Чудовище

Эрен стянул рубаху через голову, кинул вещи на скамью и встал у соседней раковины. Жан почти закончил умываться, но невольно задержался. Чтобы посмотреть, как тот плещет себе воду на лицо, обтирает ладонями шею и подмышки. Ничего особенного. Эрен делал так каждое утро. При этом зуб на зуб у него не попадал от холода, потому что воду только принесли из колодца. Тихо ворчал себе что-то под нос и поджимал живот, когда тонкая струйка воды добиралась от его шеи по груди к пупку.   Жан посмотрел на его руки: тоже вполне обычные. Как у всех людей. На мокрые кончики волос, на которых собирались капли и срывались вниз. На плечи и спину с торчащим седьмым позвонком и лопатками. Никаких заметных глазу изменений.   Обычный человек. Точнее, титан, выглядящий точь-в-точь как обычный человек.   Сколько бы Жан ни повторял свое упражнение изо дня в день, найти в Эрене что-то нечеловеческое — хоть родимое пятно, хоть странную форму ушей — не получалось.   — Хочешь что-то спросить?   Эрен обернулся в его сторону. Видимо, Жан пялился слишком долго и пристально. Да он и сам почувствовал, что начал замерзать и подрагивать, не успев обтереться полотенцем.   — Да так, просто задумался.   Они уставились друг на друга, будто вспомнив дурацкую детскую игру в гляделки: кто первый отвернется, тот коровья лепешка. Эрен недовольно свел брови. Жан упер руки в бока, едва сдерживаясь, чтобы не произнести вслух: «Ни разу не видел, чтобы титан умывался».   Растущее между ними грозовое облако развеяло появление заспанного Конни. Он оттеснил Жана от раковины со словами:   — Свалите уже… дайте другим умыться.   Жан взял со скамьи полотенце, вытерся и с чувством собственного достоинства вышел из душевой.   С Эреном Йегером с самого начала было что-то не так. Интуиция не подвела Жана. Он понял это с первого взгляда. Нет, не раздражающе громкий голос, не эти горящие энтузиазмом глаза, не наивная вера в какую-то зыбкую, смутную победу. Дурак. Жан усмехнулся про себя: «Просто Эрен Йегер никогда не был обычным человеком. Вообще не был человеком».   Их отселили за город — всех бывших кадетов сто четвертого корпуса. Жан ни разу не спрашивал у приставленного к ним капитана Леви зачем. Только ли, чтоб уберечь новую надежду человечества? Или чтобы уберечь город с тысячами жителей, если надежда человечества вдруг решит их сожрать?   Эрен не был на особом положении. Занимался хозяйством — а дел здесь, в глуши, меньше не стало — орудовал метлой и тряпкой, дежурил на кухне и на конюшне. С не меньшим рвением, чем тренировался.   К нему не была приставлена охрана. Его не держали в цепях. Будто ничего и не поменялось, будто кучка кадетов, едва избежавших смерти в Тросте, могли бы сдержать его хоть ненадолго, реши он превратиться в безмозглое голодное чудовище и переловить их тут всех, как букашек.   Вечером в столовой зажгли свечи. С кухни доносился запах жаркого: картошки, грибов, лука, топленого масла. Микаса, сидевшая рядом с Эреном, незаметно подложила ему свой кусок хлеба. Жан же только успевал отбиваться от Саши и ее жадных ручонок, тянувшихся к его заслуженной, между прочим, еде.   Эрен в последнее время притих. Даже сейчас молча орудовал ложкой, смотрел себе в тарелку и лишний раз рот не открывал. Вокруг разговаривали, смеялись — как в стенах родных казарм.   — Эй, — Саша помахала рукой перед лицом Жана. — Ты точно-точно будешь доедать?   Он показательно откусил хлеб, и Саша издала протяжный стон разочарования.   — Чего такой кислый? — спросил Конни. — Живот, что ли, крутит?   — Ничего у меня не крутит!   — Ладно, полегче.   Жан вздохнул. Надо было сесть за стол к Армину.   — Ну простите, что не испытываю восторга от того, что заперт в одном доме с титаном.   Разговоры разом стихли. Жан ощутил на себе взгляд пары десятков глаз. Эрен поднял голову и уставился на него исподлобья.   — А что? Хотите сказать, только я думал о том, что он может случайно порезаться кухонным ножом, проломить крышу и решить нас тут всех сожрать?   Эрен подскочил с места и, тыча в него пальцем, со злостью прокричал:   — Тебя сожру первым, не сомневайся!   — Так я тебе и дался.   — Иди сюда, раз такой смелый. Мне не обязательно превращаться в титана, чтобы разукрасить тебе рожу!   Жан тоже подскочил со скамьи. Самое время было заткнуться, но его уже несло, словно селевым потоком, в немыслимом направлении, и слова сами собой вылетали изо рта:   — Ты же орал на каждом шагу, что истребишь всех титанов до единого! Так, может, начнешь с себя и прыгнешь со Стены?   