FYA

Celestial Tunes — Villian in Love

      Свобода оказалась обманом.       Чимин понял это не сразу — не тогда, когда за его спиной захлопнулась тяжелая металлическая дверь, не тогда, когда ему вернули его одежду, в которой он когда-то жил чужой жизнью, и даже не тогда, когда он впервые за десять лет полной грудью вдохнул воздух без привкуса сырости, железа и чужого страха. Осознание пришло позже. Медленно, тягуче. Прямо как яд, который сначала кажется безвредным.       Свобода была слишком громкой.       Она не давала сосредоточиться. В ней не было границ, не было четкой иерархии, не было правил, за нарушение которых тебя сразу наказывали без промедлений. Люди вокруг двигались хаотично, говорили слишком быстро и слишком громко, смеялись слишком легко, и в этом не было совершенно никакого смысла. Они не смотрели друг другу пристально в глаза, пытаясь выискать что-то опасное, не считывали угрозу, не чувствовали напряжение — они просто существовали, жили в своем ритме, работали, учились, ходили по клубам и барам, и это раздражало Чимина сильнее, чем любая тюремная драка.       Он стоял под навесом автобусной остановки, не обращая внимания на холодные капли дождя, которые ветер все равно умудрялся заносить под него. В пальцах тлела сигарета — привычка, от которой он не избавился даже за десять лет, потому что она была одной из немногих вещей, дававших ощущение контроля.       Медленно вдыхая и выдыхая едкий сигаретный дым, он наблюдал, как сам же растворяется в сером воздухе. На свободе.       Все в этом мире, по ту сторону решетки, казалось настолько ненастоящим, настолько фальшивым, напыщенным и лицемерным, что неосознанно начиналась кружиться голова. Но он не жаловался. Ему практически всего было достаточно: еды, денег, шмота. Но не хватало всего одного…       Его.       Имя Чимин не произнес вслух, но оно все равно отозвалось внутри — четко, остро. Как всегда. Как и он сам.       Мин Юнги.       Мысль о нем была единственным, что оставалось неизменным за пределами тюрьмы. Единственным, что не распадалось на бессмысленные куски.       Телефон в кармане завибрировал, вырывая его из размышлений. Чимин достал его, скользнул взглядом по экрану и ненадолго замер.       «Встреча подтверждена. Сегодня. 14:30»       Он усмехнулся, но в этом движении не было ни грамма легкости — только напряжение, которое он никогда не позволял себе показывать. Не то что на людях, даже в присутствии себя самого.       Конечно, встреча будет подтверждена. А как иначе? Он бы пришел в любом случае долбить надзирателей, чтобы им дали увидеться. Даже если пришлось бы возвращаться туда сквозь стены.       Пак затушил сигарету о край мусорного ведра, надавив на стержень чуть сильнее, чем нужно, и развернулся, не давая себе лишнего времени на сомнения.

