Рукописи не горят

— АХАХАХАХАХАХАХ! — МАЙКИ! — НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, МАЙКИ! — КАК ЖЕ Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! Катавасия в гостиной Бонтена никогда не утихнет. Так, по крайней мере, полагали основные члены банды. Например, если спросить, что думает Коконой на этот счет, он даже не поднимет глаз от экрана, продолжая тарабанить пальцами по клавиатуре. — Этот? — ресницы дрогнули, когда он нахмурился. — Тридцать тысяч иен… двести тысяч иен… пятьсот иен… почему снова не сходится? На лице Хаджиме застыло выражение крайнего истощения; казалось, свет экрана, прыгающий по коже, только подчеркивал чернеющие под глазами мешки. — Еще раз… тридцать тысяч иен, двести тысяч иен, пятьсот… семьсот тридцать тысяч иен?.. Должно было выйти приблизительно девятьсот тысяч иен… Очевидно, ответа от него получить не удалось бы в любом случае. Ран тем временем перевернул страницу глянцевого журнала, даже не дрогнув от очередного вопля Санзу. Он сидел в глубоком, обтянутом кожей кресле и, закинув ноги на журнальный столик, лениво скользил глазами по картинкам. — Риндо, скажи, — потянул он, не поворачивая головы. — У нашего пёсика сегодня весеннее обострение или он снова перепутал дозировку? Риндо, облокотившись на подлокотник кресла, в котором вальяжно устроился брат, лишь хмыкнул. — Весеннее обострение. Руки его, сжимая салфетку, лизали ствол пистолета, вычищая приклеившийся порох и эхо мольб умерших от выстрела людей. — И почему? — сладко промурчал Ран, словно взрослый, разговаривающий с ребенком. Риндо это, разумеется, не понравилось, но он решил не показывать этого, поскольку знал, что, прояви он слабину, брат будет ее истирать до дыр. И это, по его словам, тоже часть тренировки. — Потому что только весной у него клин вышибает, — через мгновение ответил Риндо. Ран вздохнул: — Весна в Бонтене… будто название дешевого романа, который Санзу пытается написать последние три часа. Какучо, до поры до времени стоявший у окна, наконец обернулся. Его холодный взгляд полоснул по братьям. Казалось, он единственный, кто понимал Харучиё… хотя бы чуть-чуть. — Если он продолжит так кричать, — Хитто снова посмотрел в окно, где клубились черные тучи, и только вопли из соседней комнаты будоражили их, заставляя нагромождаться на здание всем своим весом, — Майки выйдет, и скоро вы будете не пистолеты чистить, а ковер от чьих-то мозгов. Риндо пробурчал: — Ну так вызовем химчистку! Внезапно комнату окутала тишина, и даже вопли Санзу в гостиной стихли. Коконой все еще заносил руки над клавиатурой, но пальцы дрогнули. — Что?.. — глаза его впились в лицо младшего Хайтани иглами. Ран тут же всплеснул руками, намереваясь разрядить обстановку: — Не горячись, Коко, это всего лишь химчистка! Свет за окном снова лизнул комнату серым, удушающим сиянием, когда фигура Какучо скользнула прочь. Он явно больше не намеревался слушать этот абсурд в групповом исполнении. — Вот видите! — удрученно подметил Ран, лениво мотнув в сторону ушедшего. — Ваша перепалка только людей гоняет! А учитывая, что Санзу сейчас в особом… экстазе, бегать наш Кокосик будет целыми марафонами! Было видно, что Ран всеми силами пытался обуздать этих двоих, но те явно вели себя как два альфа-самца — «Деремся до тех пор, пока кого-то не выдавим». Какучо же повел себя как благородная, не жалующая конфликтов… омега. Ну что уж, бывает! Пальцы Коконоя медленно, совершенно не торопясь, закрыли