Эрен, двинувшийся было в его сторону, застыл на месте и сжал кулаки.   В голове Жана успела мелькнуть мысль, что есть вещи, которые лучше никогда не озвучивать вслух. И все же он произнес:   — Ты хотя бы извинился перед Микасой?   — Я…   Эрен запнулся и, разжав кулаки, растерянно посмотрел себе на руки.   — Прекратите, — прозвучал тихий голос Микасы.   Эрен, поджав губы, вернулся за стол. Жан встретил осуждающий взгляд Армина, посмотрел на расстроенную Микасу, чертыхнулся и с недовольным видом тоже прижал пятую точку. В этой перепалке он победил. Почему же вкус победы был такой отвратительный?   Посуду убрали со столов. Свечи затушили. Столовая пустела. Конни поставил керосинку на стол и достал стопку засаленных пожелтевших карт. Сколько раз они рубились в эти карты в «Дурака», не сосчитать. Жан хотел сначала уйти и лечь в кровать, но, увидев, как Эрен садится за раздачу, остался. Уйти сейчас означало бы признать свою неправоту, — а он не сказал ни слова неправды, — поэтому Жан остался и подсел в общий кружок.    Играть с Армином было делом неблагодарным: он запоминал все выбывшие карты. Проигравший получал от сидящих за столом по щелбану. Конни, Эрен и Жан после нескольких партий терли красные лбы, Армин же сидел как ни в чем не бывало.   Спустя час Конни плюхнул веер карт с вытертой рубашкой и надкушенными краями об стол и взмолился, подставляя лоб:   — Давайте. И помните, что я все-таки ваш боевой товарищ.   Доброта за этим столом была присуща только Армину — его щелчок Конни вряд ли почувствовал. Эрен и Жан, хохоча, как ненормальные, от всей души отвесили ему по щелбану.   — Я, пожалуй, пойду, — Армин поднялся из-за стола первым.   Его примеру последовал Конни, который сквозь зевоту произнес:   — Пора сворачиваться. Да и Леви скоро всех разгонит.   Жан посмотрел на сидящего напротив Эрена. Тот, казалось, забыл про их ссору. Да и Жан успел остыть, пока они играли. Было весело. Совсем как раньше, в кадетке. Когда Эрен был просто Эреном, — хоть и тем еще придурком, — а не надеждой человечества.   — Остаешься? — спросил Жан.   Эрен усмехнулся. Размял шею, хрустнул костяшками пальцев и заявил:   — Остаюсь. Хочу проверить, насколько крепкий у тебя лоб.   Жан рассмеялся. Отобрал у него из рук карты и начал тасовать.   — Этого ты не узнаешь.   Жан раскинул карты. Едва взглянул на свои и поднял взгляд на Эрена, задумчиво покусывающего губу. Сгустившийся сумрак плавно обтекал его плечи, а желтоватый свет мягко ложился на светлую кожу. Внезапно ощутив неловкость, Жан поерзал на месте, будто сидел на колючей траве. Откуда появилось это чувство? Ведь не так редко они оставались наедине, чтобы он начал сейчас переживать. Может, дело было в окружившей их темноте. Или в тишине, в которой слышался каждый шорох.   Сыграл Жан из рук вон плохо. Отвлекался. Суетился. И получил свой щелбан от довольно улыбающегося Эрена.    Кажется, его лоб пожалели, щелкнув в полсилы.   Потом игра превратилась в бесконечный обмен ударами. Эрен выигрывал через раз, козыри шли в руки. Жан предпочитал думать, что ему просто везло.   — Предлагаю поднять ставки, — сказал Жан.   Эрен вопросительно посмотрел на него.   — Так мы до утра играть будем, а толку. У меня только лоб болит. Кто проиграет два раза подряд, исполняет желание другого.   — Идет, — быстро согласился Эрен.   Азарт в его глазах— а может, это был зловещий огонек, — Жану не понравился.   — Выиграю два раза, и ты, Кирштайн, всю неделю начищаешь мои сапоги.   — Не пойдет. Неделю не буду. Хватит с тебя одного раза.   — По рукам.   — Если выиграю я, ты меня поцелуешь.   Жан сам не понял, как эта мысль оказалась у него в голове. А что еще хуже, как она превратилась в слова и прозвучала вслух. Он и правда это сказал? Своим ртом? Зараза. Он идиот. Теперь надо было отпираться до последнего и говорить, что это была шутка. Ладони, сжавшие карты, взмокли. Дыхание перехватило.   В ответ Эрен скривился, будто ему в похлебке попался дохлый таракан. Стало обидно. Жан не подал виду и улыбнулся, хоть и ощутил себя так, словно ему в открытую рану ткнули острием и поковыряли впридачу.   — Слабак. Тогда можешь поцеловать Искру.   Славную резвую лошадку и его неизменную спутницу, которая сейчас отдыхала где-то в конюшнях.   — Уж лучше Искру. Она гораздо симпатичнее, — усмехнулся Эрен.   