***

      Комната для свиданий встретила его тем самым холодом, который невозможно было перепутать ни с чем. Он не был физическим — это был холод пространства, пропитанного слишком большим количеством разговоров, которые никогда не заканчивались хорошо. Холод стекла, через которые люди пытались дотянуться друг до друга, холод металла, к которому прикасались сотни рук, оставляя на нем невидимые следы…       Чимин остановился у входа всего на мгновенье. Этого хватило сполна.       Он увидел его сразу.       Мин Юнги сидел по ту сторону стекла так, будто не провел здесь десять лет и не должен был провести еще пять. Его поза была расслабленной, почти ленивой, плечи слегка откинуты назад, одна рука лежит на столе, другая — рядом с телефонной трубкой. Он выглядел не как заключенный, а как человек, который просто решил тут посидеть. Как человек, который все контролирует. Оранжевая роба только подчеркивала эту нелепую уверенность, делая ее еще более вызывающей. Темные волосы, отросшие чуть длиннее, чем раньше, частично спадали на глаза, но не скрывая взгляд — тот самый, от которого у Чимина внутри что-то сжималось каждый раз, как в первый.       За его спиной стояли двое надзирателей. Неподвижные, внимательные, словно тени, которые нельзя игнорировать.       Альфа поднял свой взгляд и в этот момент все остальное перестало существовать. Чимин даже не заметил, как сделал шаг вперед, как оказался у стола, как сел, как его пальцы автоматически потянулись к телефонной трубке. Он почувствовал холод пластика только тогда, когда поднес ее к уху.       — Опаздываешь, прелесть, — голос Юнги прозвучал тихо, но в нем было то самое — спокойная уверенность, граничащая с насмешкой, которая всегда раздражала Чимина больше, чем любая откровенная провокация.       Чимин чуть наклонил голову, позволяя себе едва заметную усмешку.       — Ты все еще думаешь, что можешь меня ждать?       Юнги не изменился в лице, но его взгляд стал внимательнее, словно он рассматривал его заново, отмечая и запоминая каждую деталь.       — Я не жду, — ответил он спокойно, не реагируя на откровенную провокацию. — Я знаю, что ты придешь.       Эти слова не были хвастовством или способом показать превосходство. Это обычная констатация факта.       Чимин почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось — не от злости, нет. От того, насколько же сильно это было правдой. Он действительно мог пойти куда угодно, но не сюда. Не к нему.       — Самоуверенный, — пробормотал он, но голос прозвучал тише, чем хотелось, выдавая его истинные чувства.       — Верный, — спокойно поправил Юнги. И в этом слове было слишком много всего, на что Пак не мог даже ответить. Вместо этого он медленно провел пальцами по поверхности стола, затем — почти неосознанно — по стеклу, отделяющему их друг от друга. Пальцы скользнули по холодной поверхности, оставляя слабый, едва заметный след.       Юнги повторил это движение с другой стороны с едва заметной задержкой. И на секунду возникло ощущение, что стекла между ними нет, что можно просто протянуть руку и дотронуться.       Омега резко втянул воздух и убрал руку первым. Юнги это, конечно же, заметил — его губы чуть дрогнули в тени усмешки.       — Как на свободе? — спросил он, будто ничего не произошло.       — Переоценено, — ответил Чимин, не отводя от альфы взгляда, а затем, тихо усмехнулся, откидываясь на спинку стула. Однако напряжение с его тела никуда не делось.       — Я так и думал, — слегка кивнул Юнги, будто именно этого ответа и ожидал.       — Люди раздражают, — медленно произнес омега, наклоняясь ближе и понижая голос. — Слишком мягкие и слишком бесполезные. Они даже не понимают, когда им реально угрожают.       Юнги внимательно смотрел на него, не отводя взгляда и, кажется, даже не моргая.       — Ты скучаешь, — не вопрос — утверждение.       — Да.       Усмешка альфы стала шире и в этот момент повисла плотная тишина, почти ощутимая. Даже надзиратели за спиной Юнги будто отступили на второй план, но только на секунду. Чимин вспомнил, зачем он здесь.       Он перевел взгляд на одного из охранников, затем на второго, и только после этого снова посмотрел на Юнги, чуть меняя интонацию в голосе:       — Скоро к тебе переведут одного человека, — произнес он, будто речь шла о чем-то незначительном.       Юнги чуть прищурился, уловив смену тона.       — И?       — Молодой, — продолжил Чимин, подбирая слова так, чтобы они звучали безобидно для посторонних ушей. — Не умеет оценивать последствия. Слишком уверен в себе.       — Опасная комбинация, — кивнул альфа.       — Он уже допустил ошибку, — добавил Пак, еще чуть-чуть наклоняясь вперед. — Перешел дорогу не тому человеку.       — Тебе, — сразу же догадался Юнги. Эти слова прозвучали спокойно, даже лениво в какой-то степени, но взгляд его стал темнее.       — Догадливый, — улыбнулся Чимин. — Я помог ему попасть туда, где он сможет…переосмыслить все свои решения.       — И ты хочешь, чтобы я стал его наставником? — Юнги провел языком по внутренней стороне щеки, сдерживая усмешку. В этих словах было слишком много скрытого смысла.       Чимин снова незаметно взглянул на надзирателей, и только после этого произнес:       — Я хочу, чтобы ты позаботился о нем.       — Насколько тщательно? — Юнги слегка наклонил голову, будто рассматривая омегу под новым углом.       — Чтобы он больше никому не мешал.       Пак медленно провел пальцем по стеклу, оставляя новый след поверх старого. Их взгляды встретились и этого было достаточно. Никаких лишних слов не потребовалось.       Юнги едва заметно кивнул. Решение было принято как и всегда — быстро и без колебаний, как будто речь шла не о человеке, а о мелкой детали, которую нужно просто быстро убрать. Но ведь в этом была их сила. И их безумие. Он даже не стал спрашивать, зачем и почему, потому что прекрасно знал: раз Чимин говорит о таком — значит дело не требует отлагательств.       Разговор мог закончиться на этом. Вообще-то на этом и должен был завершиться, но ни один из них не спешил. Чимин смотрел на него так, будто пытался запомнить каждую деталь — не внешнюю, нет. Это он и так знал слишком хорошо. Он запоминал ощущение. То, как напрягается воздух между ними, то, как взгляд Юнги буквально удерживает его на месте, то, как легко все становится простым, когда они рядом друг с другом.       — Пять лет, — тихо произнес он.       — Пролетят, — Юнги пожал плечами, будто речь шла не о долгих годах, а всего лишь о нескольких днях.       — Нет, — резко ответил Чимин, и в его голосе впервые прозвучало что-то острое, на что надзиратели чуть сдвинулись. Мин это заметил и улыбнулся.       — Тогда сделай так, чтобы это имело смысл, — сказал он тихо, почти мягко. Но Чимин знал его слишком хорошо. Это была не просьба — указание, на что он лишь медленно кивнул. — Только не пытайся контролировать мир самостоятельно.       — Не буду, — лениво улыбнулся Чимин, на что альфа наклонился ближе к стеклу, почти касаясь его. — Я просто сделаю так, чтобы он принадлежал нам…когда ты выйдешь.       И в этот момент между ними вспыхнуло то самое — острое, опасное, почти болезненное ощущение, которое связывало их на протяжении почти десяти лет. То, из-за чего они поднимались. И из-за чего падали другие.       — Время, — резко сказал один из надзирателей.       Реальность вернулась слишком быстро.       Чимин медленно и тяжело выдохнул, но трубку опустил не сразу. Юнги тоже. Они смотрели друг на друга так, будто пытались удержать этот момент дольше, чем им позволяли.       — Не заставляй меня скучать, — тихо сказал альфа, на что Чимин лишь усмехнулся, и в этом было намного больше чувств, чем в любых признаниях.       — Я сделаю хуже.       Юнги тихо просмеялся с этих слов — коротко, почти неслышно.       — Я знаю.       Омега медленно положил трубку, но руку от стекла не убрал. Юнги сделал то же самое. И на короткое мгновенье показалось, что между ними нет ничего: ни стекла, ни стен, ни этих пяти лет. Только они вдвоем. А потом Чимин встал, развернулся и, не оборачиваясь на альфу, ушел. Потому что прекрасно знал — если он посмотрит еще раз, он уже не сможет уйти так просто.