ноутбук. Послышался тихий щелчок; в голове все ещё мельтешила цифра в «девятьсот тысяч иен». Голос Хаджиме, не предвещающий ничего хорошего, прозвучал: — Химчистка — идея не экономная. Если ковер кто-то заклеймит своими органами — убирать будет тот, кто намусорил. Но если так уж надо, давай, вызывай. Но вычту из твоей доли, Риндо. Однако говори он сколько угодно, все уже заранее знали причину. И, разумеется, всем было плевать. Правило таково, что свои проблемы нужно оставлять дома, а не выносить их за его порог. На эмоциях, которые были особенно сильны в какой-то период, Коконой вынес эти проблемы, а теперь братья Хайтани не забывали его совсем не легонько задевать. Он в самом деле хотел забыть события давно минувших дней, но запах гари глубоко внедрился под кожу, так что даже когда огонь опоясывал все вокруг — последние слова Акане все еще звучали в его голове. Но, в отличие от Санзу, Хаджиме не давал волю эмоциям, придерживая всё в себе. Если Санзу писал письма Майки, то Хаджиме… он просто нашел замену Акане. Теперь перед глазами была не она, а он — Инуи. Когда тот замолчал, Риндо открыл рот, намереваясь огрызнуться, но Ран немедленно заткнул его ладонью. — Да-да, мы понимаем, — поддакнул он, без труда справляясь с выкрутасами Риндо и его желанием внести свою лепту в разговор. — Ты бережешь бюджет организации и… чьи-то нежные ручки. Коконой скрипнул зубами. Больная тема. И ее следовало бы закрыть. Но Риндо, больно щипнув Рана за ногу, вклинился: — Теперь я понял, почему ты так распетушился. Инуи Сейшу, он же твой бывший напарник в «Черных драконах». Интересно, после поражения он смог создать новых «Черных драконов»? — губы дрогнули в злой ухмылке. — Хотя неважно, создал он что-то или нет. Ран вздохнул, сетуя на то, что не заткнул Риндо журналом: — Тайджу давным-давно почил и сейчас где-то кормит червей, а с Инуи глава как вяжущая носочки бабуля в прачечной — он может что-то делать, но не то. Видимо, Коконой уже не мог слушать этих двоих и поступил довольно мудро — поднялся с дивана и пошел прочь. Когда его тень исчезла за дверью, Ран не удержался: — Эх, такой славный малый, а Инуи до сих пор забыть не может. — Он всего-то замена давно сдохнувшей Акане. — В самом деле? — махнув журналом, Ран покачал головой. — А мне кажется, что он влюбился по-новой. Просто образ Инуи вызывает у него болезненные, гноящиеся воспоминания о той девушке. Чуть помолчав, он добавил: — Он писал ей письма и отправлял Инуи, надеясь, что она все ещё жива и что все это был сон. Было бы интересно посмотреть в лицо Инуи, когда тот увидит в любовном признании вместо своего имени имя сестры. Наверняка он, скрепя сердце, сожжет его. Но разве он не знает, что… — на лицо Рана набежала густая тень, так что даже Риндо прочувствовал каждой клеточкой тела эту доминирующую ауру. — Рукописи не горят. Риндо передернул плечами. Тон брата всегда звучал доминантно: он заставлял уважать, но и одновременно пугал. Обложка журнала скомкалась, когда Ран откинул его в сторону. — Пошли, Риндо. Здесь становится слишком душно от чужих секретов. Они вышли, оставив комнату на растерзание тишине. Но тишина длилась недолго: из соседней гостиной раздался странный звук, больше похожий на скулеж побитой собаки. Зрачки, напоминающие бездны, затопили радужку: они дрожали, метались из стороны в сторону. Но больше всего чесались шрамы. Чесались так сильно, что легкого нажатия ногтей было достаточно, чтобы табун