Ему нестерпимо хотелось врезать.   Жан, у которого голова шла кругом, чудом выиграл первую партию. Во время второй был жутко рассеянным и думал вообще не о картах. А о том, как пережить свой позор. И о том, не растреплет ли Йегер остальным про их игру на желание. Поэтому, когда у обоих на руках осталось по две карты, Жан всматривался в выцветшую, почти стершуюся картинку десятки и никак не мог вспомнить, выбыл ли козырный король.   Он сделал ход, и Эрен вдруг сложил свои карты рубашкой вверх, признав:   — Ты выиграл.   Потом смел оставшиеся карты со стола, собрал в стопку и убрал в карман.   — Пошли спать.   Жан выдохнул. Отлично, не придется идти топиться в колодце, чтобы смыть свой позор.    Когда они разошлись по разным комнатам и Жан забрался к себе в постель, то еще долго не мог заснуть. Было уже плевать, сдержит свое слово Эрен или нет.   Утром следующего дня Жан отправился на дежурство в конюшни. Погладил теплую морду Искры, доверчиво ткнувшуюся ему в руку. Потрепал ее по шее, пообещав, что не даст долго скучать. Уткнулся в нее лбом, приговаривая:   — Красавица моя.   В этот момент в конюшне появился Эрен с ведром в руках.   — Я воду принес, — объявил он.   Жан развернулся, схватил вилы, чтобы не выглядело так, будто он тут прохлаждается.   — Поздравляю. Корыто тебе показать?   — Завались. И сам займись делом.   Пока они работали, то перекинулись парой слов. Эрен не вспоминал про их спор, и весь вчерашний вечер показался Жану смутным сном. Словно ничего не произошло. Словно его рот не произносил глупые вещи, при воспоминании о которых хотелось биться головой об стену.   Не успел Жан расслабиться, как Эрен вдруг сказал:   — Я передумал.   — О чем ты?   — Про наш спор.   Жан даже вилы в сторону отставил и, уперев руки в бока, мысленно возликовал. Жалкий ссыкунишка Йегер. А всего-то надо было чмокнуть милую рыжую мордашку.   — Так и знал, что сдрейфишь. Если уж проспорил, будь добр…   — Я не буду целовать Искру. Я поцелую тебя.   Эрен смотрел ему в глаза с таким серьезным выражением, что Жан растерялся. А когда тот бросил под ноги пустое ведро, обтер руки о штанины и подошел ближе, то и вовсе почувствовал себя так, словно сейчас выпрыгнет из седла на полном ходу.   — Это шутка была. Обойдусь.   Эрен улыбнулся, нагло и с вызовом:   — Разница небольшая. Что твоя морда, что лошадиная.   — Нарываешься, — предупредил Жан.   Эрен явно хотел взять его на слабо. Он шагнул еще ближе, оставив между ними опасно мало места. Тогда Жан решил, что сыграет в эту игру до конца и дождется момента, когда Эрен проблеет какую-нибудь нелепую отговорку и вернется к выгребанию дерьма из стойл.   Вместо этого Эрен осторожно положил ладони ему на грудь, в глубине которой, словно шальное, билось сердце.   — Не покусаю, не бойся.   — Рискни и получишь по зубам.   Эрен перестал улыбаться. Переступил с ноги на ногу. Сглотнул. Жан тоже сглотнул невесть откуда взявшийся ком в горле и спросил:   — В щеку или в губы?   Голос прозвучал настолько глухо, будто принадлежал не ему, а жил какой-то своей жизнью.   Эрен переместил ладони с груди на лицо Жана, задевая его щеки, виски, волосы и уши.   — В губы.   Жан замер, завороженный его взглядом. Вблизи его глаза — большие, окаймленные густыми темными ресницами — сверкали зеленью листвы. Разве эти глаза могли принадлежать чудовищу? Это были самые человечные глаза, что он видел.   Когда Эрен потянулся к нему, Жан зажмурился. Будь что будет. Может, сейчас он услышит смех или ему двинут по физиономии.    Рот Эрена прижался к его рту и чуть приоткрылся навстречу. Губы мягко обхватили его губы: первое движение вышло робким, а второе гораздо увереннее. Жан ощутил их мокрую изнанку и мимолетное касание языка. Вкус слюны, точнее, его полное отсутствие. Ему захотелось повторить это движение, захватить верхнюю или нижнюю губу Эрена в ответ, но тот быстро отстранился и теперь, весь раскрасневшийся, уставился на него.   — Гадость, — выдохнул Жан, у которого пылали и уши, и лицо, и даже шея.   Кровь хлынула не только к лицу, но и к низу живота. Ощущение было болезненное-приятным, с ним не терпелось что-то сделать и прямо сию секунду.   Жан запаниковал.   — Гадость, — повторил он, сплюнул в сторону и брезгливо вытер рот. — Ну ты и придурок, Йегер.   — Себе это скажи, — насупившись, пробубнил Эрен и отвернулся. — Это вообще-то твоя идея была.   