***

      Их пути пересеклись не задолго до того, как они впервые увидели друг друга, просто тогда ни один из них еще об этом не знал.       Пак Чимин никогда не был тем, кто оставляет следы. Его жизнь до тюрьмы строилась на тонкости — не в смысле осторожности, а в смысле точности. Он прекрасно умел подстраиваться под людей, считывать их слабости, становиться тем, кого от него ожидали, и при этом оставаться совершенно чужим.       Старик появился в его жизни не случайно.       Богатый, влиятельный, с устоявшимися привычками и предсказуемыми желаниями, он стал для Чимина не целью — проектом. В таких вещах он никогда не торопился, он изучал, выжидал, постепенно вплетался в чужую жизнь, занимая в ней все больше места, пока не становился необходимым. Пока не становились зависимым от него, от его мнения, от его решений и от его жизни. Конечно, это занимало время, но время никогда не было для него проблемой. Проблемой стало другое.       Завещание.       Чимин узнал о нем не сразу, но достаточно рано, чтобы понять: его там нет. Ни имени, ни косвенного упоминания, ни намека на то, что годы, проведенные рядом, имели хоть какую-то ценность в глазах человека, который, казалось, зависел от него больше, чем от кого-либо еще. Это было не эмоциональной обидой, это было принципиальным оскорблением. И именно с этого момента все стало намного проще. Решение сформировалось молниеносно, почти без внутреннего сопротивления. Единственное, что требовало внимания — детали. Чимин не действовал импульсивно. Он действовал так, чтобы последствия работали на него. Именно поэтому деньги ушли раньше. Не сразу, конечно, чтобы это можно было бы так легко заметить — переводы дробились, маскировались, проходили через несколько слоев, которые невозможно было связать с ним напрямую.       И когда все было готово, оставался лишь один последний шаг. Он не был самым сложным, он был самым логичным.       Смерть старика не выглядела случайной, но и не давала однозначных ответов. Этого оказалось достаточно, чтобы дело довели до судебных разбирательств, а далее уже и до того, как Чимин оказался там, где все лишнее сгорает, оставляя только суть.       Он не сопротивлялся даже когда приговор был озвучен, в нем не было ни паники, ни сожаления. Он проиграл только в одном, и это было временно.       Мин Юнги же оказался за решеткой совсем по другой причине. В его мире не было места тонким иглам, там все решалось иначе — быстрее, жестче, прямолинейнее. Он работал с веществами, которые разрушали людей, и с людьми, которые разрушали все вокруг. Его роль не была самой заметной, но была одной из самых ключевых. Он не стремился к вершине — он обеспечивал стабильность, а это ценилось больше, чем показательная власть.       Ошибка была допущена не из-за глупости. Скорее, из-за уверенности, что система, частью которой он был, работает без сбоев, но такие системы всегда дают трещину.       Когда все начало рушиться, выбор ему поставили простой и предельно ясный: сократить срок в обмен на информацию. Имена, маршруты, связи, заказчики — все, что могло помочь разобрать всю структуру по частям.       Юнги спокойно выслушал предложение и отказался. Не из-за принципов в привычном смысле и не из-за морали. Скорее потому, что он понимал: это не спасение — это отсрочка. Предательство не гарантирует свободу — оно лишь меняет форму клетки.       Он выбрал полноценный срок. Длинный, тяжелый, но честный по своим правилам и этим выбором сразу определил свое положение в колонии. Уважение там никогда не выдавалось — оно зарабатывалось. Иногда годами, а иногда одним лишь решением. Юнги понадобилось немного времени, чтобы закрепить это.       Он не пытался доминировать открыто, не вступал в бессмысленные конфликты, не искал лишнего внимания. Его сила проявлялась иначе — в умении держать баланс, в способности видеть ситуацию целиком, в готовности действовать тогда, когда это действительно было необходимостью.       Со временем вокруг него начали собираться люди не потому, что он звал.       Потому что с ним было безопаснее.       Тюрьма никогда не делила людей на невиновных и виновных — она делила тех, кто выживает и тех, кто становится ресурсом.       И Чимин, и Юнги очень быстро оказались в первой категории, но их миры изначально не пересекались: разные корпуса, разные группы влияния, разные методы — но система была слишком тесной, чтобы такие фигуры существовали полностью изолированно.       Сначала это были банальные слухи. О человеке, который не оставляет после себя следов, но после которого все меняется. И о человеке, который ничего никогда не доказывает, но которого все всегда молча слушают, боясь перебить.       Информация в таких местах распространяется неофициально, но точно. Имен не всегда называли, но описания были достаточно подробными, чтобы сложить полноценную картинку происходящего. Именно поэтому интерес появился задолго до встречи, и он не был личным. По крайней мере пока что. Скорее — стратегическим. Каждый из них понимал: если такие люди существуют в одной системе, их столкновение — лишь вопрос времени.       Первая встреча произошло без лишнего шума: не в центре конфликта, не в момент демонстрации силы или сторонников, а почти случайно — в промежуточном пространстве, где контроль ослаблен, но не исчезает полностью. Они просто оказались в пределах одного взгляда и этого оказалось достаточно. Никаких действий, никаких попыток приблизиться — только короткое, чуть затянувшееся наблюдение, в котором каждый считывал другого точно также, как привык считывать угрозу.       С того момента начался процесс, который остановить уже было невозможно.       