насекомых под кожей вновь начал свой сумасшедший бег. Санзу растопыривал пальцы, прогибая ногтями мягкую щеку. Снова и снова обгрызенные ногти проходились по коже, оставляя воспалённые следы. Но Санзу… несмотря на боль, улыбался так, что маленькие сморщенные складочки шрамов болезненно растягивались. — Майки, — роптали губы. — Майки, Майки, Майки, МАЙКИ, МАЙКИ! Пальцы почти до боли сжимали ручку. Вены на руках пульсировали, но резкий росчерк на мгновение прерывал этот гул под кожей. Чернила проходились по бумаге рваными, неразборчивыми мазками. «Мой король, мой повелитель. Солнце зашло на севере, а ты появился на юге. Чувствуешь этот свет? Он обжигает землю. Обжигает меня…» Бумага затрещала под пальцами, когда Харучиё резко дернулся и швырнул лист в горящий камин. — НЕ ТО. ЭТО НЕ ТО! Огонь заглотил скомканный клочок бумаги, с трудом написанные пару строк засветились нестройным светом, мечась между всполохами пламени. Санзу схватил блистер от таблеток, выковырял несколько и сразу же закинул в рот. Пластиковая оболочка, сухая, безвкусная, липла к языку, не давая протолкнуться в горло. Когда не получилось отлепить её, Харучиё высунул язык и резко оторвал, затем снова закинул в рот, крепко захватив зубами. Оболочка хрустнула, порошок рассыпался по холмам зубов, и Санзу снова взялся за ручку. «Мой Король. Мир рассыпался на осколки. Белые дорожки ведут прямо к твоему трону. Я иду по ним — И МНЕ НЕ БОЛЬНО! Ты мой ГЛЮК. Мой светлый, чистый. Мои шрамы… они чешутся, когда ты смотришь на других. Хочется ощущать тебя. Хочется вырезать твое имя на языке. Чтобы каждое слово было на вкус таким же, как ты. Майки, ты слышишь? Это я кричу о любви, но снаружи только тишина и оскал. Я пёс. Я твой обдолбанный пёс! ХОЧУ ЕЩЁ. Хочу больше твоей тьмы! ПРИКАЖИ МНЕ БЫТЬ ТВОЕЙ СУЧКОЙ. ПРИКАЖИ МНЕ УБИТЬ. ПРИКАЖИ МНЕ СДОХНУТЬ! СДОХНУТЬ! СДОХНУТЬ! СДОХНУТЬ!» Санзу отбросил ручку. — СДОХНУТЬ! СДОХНУТЬ КАК ЧЁРТОВА ШЛЮХА! АХАХАХАХАХАахахахахах! Вопли вырывались потоком из глотки, отражались, бились о стены, заставляя дрожать все сильнее. Санзу задыхался. Слово «Сдохнуть» было выведено так сильно, что бумага порвалась. К горлу подкатил комок, перед глазами вырисовывались круги, уголки губ опустились. Скомкав бумагу, Санзу пугающе медленно поднялся и подошёл к камину. Даже не взглянув на выкинутый ранее листок, он кинул в горящую бездну добавку. — Гори, — прохрипел он, впиваясь ногтями в ладони. — Сотрись. Исчезни. Языки пламени отчаянно лизали бумагу, пытаясь поглотить её. Буквы, словно не боясь быть увиденными, вылезали из камина, наслаивались на глаза, окутывая их своими щупальцами. Огонь гудел, огонь трещал, но бумага… …оставалась нетленной. — Нет. Нет! Колени подкосились, когда Санзу рухнул на пол. Рука потянулась к огню и, словно не чувствуя боли, нырнула в пламя. Два тонких листа, слегка припеченные огнем, остались целы. Буквы стали чётче, резче, пробиваясь в самое нутро. — Они должны гореть! ОНИ ДОЛЖНЫ СГОРЕТЬ! Сжимая бумагу в кулаке, Санзу снова бросил ее в камин, а сам начал забиваться за диван, как дикое животное. В глазах двоилось, он видел, что там, за диваном, было место, но никак не мог пролезть туда. Он дрыгал ногами, царапал ногтями подлокотники. Все было тщетно. Словно скованный кандалами хищник, он не мог вылезти на свободу, не мог спрятаться от этого. От правды. От правды, которая всегда будет под защитой высших сил. Ведь рукописи, как оказалось, действительно не горят.