Жан не сразу вернулся к работе, продолжая смотреть в спину Эрену — на затылок и на шею, видневшуюся над горловиной рубахи, на острые ключицы, выпирающие из-под ткани при любом движении. Тело расслабилось, в голове прояснилось, а вот ноги его подвели — превратившись в две негнущиеся палки, — когда он попытался сделать шаг и споткнулся на ровном месте.   Эрен делал вид, что занят. Или в самом деле хотел закончить работу поскорее. Он принес еще несколько ведер воды, разлил по корытам и, не глядя в сторону Жана, вышел на воздух ждать, пока тот даст корм лошадям. Потом они вдвоем усердно работали вилами, расчищая стойла, и так и не обмолвились ни словом.   За день собственные мысли вымотали Жана похлеще, чем тренировки Шадиса. Во время уборки он уронил ведро себе на ногу и разлил воду. Врезался в Леви, выходя из столовой, за что получил щедрый пинок. Во время спарринга позволил Конни уложил себя с полтычка в болевой, похоже, забыв, как пользоваться руками и ногами. И все из-за дурацкого поцелуя. После которого голову точно окутал густой туман.   Эрен тем временем смотрел куда-то мимо него. Словно Жан слился с воздухом. В какой-то момент Жану даже захотелось подойти и тряхнуть его за плечо. Или нарваться на драку. Вот только повода Эрен, как назло, не давал и на редкие подколки не реагировал.   К вечеру Жан был уверен в одном: во всех бедах на земле виноват Эрен Йегер.   Перед тем как зайти в душевую, Жан заглянул внутрь и сквозь пелену пара попытался отыскать знакомую темноволосую макушку. Не найдя, с облегчением выдохнул, торопливо разделся, прошлепал босыми ногами до тазика. Кое-как намылился, быстро окатил себя водой и, прикрываясь ковшиком, рванул в предбанник за полотенцем.   Эрена он встретил на выходе. Одетого и в ботинках. Что-то сосредоточенно рассматривающего у себя под ногами. Ждал, что ли, когда он уйдет?   В столовой Жан занял свободный стол. Присоединяться к общему веселью или разговорам не хотелось. Стоило ему поставить тарелку с похлебкой на стол, как рядом откуда ни возьмись появился Эрен. Он подошел к скамейке Жана и сел рядом, так что их локти едва не столкнулись. Видимо, недостаточно было Жану за сегодняшний день испытаний.   Жан зыркнул в его сторону и недовольно произнес:   — Другое место не мог выбрать? Тут полно пустых скамеек…   — Хочу сидеть здесь. Тебе-то что?   — А то, — Жан перешел на шепот, хотя злые нотки из его голоса никуда не исчезли, — что твой рот слишком слюнявый.   Жан знал, что произносит заведомую ложь. Рот Эрена не был слюнявым — его губы были мягкими и приятными. От их прикосновения в животе появилось какое-то незнакомое ощущение — как будто затрещала крыльями стайка стрекоз. Влажный след, который они оставили на его собственных губах и который Жан поспешно и демонстративно стер, не был противным. Он был невесомым и теплым.   Его подколка была встречена молчанием, и Жану пришлось повернуть голову, чтобы убедиться, что его слышали. Эрен сидел над нетронутой тарелкой с пунцовыми щеками и плотно сжатыми губами.   — Ты совсем сдурел, Йегер? — снова зашептал Жан, чувствуя, как его собственное лицо окатывает жаром, будто он в баню зашел. — Завязывай краснеть…   На стол опустилась еще одна тарелка. Армин подсел напротив и удивленно уставился на них обоих.   — Что с вами? — спросил он. — С перцем, что ли, перебор?   Он зачерпнул похлебку и попробовал. Похлебка, скорее всего, была что надо, да и Конни уплетал ее так, что только ложка брякала. Армин снова удивленно моргнул и уставился к себе в тарелку.   Жан с Эреном одновременно подняли ложки и молча принялись есть.   Ночью Жан ворочался на кровати без сна. То доски под тонким матрасом врезались в бока, то Конни начинал бормотать в полудреме, то свет луны, серебристым блюдцем висевшей в небе, просачивался сквозь веки, не давая покоя. В комнате по соседству спал Эрен. Наверняка крепким здоровым сном, и его не мучала бессонница.   Жан прикоснулся пальцами к губам, которых Эрен лишил сегодня невинности. Какая тупость, угораздило же его получить свой первый поцелуй не от Микасы, а от этого придурка.   Скорее всего, у Эрена он тоже был первым.   Жан перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку. Почему он вообще думает об этом? Мало ему было того, что он целый день крутил в голове произошедшее в конюшнях. Он и теперь, закрыв глаза, видел лицо Эрена перед собой, вспоминал его трогательный взгляд и маленький симпатичный треугольничек над верхней губой.   «Зараза… Разве парни вообще способны так нежно целоваться?».   Кожа покрылась мурашками. Жан тихо взвыл и вцепился зубами в подушку.  

