Молчание

Порой Феликс не знал, стоит ли возвращаться домой. Это сомнение начало приходить к нему постепенно. После измены Хёнджина Феликс, как ему показалось, умер. Не сразу. Любовь после четырёх лет отношений прошла. Остались только обязательства. Но у Феликса ничего не проходило. Феликс не знал ни почему Хёнджин так поступил, ни что делать дальше. Хёнджин во время ссор молчал. Потом предложил расстаться, и Феликс умер вновь. Насколько низко было умолять не расставаться после измены? Феликсу было плевать, когда он в тот вечер упал в слезах к чужим ногам. Они не расстались, но все свои обязательства Хёнджин выполнять перестал. На это Феликсу тоже было плевать. Хёнджин мог днями не приходить домой. Когда всё же ночевал в их квартире, был как обугленный уголь. Молчал, раздражался и снова молчал. Феликс изводился, но перестал, когда на него впервые подняли руку. Он чувствовал себя загнанным псом в своей любви. Шанс на невзаимность, когда вы уже в отношениях, иронично выпал ему. Тогда Феликс убедился в своём уродстве и никчёмности. Но любить не переставал. Это было похоже на болезнь. Светлые волосы стали клочьями выпадать и забивать слив душа, раковины, мусорки. Через месяц лысения Феликс сбрил всё к чертям. Волосы вперемешку со слезами наполнили пакет, а два миллиметра остатка на голове вызвали на любимом лице отвращение. Феликс бледнел, синел, худел. Ведь красивым больше он себя не чувствовал. Выпирающие кости теперь стали напоминать тело девушки, которую Феликс тогда увидел в кровати с Хёнджином. Так Феликс себя успокаивал. И может, если он накрасится, оденется по-другому, его снова полюбят? Феликс не был уверен, что его вообще любили раньше. Когда Хёнджин однажды поздно ночью пришёл домой, Феликс встретил его с красной помадой на губах. Это было нелепо. Феликс полез целоваться и впервые за несколько месяцев попросил. И Хёнджин взял его. Феликсу казалось — нехотя. Целовал лениво. Но даже так Феликса устраивало. Слабый жёлтый свет маленькой гостиной рябил в глазах. Он прижимался к Хёнджину из последних сил и просил не отпускать. Хёнджин не отвечал. Когда Феликса стали раздевать, он резко почувствовал почти облегчение. Стало холодно. Чужие руки почти не грели, потому что занимались своей одеждой. Феликс ждал, закинув голову назад, и тяжело дышал. В носу свербило, в глазах — бурлящий от слёз потолок. Парня резко притянули к себе и раздвинули ноги. Это было больно. Это было отвратительно. Феликса трогали только там, где Хёнджину было нужно, и больше не целовали. Феликс вскрикнул на резком первом проникновении. Они оба стиснули зубы. Хёнджин тогда почти выпустил его из рук, пока Феликс не взмолился: — Нет! Прошу, не уходи! Почти с надрывом. Он задыхался. Спустя несколько минут возни на одном месте стало легче. Хёнджин ничего не говорил, только грубо толкался внутрь. А Феликс со страхом тянул руки к нему. Боль внутри почти не чувствовалась, когда такие желанные руки вжимали в себя с огромной силой. Слёзы стекали вниз, собираясь где-то на подбородке, и от каждого грубого движения срывались и впитывались в покрывало на диване. Хёнджину стало легче, движения участились и перестали быть вымученными. Феликс надеялся. — Хёнджин, тебе хорошо? Скажи мне, пожалуйста, тебе хорошо? Но Хёнджин молчал: слышалось только его сбивчивое дыхание и скрип дивана, а Феликса рвало на куски. Собственный член так и не встал. Было больно дышать. Феликс сжимал в ладонях чужую шею и тянулся к нему губами. Трепетно целовал куда попало и иногда промахивался. Всё закончилось. Сейчас же его любят? Голод и изнеможение дали о себе знать, когда в глазах потемнело. Потом побелело. Феликс облегченно улыбался. Больше не было больно. Он умер в последний раз на том диване в гостиной. Он остался лежать голым. Спутанное покрывало под ним впитало холод и пот. Хёнджин ушёл, а Феликс всё лежал, пока потолок не побелел окончательно. А когда на следующий день Хёнджин дёрнул за отросшие волосы чужую голову, она тряпичной куклой подалась навстречу. С такой же застывшей улыбкой на посиневших губах и с размазанной по щекам помадой. Хёнджин в ужасе уронил голову обратно на диван и, наверное, впервые понял, до чего может довести молчание.