Они не стремились к сближению, но начали учитывать друг друга и это меняло все. Их маршруты начали пересекаться чаще — сначала случайно, потом уже с долей намерения. Присутствие другого становилось фактором, который нельзя игнорировать при принятии решений.       Со временем это переросло в нечто большее. Не союз — еще нет. Скорее, синхронизацию: один создавал давление — другой направлял, один разрушал — другой выстраивал новую структуру на освободившемся места. Их подходы очень сильно отличались, но в сочетании давали результат, которого невозможно было бы достичь поодиночке.       Это заметили и быстро сделали выводы. Вокруг них начала формироваться новая иерархия. Люди, которые выбирали сторону, делали это не из лояльности, а из расчета. С ними было выгоднее, безопаснее, а против них — бессмысленно.       Со временем необходимость в отдельных действиях исчезла. Они начали работать, как единое целое и именно в этот момент произошло то, что оказалось самым опасным и не потому, что это усиливало их влияние — с этим они справились бы и так, а потому, что это разрушило последнюю границу, которая еще удерживала все в рамках расчета.       У них у обоих были ресурсы. Разные по происхождению, но одинаково эффективные.       Чимин позаботился о себе еще до того, как оказался за решеткой. Деньги, выведенные заранее от того жалкого старика, не просто лежали мертвым грузом — они работали. Через посредников, через подставные счета, через людей, которым было выгодно не задавать лишних вопросов. Даже находясь внутри системы, он сохранял доступ к инструментам, которые позволяли эту систему обходить.       Юнги же, в свою очередь, не потерял связей. Его молчание на допросах не только обеспечило ему уважение внутри тюрьмы, но и сохранило за ним место снаружи. Люди, с которыми он работал, не исчезли. Они просто стали осторожнее и благодарнее.       В какой-то момент эти ресурсы пересеклись и это дало им возможность делать то, что другим было недоступно. Сначала это проявлялось в мелочах: более удобное расписание, меньше проверок, доступ к местам, которые официально были закрыты для заключенных. Надзиратели не задавали вопросов, если им не задавали их в ответ. Деньги сглаживали все углы, стирали границы дозволенного, превращали правила лишь в рекомендацию.       Постепенно это перестало быть чем-то скрытым. Это стало системой внутри системы и именно тогда Чимин начал проводить больше времени там, где не должен был находиться. Корпус альф был закрытой территорией, равно, как и корпус омег, но в отличие от второй, она была жесткой, агрессивной, построенной на силе. Там не было места для тех, кто не соответствует этим правилам, но правила переставали работать, если их можно было купить.       Сначала были короткие визиты, затем часовые, а потом стало казаться, что он никуда от туда и не уходил. Одинокая личная камера Юнги стала его домом и постоянное присутствие Чимина рядом с Юнги перестало быть исключением — это стало нормой. И это изменило не только их положение, но и их самих в первую очередь. То, что начиналось как стратегическое сближение, постепенно потеряло свою рациональность. Да, они все еще работали вместе, все еще контролировали, выстраивали, давили, направляли, их влияние росло, их решения становились все более точными, а последствия — необратимыми, но их близость со временем перестала быть инструментом. Она стала необходимостью, нездоровой зависимостью, как оказалось позже.       Юнги позволял себе больше, чем когда-либо с кем-либо. И не в действиях, а в отношениях. В том, как он смотрел на Чимина, когда был уверен, что их никто не видит. В том, как он легко сокращал дистанцию, будто это было его правом. В том, как иногда, почти лениво, наклонялся ближе, нарушая любое возможное пространство между ними.       И в том, как называл его.       Это слово звучало редко, почти случайно, будто срывалось само без его ведома, но каждый раз оно оставалось в воздухе чуть дольше, чем должно было.       Прелесть.       «Пойдем, прелесть»       «Прелесть, ты выглядишь так охуенно»       «Ох, ты моя чувствительная прелесть, хочешь еще?»       «Давай, прелесть, постони для меня громче»       «Иди ко мне, прелесть»       Это не было издевкой или насмешкой. Скорее, что-то, в чем было слишком много смысла для такого простого слова.       Чимин никогда не реагировал сразу на это, но каждый раз это отзывалось в нем сильнее, чем он позволял себе показать, и именно в этом была их общая проблема — они не смягчали друг друга и не делали слабее. Они усиливали все — желания, импульсы, контроль, раздражение и потребность. И чем глубже это заходило, тем сложнее становилось определить, где заканчивается стратегия и начинается что-то другое, потому что в какой-то момент это перестало быть выбором — это стало острой жестокой необходимостью. И отказаться от нее означало бы потерять не просто важный и полезный союз — а ту часть себя, которая уже успела стать неотделимой.       Каждый из них делал другого более жестоким, жестким, более точным и более опасным и им это нравилось. Тюрьма менялась вместе с ними: конфликты решались быстрее и жестче, ошибки наказывались без малейших задержек. Система, в которой они вдвоем существовали, стала не только более четкой, но и более беспощадной. И они стали ее центром. Неофициальным, но очевидным для всех, кто умел смотреть и наблюдать.       К моменту, когда срок Чимина подошел к концу, это уже нельзя было игнорировать. Его освобождение, конечно, не разрушило систему, но пошатнуло баланс. Он уходил, оставляя не просто тюрьму — он оставлял часть себя, и Юнги это понимал равно также, как понимал, что это не конец. Потому что такие связи не исчезают с расстоянием — они только меняют форму.       И тем самым становятся еще опаснее.