***

  Утро было хмурым, а Жан — невыспавшимся. Леви, раздававший всем с утра поручения или подзатыльники, не появлялся. Как не появлялся и Эрен.   Жан таскал воду из колодца, драил пол, начищал сапоги и приводил в порядок форму — выполнял поручения, которые сотни раз выполнял день за днем. Внутри поселилась странная пустота. Как чувство голода, сосущее под ложечкой. Сначала он поймал себя на том, что выискивает кого-то глазами. А потом внезапно понял, что скучает. Скучает по звукам знакомого голоса.   «Поверить не могу, — с каким-то отчаянием подумал Жан. — Сначала я мечтал, чтоб он наконец заткнулся. А теперь места себе не нахожу, потому что стало слишком тихо».   Микаса перемещалась по столовой, а потом и по тренировочной площадке с отрешенным видом. Ее застывший взгляд выглядел пугающе. Подходить к ней и расспрашивать о чем-то было бесполезно. Поэтому Жан решил узнать, что происходит, у того, кто с большей вероятностью сохранял здравый рассудок.   — Ну и где наша надежда человечества прохлаждается? — спросил он у Армина.   — Он уехал вместе с Леви и Ханджи. Думаю, тренироваться. В облике титана.   — Откуда ты знаешь?   Армин посмотрел на него так, словно ответ был очевиден.   — Предположил. Судя по тому, что нас оставили здесь под присмотром пары офицеров.   Других ответов у Армина не было. Куда уехали. Когда вернутся. Жан остался со своей сосущей пустотой. И почему-то с неприятным чувством вины.    С каждым днем дыра в груди росла, а чувство вины жгло сердце каленым железом. К концу недели дыра стала такой большой, что Жан боялся, что от него самого скоро ничего не останется. Настроение было паршивым. Армин начал коситься в его сторону и осторожно спрашивать, все ли в порядке.   После отбоя Жану тоже не удавалось отдохнуть. Эрен обосновался в его мыслях не только днем, но и ночью. Во сне Эрен тянулся к нему — как тогда в конюшне, — накрывая его виски и щеки своими ладонями. Жан закрывал глаза, ожидая встретить его теплые губы, но вместо них впечатывался лицом в ряд огромных зубов. Перед ним оказывался хищный оскал и морда титана, вперившая в него зеленые точки глаз. Титан держал его голову двумя пальцами. Но вместо того, чтобы раздавить, как переспевшую ягоду, или открутить, как пробку у бутылки, вытягивал пасть навстречу. Будто предлагая его поцеловать.   Жан просыпался на взмокшей от пота простыне. С дико колотящимся сердцем.   В одну из ночей, на дежурстве — пока разведчики мирно спали в доме, — Жан сидел во дворе и клевал носом. Сначала он подумал, что ему мерещится приближающийся в его сторону топот копыт — так долго в этой глуши ничего не происходило. От леса отделилась темная фигура в плаще и капюшоне. Жан взвел на изготовку ружье, а когда узнал во всаднике Леви, отложил его в сторону и выпрямился в струнку, прижав кулак к груди.   — Кирштайн, — кивнул Леви. — Я уезжаю в Трост. Командующий ждет доклад. У вас все в порядке?   «Нам бы тоже не помешало узнать, что происходит», — со злостью подумал Жан и нетерпеливо спросил:   — Эрен не с вами?   — А похоже, что я прячу его в кармане?   Леви смерил его взглядом.   — У нас тишина, — с разочарованием доложил Жан и, прежде чем Леви успел развернуться, схватил его коня за поводья, удержав.   Скорее всего, Леви опешил от такой наглости.   — Я хочу увидеть Эрена, — выпалил Жан, но тут же взял себя в руки. — В смысле, все его друзья хотят знать… что с ним все в порядке.   — С ним все в порядке.   Жан не отпустил поводья.   — Разрешите мне съездить к нему. Ненадолго. Я могу быть полезен. Могу захватить припасы, одежду, могу сварить обед…   — Что на тебя нашло, Кирштайн?   — Он отдувается там за всех.   Леви пристально вгляделся в его лицо, что-то обдумывая, потом слез с коня и сказал:   — Неси карту.   Утром дымка тумана повисла над землей. Трава была мокрая. Жан, сдав пост и урвав пару часов на сон, нацепил ремни УПМ, пристегнул снаряжение и оседлал Искру. Как и обещал, взял с собой сумки с припасами, сменной одеждой и парой книг для Ханджи.   