всеми остальными. серый замер, когда ладони оказались под футболкой, выдохнул — нормально, просто непривычно, и олег тут же притянул его ближе к себе, ловя губами тихий, судорожный вздох. — ты останови меня, если че. — тихо протянул олег, скользнув носом по его шее. вдруг я там, ну, не так тебя понял. пульс у серого на шее бился так суматошно, что олег решил — понял он все правильно, надо только это как-то теперь оформить, а как — он не знал. серый потянул вверх его футболку, олег тут же откинул ее в сторону, и замер, позволяя серому смотреть — было на что. олег часто сомневался, что на нем вообще было живое место — или белые полосы шрамов на его коже просто виделись четче. не так, как будут на сером — как будет выглядеть его шрам, когда окончательно заживет. красиво, наверное. так болезненно ненавязчиво. — я все думал, что в нем было не так. — протянул серый, касаясь пулевого под ключицей. — он вроде выглядел, как ты, но… был идеальным. каждый раз было странно, я не понимал че с тобой случилось, если в школе ты постоянно с разбитыми кулаками гонял, вроде даже на контракт успел съездить, а выглядишь как статуя. — а ты меня выбирал по принципу «мужчина должен быть чуть красивее обезьяны»? ты меня — выбирал? выбрал ли ты — сейчас? серый тихо рассмеялся, коснулся губами скулы — нет, ну ты тоже не прибедняйся. улыбнулся — я скорее просто выбирал тебя, а ты быдло ебаное и военный, такие обычно на фарфоровых не похожи. олег подтянулся по кровати выше, чтобы опереться спиной на стену, серый сел на него поудобней — олег сжал зубы, не давая себе соскользнуть в привычное. серый был главным, и олегу нельзя было этого не принять — только балансировать между желаниями остаться на равных или позволить надеть на себя ошейник. — тебе идет. — неловко пробубнил олег, когда коснулся пальцами шрама у серого на груди — тот дернул плечом и поджал губы. не знаю? ты думаешь? мне кажется, это… — охуенно выглядит. — кивнул олег и коснулся губами линии челюсти — серый выдохнул, запрокинул голову, позволяя быть ближе. пальцы олега обвели шрам — серый вздрогнул, вцепился ему в плечо, спустились ниже. по пижамным штанам от бедра до колена. обратно. выше. выше. выше — ты хочешь? серый кивнул, ткнулся носом в висок, прижимаясь ближе — пиздец как. пиздец как страшно, олег. — шепчет на ухо. — я, оказывается, в последний раз трахался еще когда с марго в универе встречался, я уже нихера… я тоже — подумал олег. даже хуже. в последний раз я спал из любви — с тобой. лет в восемнадцать. еще до того как впервые — убил. серый вздрогнул, когда олег коснулся его пальцами через ткань, замер, пытаясь понять как оно, а потом посмотрел в глаза — олегу показалось, что серый был прав, что они на самом деле мертвы, и это — тупое, разматывающее его на бессмысленные клочки посмертие. олег бы так хотел сказать ему что-то — если бы знал подходящих слов. пальцы серого скользнули от плеча по груди, ниже, на резинку спортивок — хорошо, что можно звуками. олег оперся затылком на стену, выдохнул — блять, это было так странно. серый — неловкий, аккуратный, казался, ну, не таким. не таким, как все было до этого — как было с самим собой и с другими. на войне вообще мало времени. за время, в которое они с серым целовались, олег мог бы успеть быстро передернуть и уложить парочку человек. пальцы на животе — шрам от аппендицита, несколько пулевых, ножевое, ожог — замерли, серый судорожно втянул воздух сквозь зубы, когда олег все-таки сжал его через ткань, думая — как много времени ему нужно? ну, там, меньше минуты или после той кучи таблеток, которыми его кормил рубинштейн, для серого кончить — это проблема? пальцы под резинкой штанов. тихий стон. серый, ткнувшийся ему лбом в плечо, олег — олегу казалось, что он забыл как дышать. хотелось сделать все, чтобы серому это понравилось. серый выдохнул болезненное «блять», вцепился пальцами левой руки в плечо — олег, мягче, мне так… олег кивнул, коснулся губами виска — понимаю, наверное. в смысле, я постараюсь. я не знаю умею ли, а главное — могу ли научиться. в армии говорили держать автомат как любимую женщину — но я свою «любимую женщину» ненавидел. серый подался бедрами вперед, когда олег провел большим пальцем по головке, его передернуло, когда олег сделал это еще раз, вниз, вверх, повторить — я с тобой, я рядом, я сделаю все, чтобы тебе понравилось, я просто не знаю как это сказать словами, но ты ведь — почувствуешь, да? олегу стоило больших волевых усилий не сжать пальцы, когда ладонь серого обхватила его член — сбивающиеся, рваные движения, забывшие как это делать, но олегу казалось, что это лучшее, что он чувствовал в своей жизни — все, что было между встречами с серым было ненастоящим и грубым — быстро перепихнуться после отбоя, передернуть от нахлынувшего адреналина, так и не смыв кровь с рук, трахать ебаного хольта с его ебаным электрическим позвоночником, только бы он решился пойти против папочки, потому что нашел себе фигуру папочки в другом и поверил в нее. сбиваясь, как будто совсем не в ритм — серый, повернувшись, касается губами шеи, скользит носом по коже — блять, зачем ты тогда уехал, я так скучал, я… олег не хотел спрашивать «когда» — когда я ушел в армию? или когда окончательно решил, что я для тебя — как вещь? какую из моих ошибок ты мне никогда не простишь или — серый дернулся, пальцы на члене сжались почти болезненно, стон сквозь зубы — или уже простил? серый поднял голову, нашел губы почти вслепую — олег медленно двигал ладонью, чувствуя как его трясет в отживании оргазма — первого между ними двумя спустя сколько лет? ладонь серого двигалась снова, раз, два, пальцы в волосах, не разрывать поцелуй, притянуть его за талию ближе — че бы ты там ни думал прямо сейчас, я тоже — бляяять. — все нормально? — хрипло прошептал олег, опершись затылком о стену, когда серый, тяжело дыша, отстранился. он выдохнул. кивнул. чуть улыбнулся, а у олега в горле бешено барабанило сердце — блять, ты все еще краснеешь, как тогда, это пиздец. — у меня затекла нога. — протянул он и, рассмеявшись, снова ткнулся лбом олегу в плечо. — бля, ну. — олег неловко погладил его по коленке. — привыкай, если тебя только это положение вещей не триггерит. — не только это, наверное. — задумчиво протянул серый, прижавшись щекой к его плечу. — просто не хотелось искать ничего другого. олег сглотнул барабанящее сердце, чувствуя, что все-таки согласился на ошейник. он тоже не хотел искать ничего другого. вообще ничего. нет, человек из него бы в любом случае не получился — но, пока серый был рядом, олег чувствовал, что может надеяться умереть хотя бы его подобием. в любви. по заветам христа из первого послания к коринфянам.