***

BTS — FYA

      Появление этого ублюдка по погонялу Миллон не было событием, которое все обсуждали вслух. Такие вещи в тюрьме не объявляются, они просто происходят.       Он появился в корпусе днем. Дверь открылась с привычным металлическим скрежетом, и в проход буквально втолкнули очередного новенького — чуть напряженного, но пытающегося держаться уверенно. Он оглядывался слишком быстро, слишком явно, цеплялся взглядом за лица, за углы — за все, что могло дать хоть какую-то опору. Самая главная и самая банальная ошибка всех новичков.       — Новенький, — лениво кто-то бросил из-за угла.       — Долго не протянет, — ответили в ответ насмешливым голосом.       Миллон сжал челюсть, делая вид, что ничего не слышит.       Юнги сидел чуть в стороне, не привлекая излишнего внимания, рядом с ним сидели четверо полностью татуированных качка, также насмехаясь и делая ставки через сколько новенький свихнется. Локти его были на столе, пальцы переплетены, взгляд — спокойный, почти рассеянный. Сначала он не смотрел прямо на новенького.       — Имя, — бросил надзиратель рядом с ним и грубо пихнул того в бок, когда не ответил сразу.       — Миллон, — зашипев, коротко и уверенно бросил альфа. Слишком уверенно.       Юнги усмехнулся.       — Интересно, — тихо сказал он, почти себе.       Рядом один из его приближенных заинтересованно повернул голову в его сторону:       — Ты его знаешь?       — Пока нет.       