Прорезая лес, Жан нетерпеливо подстегивал лошадь. Судя по ориентирам и направлению, которые указал ему Леви, до лагеря оставалось всего ничего. Внезапно из глубины леса раздался рев — пугающий и громкий, как раскат грома. Этот звук не был похож ни на рык зверя, ни на крик человеческого существа. Его исторгала голодная титанья глотка. Жан рефлекторно натянул поводья: только сумасшедший или самоубийца добровольно поехал бы на голос чудовища. Казалось, каждый волосок на теле встал дыбом. «Дерьмо… к этому невозможно привыкнуть», — подумал Жан.   Он знал о титанах с рождения. Видел, как они толпятся у Стены, шкрябая по ней ручищами и ожидая, не перепадет ли им человечинки. Видел их огромные туши вблизи и даже рассекал им мечом загривок. Перестал ли он после этого их бояться? Разумеется, не перестал.   Жан хлопнул пятками по бокам Искры и понесся вперед, не переставая повторять про себя: «Вот же дерьмо… Не иначе как от Йегера заразился. Наверняка я теперь тоже самоубийца, раз добровольно рвусь к титану».   Лес закончился. В лицо ударил солнечный свет. Жан тормознул на небольшой площадке у обрыва и посмотрел вниз. Туша титана неподвижно лежала на земле. Она походила на кусок растекшегося олова, как будто кто-то вынул из нее внутренности и оставил только кожу — бесформенная, скомканная как попало. В ней угадывались знакомые черты: челюсти с хищным рядом зубов, застывшие глаза, в глубине которых когда-то мерцало зеленое ядрышко, бугры мышц, темная шевелюра. Из дыры в загривке торчало еще что-то, и Жан бы принял это что-то за кусок мяса или позвонок, если бы не знал, что это человек. Эрен.   Секундная слабость заставила Жана отвернуть голову и закрыть глаза. Потом он повернулся и зачем-то крикнул со всей дури:   — Эрен!   Внизу суетилась Ханджи. Вырезала тело Эрена из плена титаньей плоти, освобождала от прилипших жгутиков-мышц.   Ханджи задрала голову, прикрываясь ладонью от солнца.   — Кирштайн?   Надо было спуститься и помочь ей. Но Жан не мог сдвинуться с места. И не мог отвести взгляд от тлеющего тела Эрена, извлеченного из титана. За струйками пара виднелась грудная клетка, похожая на раскрытый спелый гранат, а с левой стороны лица белело круглое, как шарик, глазное яблоко.   Крюк впился в землю. Ханджи, закинув Эрена на спину, взмыла на тросе над обрывом и приземлилась на площадку.   — Ты ж мой хороший, — промурлыкала она себе под нос и, повернувшись к остолбеневшему Жану, радостно выкрикнула: — Ты видел это? Пятнадцать метров мускулов! А какие зубы! Мое ты ненаглядное титановое сокровище. Ничего, скоро будешь как новенький.   Эрена положили в повозку, а по приезде в укрытый в глубине леса лагерь — отнесли в палатку. Ханджи объяснила, что он не в отключке, а просто спит. Потратил много сил. И немного частей тела. Жан потоптался у входа в палатку, а потом вошел внутрь.   Из одежды на Эрене были только штаны. Из-под накинутого поверх одеяла выглядывали отросшие ключицы и плечи, а снизу — босые ноги. Его туловище перестало дымиться как уголек. Даже запаха никакого не осталось, не то что следов на коже.   Жан, не удержавшись, присел рядом и потрогал эти самые ключицы и левую часть лица, которая еще совсем недавно была голым черепом с ошметками мышц.   — Обалдеть.   Жан бережно взял его за руку. Осмотрел кисть — новенькую, без единой мозоли — и зачем-то погладил. Когда он провел пальцем по ладони до запястья, прозрачные волоски на предплечье Эрена встали дыбом, а кожа пошла мурашками.   — Надеюсь, ты этого не вспомнишь.   Крохотные мурашки выглядели мило. У чудовища таких и в помине быть не могло.   Ханджи бесшумно возникла у него за спиной. И когда только успела? Жан вздрогнул, услышав, как она хмыкает, растянув в улыбке губы, и уловил краем глаза блеск стекол ее очков.    Отпущенная рука Эрена безвольно упала на одеяло.   — Не переживай. Он крепкий парень.   — Ему больно? — спросил Жан, поднимаясь.   — Сейчас нет.   — А тогда? На полигоне.   — У него сниженный болевой порог.   «Сниженный болевой порог», — повторил про себя Жан.   Имеет ли это вообще значение, если твое оплавленное тело — похожее на гнутую догорающую свечу в подсвечнике —  цело только наполовину?   — Если хочешь, оставайся, — сказала Ханджи. — Возьми спальник, ночью покараулишь нашу надежду человечества. А я вздремну.   Она потрепала Жана по плечу. Потянулась, хрустнув костяшками, и зевнула.   — Если, конечно, не боишься, что ночью тебе в ногу вцепится титан.   — Вы ведь шутите, да?   — Кто знает, кто знает, — улыбнулась Ханджи, выходя из палатки. — Располагайся.   