Грёза

      — Я люблю тебя, — оно сорвалось так буднично, невзначай, словно не пьян я был вовсе, словно не касался губ моих бокал виски с лёгким постукиванием тающего льда – слишком серьёзный для того, чтобы спустить всё на опьянение, будто трезвый, чтобы придумать себе достойное оправдание. Тук-тук, тук-тук, тук-тук – в ритм джаза стучало беспокойное сердце с каждым нежным, аккуратным нажатием клавиши пианино, под томный тембр саксофона я вздыхал, с надеждой ли смотря тебе в глаза, в тревоге ли ожидания; лишь с резвым тем трублением, громким, шумным, настоящим закралось в голову оно, резко и стремительно, уж птичий гул – осознание. Знал ли, просто не заметил, не хотел замечать, или правда был ошарашен – уже неважно, совсем нет; слова ведь брошены на воздух, что тут поделать? Окутанный мутной вуалью сигаретного дыма я сидел перед тобой, так же мутно смотрел на тебя, сквозь ресницы – и меж этой дымки, кроме сияния беспокойных глаз поблёскивало серебром кольцо. А я ведь почти ухмыльнулся. Что я ожидал тогда увидеть на твоём лице, лице, чьи очертания я бы увидел, я бы узнал в толпе множества других лиц – чёткие, строгие, обращённые к одному лишь мне с милосердием, с благосклонностью ли, ох если бы, если б благосклонность в очах твоих рябила бы сейчас; чего я хотел от твоих рук, да, тех рук, что обнимали меня когда-то давным давно, что чувствовал я на плечах своих в печалях и радостях – чего я хотел сейчас, когда ладони дрожали? Чего я хотел от рта, искривлённого в отвращении – от рта, что когда-то шептал мне «друг», что клялся мне быть всегда на моей стороне? Я знал, что это невозможно с самого начала, но вырвалось резко, почти эгоистично, точно алкоголь развязал мне язык; или я желал этого – освободиться от оков многолетней лжи? Хотел я, страстно, безусловно хотел, чтобы сегодня ты поверил мне на слово – но хотел ли я, чтобы ты меня ненавидел, даже если это было ясно? Я знал, ты никогда не примешь меня – никто бы не принял; ни семья, ни друзья, тем более ты, тот, к кому обращено было моё сердце. Но я так грезил, продолжал грезить всякий раз, когда коснусь твоего запястья, почти что искушённо; утешением ли было искать сейчас в твоём шоке, в отчаянии тот лучик света, о котором я с трепетом мечтал, грехом ли? Незримо грезил, каждый день, вечер, ночь ли, неделю и месяц, год, словно каждый мимолётный дружеский жест, которым ты одаривал меня был чем-то большим; помню, мы снова в старшей школе в тот апрельский солнечный день, когда жизнь только начинает пестрить красками, а сердце любит – ты беззаботно шутишь и смеёшься, а я растворяюсь в твоём звонком голосе, утопаю в речах; сердце ждёт, когда тебе хватит смелости – а тебе точно хватит, я знаю, – и на следующий день ты сам признаешься мне под деревом белой сакуры, ждёт, когда то запретное чувство, что я нёс глубоко в душе, станет нашим общим... таковой была моя маленькая мечта. Я возжелал твоих губ, твоих прикосновений, – с благоговением лицезрел твою улыбку, с верой, что рядом со мной она никогда не исчезнет с твоего лица, что я буду тем единственным, кто заставит тебя улыбнуться. Мечтал я, сладостно мечтал о том недозволенном нам поцелуе, который ты заберёшь у меня, и я, в общем-то, не буду возражать, ни за что на свете – о том мимолётном объятии в лепестках, что кружили бы над нами, оберегая наши когда-то полные чистой, пылающей любви сердца. Ах, как я хотел, как я грезил о белоснежном свадебном костюме – прежде чем окутаться в светлые ткани ты предстанешь предо мной на колено, торжественно скажешь это нежное, заветное «выходи за меня», которое я слышал лишь во снах – я отвечу да, не раздумывая. Как хотел поклясться тебе в вечной любви своей, в преданности, как хотел связать навеки наши жизни и судьбы, быть с тобою до конца жизни в горе и счастье; как я желал, как я мечтал носить с тобою обручальное кольцо...       Я люблю тебя – сказал я тогда, и почти поверил во всякую грёзу свою, что увидел в поблёскивании глаз твоих; отражение самого себя. Быть может принял желанное за действительное – может та скромная мечта, что теплилась в душе, на то короткое мгновение, пока ты молчал, затмила всё то, что окружало меня в яростном, презрительном мире. Что я видел за завесой твоей брезгливости, или хотел увидеть, кроме очевидного презрения – ах, должно быть, это так самодовольно, думать о тебе в столь отвратительных смыслах, не гнушаться моралью. Я не виню тебя, нисколько нет – щемит в груди от одной лишь мысли; я и сам прекрасно усвоил всю свою мерзость.       — Отвратительно, — скажешь ты, и это будет твоей самой честной реакцией. На миллионы осколков разобьётся душа, молившая прощения; умрёт та тайная мечта о искренней любви, окрасит в красный белые костюмы – засияет безымянный палец в тихом напоминании о той, кому я должен; о тем, кому я потакаю – ведь не будет здесь того, кому на самом деле я был предначертан. Всё же искал в отвращении какую-то блёклую снисходительность, верил, чуть-чуть, совсем капельку, но томил надежды на то, что ты меня поймёшь, сейчас ли, однажды, поймёшь и примешь, даже если чувство моё, мерзкое и греховное, никогда не найдёт ответа – я всё еще видел друга, на которого могу положиться, и того, кто был бы на моей стороне несмотря ни на что; но что я теперь для тебя представляю после столь неуместного откровения, обнажения своей души? Я перебрал, неудачно пошутил – вот моя новая правда. Ты же поверишь мне, друг, не так ли? Мы больше никогда не вернёмся к этому, никогда. Последний лепесток сакуры упадёт, чтобы развеяться на ветру и исчезнуть в пучине забытых грёз. В конце концов я хорошо вру. Нет проблем, чтобы надеть на себя очередную маску. Может, мне не составит труда обмануть даже самого себя, свои чувства, чтобы ныне никогда не мечтать о тебе.       Я так хотел, чтобы ты полюбил меня в ответ.