***

      Изначально могло показаться, что новенький совершенно не понимал, куда пришел и где оказался. Он вальяжно ходил по коридорам, практически ни с кем не разговаривал, разве что со стариками, который он прежде смирял презрительными лицемерными взглядами, высокомерно смотрел на всех так, словно все что-то ему должны.       Юнги сначала ничего не делал, он просто наблюдал со стороны, собирая видимую информацию, ставя в голове невидимые галочки возле некоторых пунктов.       Сокамерник Миллона был тише воды ниже травы, тоже старался особо с ним не пересекаться и разговаривать, что было очень странным, учитывая факт того, что они живут вместе в камере шесть на четыре.       Но уже спустя несколько дней Миллон перестал вести себя так уверенно, как в самом начале. Слишком много «совпадений» накапливалось в его голове. Если это изначально были лишь маленькие издевки: его вещи «случайно» оказывались не там, где он их оставлял; надзиратели с проверкой заходили к нему каждые три часа даже посреди ночи, в то время как к остальным заходили лишь раз в день, а то и реже; во время еды «случайно» не оставалось места и ему приходилось есть на полу и тому подобная дребедень, которая, на первый взгляд, кажется обыденным для этого места по отношению к новеньким.       То со временем все стало усугубляться. Ошибки, которые он не совершал, почему-то становились его, обвинения в раздувании конфликтов и драк, хотя фактически его даже рядом там не было; люди, которые раньше его просто игнорировали, теперь начали реагировать — раздраженно, агрессивно, с явным желанием поставить его на место; он ощущал взгляды на себе — пока что не откровенно враждебные, но уже не нейтральные.       Он начал терять ритм, а в тюрьме это значило все.       Сбой в расписании, недосып из-за ночных проверок, постоянное напряжение, которое не давало расслабиться ни на секунду — все это накапливалось, постепенно размывая его способность быстро реагировать и также быстро принимать решения.       И именно в этот момент «игра» перешла на другой уровень.       С каждым днем пространство вокруг него становилось все уже. Люди больше не просто агрессивно смотрели на него — они начали извлекать из этого выгоду и использовать его присутствие с тройным усилием, нежели до этого, дабы напомнить свое жалкое место в иерархии внутри этой системы. В разговорах, в конфликтах, в мелких стычках его имя стало удобным инструментом, который можно было поставить туда, где не хотелось светиться самому. И чем больше он пытался от этого отстраниться, практически не выходя из своей камеры, тем сильнее это его затягивало.       — Ты ведь понимаешь, что это не просто так? — тихо сказал ему однажды сокамерник, когда надзиратели официально дали сигнал «отбой».       Миллон, до этого напряженно лежавший на своей скрипучей койке, резко повернул голову к нему.       — Тогда объясни.       Тот посмотрел на Миллона долгим, практически сочувствующим взглядом.       — Если бы это можно было объяснить — ты бы сам давно уже это понял.       — Кто это делает?       На этот вопрос сокамерник лишь весело усмехнулся.       — Ты правда хочешь знать?       — Да. Что за вопрос?       — Тогда начни смотреть не на тех, кто рядом, — он слегка наклонился ближе, пугающе понижая голос. — А на тех, кто вообще ничего не делает. И подумай на досуге о том, кому ты на свободе перешел дорогу, раз его теперь защищает такой человек.

***

      На свободе Чимин стоял у панорамного окна, глядя на ночной город. Огни отражались, смешиваясь с его собственным отражением.       Телефон в руке был теплым, и, увидя на часах 01:00, медленно набрал заученный наизусть номер.       Связь установилась практически сразу же, не прошло и трех гудков.       — «Ну?» — тихо произнес Пак.       Пауза.       На том конце провода раздался едва уловимый слухом смешок.       — «Ты нетерпеливый,» — спокойно ответил Юнги.       Чимин на секунду прикрыл глаза. Этого голоса было достаточно, чтобы все остальное в миг потеряло значение.       — «Не затягивай,» — спокойно пробормотал он.       — «Я и не собирался. Я просто делаю это правильно»       — «Я знаю,» — улыбнулся омега.       Повисла тишина, но не такая, чтобы в ней нужно было бы искать следующую тему для разговора. Нет. Она была опьяняющая.       — «Скучаешь?» — вдруг спросил Юнги.       — «Да»       — «Потерпи, прелесть,» — его голос стал заметно ниже и тише, словно приобретал сексуальные и пошлые оттенки, как во время секса по телефону, коим они уже увлекались пару раз, но сегодня не тот случай и не то настроение. Хотя альфа мог спокойно все подстроить под это русло, и Чимин не был бы против.       Пак лишь едва заметно выдохнул, когда связь оборвалась. Он остался стоять напротив окна, глядя в ночное мерцание города, и в его взгляде не было сомнений.