Жан притащил спальник. Устроил его рядом со спальником Эрена так, что между ними осталось расстояние в протянутую руку. Самого Эрена он как следует укутал в спальный мешок, чтобы тот не замерз ночью. Принес свою сумку с вещами и, пока отстегивал от нее фляжку с водой, вдруг понял, что не спросил у Ханджи одну важную вещь.   Кого или что он должен охранять? Лагерь от взбесившегося внезапно титана? Или Эрена, вздумай кто его похитить?   На лагерь опустились сумерки, а Эрен по-прежнему спал. Сколько он еще планировал пробыть в таком состоянии, Жан понятия не имел. В какой-то момент он даже присел на поджатые ноги и склонился над его лицом. Подставил свою щеку и почувствовал на ней дыхание. Если бы Ханджи застала его в таком положении, то кто знает, как она могла бы все истолковать.   Жан отстранился и обернулся на неплотно сомкнутый полог палатки. Снаружи мелькали чьи-то силуэты. Лагерь пришел в оживление: разведчики, передав пост, пришли ужинать.   Он снова взглянул на Эрена: голова у того чуть накренилась набок, а в уголке рта скопилась лужица слюны. Такой ли он крепкий, как думает Ханджи? Почему-то сейчас он таким совсем не выглядел.   — Прости, — произнес Жан.   Он не был уверен, за что именно извиняется. Может, за то, что назвал поцелуй с ним гадостью. Может, за то, что предлагал прыгнуть со Стены. Или за то, что каждый гребаный раз не мог сдержать ядовитых слов, словно рвущуюся изнутри желчь. Тут впору было ненавидеть самого себя, а не Эрена.   Почему-то сейчас, когда Эрен лежал перед ним с закрытыми веками и подрагивающими во сне ресницами, а не смотрел исподлобья, как злой хорек, произнести «прости» было гораздо проще.   Среди ночи Жан ощутил какое-то движение. Спал он чутко и мгновенно очнулся, встретившись в упор со взглядом внимательных поблескивающих в темноте глаз. При свете дня эти глаза были красивого зеленого цвета. В них будто жили огоньки, которые только и ждали момента, чтобы вспыхнуть и заставить Жана завороженно вглядываться в них.   — Жан?   — Все хорошо. Отдыхай. Только ногу мою не трогай.   — Что?   Эрен моргнул, а потом его веки медленно закрылись, точно их тянуло вниз что-то тяжелое. Жан улыбнулся и с облегчением почувствовал, как его тоже затягивает в трясину сна. Проспал он крепко и до самого утра. Разбудила его возня Эрена. Тот выполз из спальника, почесываясь и потягиваясь. Накинул рубашку, натянул сапоги и побрел к пробивающейся снаружи полосочке света.   — Тебе помочь? — зачем-то спросил Жан.   Эрен посмотрел на него как на идиота и, откинув полог, вышел из палатки.   После завтрака — хлеба с простоквашей — Ханджи и Эрен уже седлали лошадей. Солдаты запрягали повозку. Времени у человечества было мало, а у Эрена его, казалось, совсем не оставалось. Он бросил напоследок на провожавшего их Жана взгляд и, пришпорив нетерпеливо перебиравшего копытами Вереска, унесся в сторону полигона.   Жан, как неприкаянный, остался стоять посреди лагеря.   Чтобы его не отправили за ненадобностью обратно, он решил найти себе работу. Насобирал хвороста в лесу, натаскал из реки воды, перемыл посуду. Прошелся щеткой по бокам Искры. Думал даже седлать ее и галопом домчаться до полигона. Только кому он там нужен? Эта мысль заставила его остаться и еще несколько часов бессмысленно шататься по лагерю, отсчитывая время.   Солнце зацепилось за верхушки деревьев и повисло над лесом. Тлеющее тело самоубийцы Йегера, трясущегося в повозке, было тем еще зрелищем. Но Жан хотел убедиться, что он хотя бы еще дышит. «Зараза», — Жан закинул седло на Искру и в этот момент услышал приближающий топот лошадиных копыт.   На тропе появилась сначала Ханджи, а следом за ней — Эрен. Своим ходом, не в повозке. С руками, ногами и глупой башкой на плечах. Жан почувствовал, что вот-вот расплачется, как бывало в детстве, и ушел в палатку.   Вскоре в воздухе появился запах похлебки, который и выманил Жана наружу, к костру. Ханджи ворковала над котлом, подсыпая в него какие-то сушеные травы. Эрен сидел на поваленном бревне: округлив спину, вжав голову в плечи и обхватив себя руками. Усталость клонила его в сон, и он боролся с ней как мог. При виде Жана он распрямился, сухо глянул на него и отвернулся. Теперь он напоминал распушившего перья петуха, который готов был вцепиться в любого, кто зайдет на его территорию.   Ханджи постучала половником по котлу и скомандовала:   — Налетай! Ужин для растущих организмов!   