***

      Уже на утро следующего дня Миллон впервые сделал то, чего раньше избегал — он начал искать источник всех своих проблем. Не тех, кто выполняет, а того, кто этим управляет. И чем больше он смотрел, тем отчетливее начал замечать странную закономерность: в центре всего всегда был один и тот же человек. Не потому что он вмешивался, а потому, что рядом с ним всегда все происходило правильнее, точнее и неотвратимее.       Мин Юнги. Наркодилер.       Имя сложилось в голове не сразу, но когда это произошло, стало невозможно это игнорировать.       Миллон остановился посреди коридора, наблюдая, как тот спокойно проходит мимо группы заключенных, которые автоматически расступаются перед ним, как будто даже не осознавая этого.       — Эй, ты, — бросил он, сам до конца не понимая, зачем.       Мин остановился, медленно обернулся и посмотрел на него прямо, без единой тени удивления.       — Это ты, — сказал Миллон, чувствуя, как напряжение поднимается где-то в груди. — Все это — ты!       Юнги чуть прищурился, словно оценивая его и неожиданно поднял руку вверх, приказывая остановиться, когда боковым зрением заметил одного из своих приближенных, который яростно направлялся к ним, намереваясь разобраться с попутавшим берега молодым альфочкой.       Тишина вокруг стала почти звенящей, а сам Миллон немного утратил былую уверенность.       — И что? — ответ прозвучал настолько спокойно, что на секунду выбил почву из-под ног.       — Зачем? — спросил он уже не так резко.       Теперь в его голосе появилось то, чего раньше не отслеживалось — осторожность.       Мин лишь усмехнулся на этот вопрос.       — Ты правда думаешь, что это игра, в которой тебе объяснят все правила?       — Тогда что это? — тихо спросил парень.       Юнги посмотрел на него еще несколько секунд молча, а потом ответил:       — Отбор.       И ушел.

***

STARSET — Monster

      Юнги понял, что момент наступил, раньше, чем это стало очевидно. Это не было связано с каким-то одним событием. Скорее с общей картиной: Миллон перестал сопротивляться так, как раньше. Его движения стали осторожнее, взгляд — тяжелее, реакции — медленнее. Он начал выбирать, где можно отступить, а где лучше вообще не появляться.       Это означало только одно — он принял правила, даже если до конца их не понимал.       Юнги стоял у стены, наблюдая за ним в очередной раз, когда рядом остановился один из его людей.       — Всё готово, — тихо сказал тот.       Мин чуть кивнул.       — Кончаем с ним, — еле слышно пробормотал он, отворачиваясь и сосредотачивая внимание на другом.

***

      Вечер наступил быстро.       Тюрьма затихла — не той обычной тишиной, когда все готовятся ко сну, а той, напряженной, когда воздух становится тяжелым, а каждый звук кажется неестественно громким.       Миллон лежал на койке, уставившись в потолок. Он не спал. Он вообще не спал уже несколько ночей подряд. Глаза слипались, но стоило закрыть их — и перед внутренним взором всплывали лица, взгляды, чужие усмешки.       Стук в дверь прозвучал как выстрел.       Заключенный вздрогнул, подскочил, сердце заколотилось где-то в горле.       — Двадцать пятый, на выход, — голос надзирателя звучал ровно, буднично, будто ничего не происходило.       — Зачем? — его голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо.       — Проверка. Выходи.       Он посмотрел на сокамерника. Тот лежал неподвижно, лицом к стене, делая вид, что спит. Не обернулся. Не сказал ни слова.       Миллон медленно поднялся, нащупал ногами холодный пол, сделал шаг к двери.       — Иди, — тихо сказал уже стоявший посреди камеры надзиратель ему в спину, толкая за лопатки и выталкивая в коридор, пока двое копошились в его вещах.       Коридор был пуст.       Один надзиратель шел впереди, а второй — позади, и Миллон послушно следовал с ними, чувствуя, как каждый шаг отдаляется от чего-то, что уже нельзя вернуть.       Они свернули в боковой проход — туда, где не было камер, только старые трубы, ржавые вентили и запах сырости, который не выветривался никогда.       — Стой здесь, — бросил надзиратель спереди, затем они оба ушли, оставив Миллона одного в полумраке.       Он ждал. Не знал, чего именно. Может быть, удара в спину. Может быть, выстрела. Может быть, просто голоса, который скажет: «Ты ошибся дверью, парень». Но вместо этого из темноты выступили фигуры. Несколько человек. Он не успел сосчитать — только уловил смутные очертания, тяжелые шаги, глухие, почти неслышные.       — Миллон, — голос был спокойным, даже вежливым.       — Что вам нужно? — спросил он, и в его голосе не было ни дерзости, ни вызова. Только усталость.       — Ничего. Ты уже все отдал.       Первый удар пришелся в солнечное сплетение. Миллон согнулся, выплевывая воздух, которого не хватало. Второй — в лицо, разбивая губу и разнося по рту металлический привкус крови. Третий — в висок, и мир поплыл, размылся, превратился в калейдоскоп темных пятен.       Он упал на колени. Кто-то схватил его за волосы, запрокинул голову назад. Сквозь пелену он увидел лицо — молодое, почти красивое, с равнодушными глазами.       — Ты не должен был появляться здесь, — сказал тот, кого Миллон никогда раньше не видел. — Ты перешел дорогу не тому человеку.       — Кому? — прошептал Миллон, и в этом шепоте не было страха — только бесконечное, выматывающее недоумение.       Ответа не последовало.       Удары посыпались чаще. Миллон перестал их считать. Он чувствовал только боль — сначала острую, потом тупую, потом она стала просто частью него, такой же естественной, как дыхание.       А потом дыхания не стало.       Он упал лицом в холодный бетон. В последний момент, когда сознание уже угасало, он услышал шаги — легкие, почти невесомые. Кто-то подошел к нему, наклонился. Миллон почувствовал чужое дыхание рядом с ухом.       — Жаль, — тихо сказал голос, в котором не было ни капли жалости. — Ты оказался еще скучнее, чем я думал.       Последнее, что он увидел перед тем, как темнота поглотила его окончательно — краешек оранжевой робы и пальцы, поправляющие воротник.