Эрен получил свою порцию. Жан следом за ним протянул тарелку, дождался, когда Ханджи наполнит ее до краев, и присел на бревно поближе к Эрену. Тот кинул на него колючий взгляд и с издевкой спросил:   — Не боишься, что слюнями тебя забрызгает?   — Сильно рот не открывай, — как можно дружелюбнее улыбнулся Жан.   Они переглянулись. Эрен, наконец сбавив воинственный пыл, улыбнулся в ответ. Жан уставился к себе в тарелку и поворошил ложкой плавающие в бульоне куски, по виду которых сложно было определить, что это.   — Выглядит жутковато, — сказал он, пробуя похлебку на вкус. — Но Ханджи мастер своего дела.   Сама Ханджи с улыбкой на лице сидела у костра поодаль, и блики огня зловеще поблескивали в стеклах ее очков.   Эрен уже вовсю работал ложкой и жевал. Аппетит у него точно был титаний.   — Жрать хочется невыносимо, — пробубнил он с набитым ртом. — Особенно после…   Он осекся и снова посмотрел на Жана.   — После того, как проспишь почти сутки.   — Как думаешь, Ханджи скоро от тебя отстанет?   — С каждым разом у меня получается все быстрее принимать форму титана. И все дольше ее удерживать. Я благодарен Ханджи за то, что она со мной вообще возится.   «Это только твоя заслуга. Потому что ты упрямый как сто баранов вместе взятых», — подумал Жан, но вслух не сказал.   — Зачем ты приехал? —  спросил Эрен.   — Хотел убедиться, что тебя привезут не по частям.   Ханджи в это время снова взялась за половник и крикнула в их сторону:   — Мальчики, кому добавки?   — Мне! — хором отозвались Жан и Эрен.   Пламя костра, уходящее к небу и сыпавшее крохотными искорками, стало слабеть и стелилось все ближе к прогоравшим углям. Ханджи ушла к себе, махнув им на прощанье и пожелав спокойной ночи.   Жан подкинул несколько веток и присел обратно на бревно. Эрен не спешил уходить в палатку. И Жан никуда не спешил. Они сидели вдвоем, слушали треск дерева в огне и кормили собой комаров.   — Я хочу поехать завтра с вами на полигон, — сказал Жан.   — Уверен?   — Вряд ли от меня будет какой-то толк. Но, может, если ты будешь видеть рядом знакомое лицо… Скажи, что это тупая идея.   Эрен, сосредоточенно смотревший на пляшущие языки пламени, покачал головой.   — Я думал, ты ненавидишь титанов. И меня в первую очередь… Все это время с вами под боком жило чудовище. Не представляю, что ты должен был после этого чувствовать.   Жан вздохнул.   — Я не ненавижу тебя.    — Правда?   — Правда. И не боюсь. Ты по-прежнему один из нас. Даже если можешь превращаться в жуткую кровожадную дылду.   Произнести «мой друг» у Жана почему-то так и не хватило смелости. Но он надеялся, что Эрен его все же поймет.   — И если уж совсем честно… у тебя не слюнявый рот.   Эрен посмотрел на него и вдруг улыбнулся отвратительно довольной улыбкой.   — Хочешь, чтобы я снова поцеловал тебя?   — Ну ты и засранец, Йегер… Я тут душу перед тобой выворачиваю, — Жан тоже невольно улыбнулся.    В животе снова застрекотали чертовы стрекозы.   — Так что? — не унимался Эрен.   — Что?   — Хочешь?   — А ты бы поцеловал?   — Размечтался.   Эрен усмехнулся и, отвернувшись, уставился в сторону темнеющего впереди леса. На его губах по-прежнему играла дерзкая улыбка, подбородок был нагло вздернут вверх, а в глазах отражался теплый свет огня. В обычной ситуации Жан давно бы дошел до точки кипения, глядя на это выражение лица.   Теперь он был ему даже рад. Эрен не изменился ни на волосок. Это утешало и успокаивало. Где-то там, внутри него, жил пятнадцатиметровый кровожадный монстр, который мог бы расплющить Жана между пальцев, как жука. А Эрен, тот самый Эрен — придурок и самоубийца, — сидел прямо перед ним как ни в чем не бывало со своим дурацким выражением лица.   Когда-нибудь, думал Жан, он найдет в себе мужество назвать Эрена своим другом и признаться ему, что у него самого кишка тонка сделать то, что делает Эрен ради жителей за Стенами. Да он бы плакал как малолетняя девчонка, окажись на его месте, обмочил бы себе штаны, а скорее всего, уже давно бы сдох.   — Ты все еще на меня пялишься, — не оборачиваясь, произнес Эрен. — Заканчивай.   — У тебя комар на лбу.   Жан легонько шлепнул его ладонью. Эрен почесал лоб, нахохлился и скрестил руки на груди.   Когда-нибудь, вздохнул про себя Жан, у него хватит храбрости притянуть Эрена к себе и поцеловать в ответ. Не важно, где это произойдет — на дежурстве в конюшне, в тишине леса под звездами. А может, в темноте палатки, когда они останутся наедине.