***

      Юнги вернулся в камеру затемно.       Он сел на койку, достал из-под матраса смятую пачку сигарет, которую даже надзиратели предпочитали не замечать во время проверок и медленно закурил, выпуская дым в потолок.       Телефон? Нет. Сейчас нельзя. Слишком скоро. Чимин поймет, но лучше дать всему улечься, превратиться в слух, в сплетню, в очередное происшествие, о котором завтра забудут.       Он сделал еще одну затяжку. Горький дым обжег легкие, и на секунду ему показалось, что он снова чувствует запах крови. Или, может быть, это просто память так сильно давила на нервы?       Альфа усмехнулся — одними уголками губ, без звука. Он не чувствовал ничего. Ни вины, ни удовлетворения, ни даже облегчения. Только пустоту — ту самую, которую мог заполнить только один человек.       — Пять лет, — прошептал он в пустоту, глядя на тлеющий кончик сигареты. — Еще пять лет, прелесть.

***

      Утром новость разнеслась быстро.       Труп Миллона нашли в техническом коридоре. Слишком много повреждений, чтобы списать на несчастный случай. Слишком мало улик, чтобы найти виновных.       Надзиратели делали вид, что расследуют. Заключенные делали вид, что ничего не знают.       Юнги сидел в столовой на своем обычном месте, перед ним стояла тарелка с остывшей кашей. Он не ел. Он смотрел в одну точку, и выражение его лица было таким безмятежным, будто он медитировал.       — Говорят, Миллона того… — начал было кто-то за соседним столом.       — Цыц, — оборвал его другой, даже не повернув головы.       Стало тихо.       Мин медленно поднес ложку ко рту, прожевал, проглотил. Вкуса он не чувствовал.       В кармане его робы завибрировал телефон — тот самый, нелегальный, о котором не знал никто, кроме него и Чимина. Он не достал его. Не сейчас. Не здесь. Но уголки его губ чуть дрогнули в незаметной усмешке, и если бы кто-то достаточно внимательный смотрел на него в этот момент, то заметил бы — впервые за долгое время Мин Юнги выглядел почти… счастливым.

***

      Вечером, когда тюрьма погрузилась в тяжелый, тревожный сон, Юнги наконец достал телефон. Экран осветил его лицо бледным голубоватым светом.       Одно сообщение. Одно слово.

From: Park Jimin

To: Min Yoongi

Сделано?

      Юнги посмотрел на эти буквы дольше, чем требовалось. В его голове пронеслось что-то — не мысль, скорее тень мысли, слишком быстрая, чтобы успеть ее разглядеть.       Он набрал ответ: From: Min Yoongi To: Park Jimin Готово, прелесть. Спи спокойно       Отправил. Убрал телефон под матрас. Лег на спину, уставившись в темный потолок. Где-то далеко, за несколькими стенами, спали люди, которые никогда не узнают, почему умер Миллон. Которые никогда не увидят лица тех, кто отдал приказ.       Юнги закрыл глаза, буквально сразу же проваливаясь в совершенно спокойный сон.

***

      Прошла неделя.       Чимин не торопился. Не потому, что не хотел — внутри все горело, требовало, выло от необходимости увидеть, услышать, коснуться. Но он знал: если делать что-то — надо делать правильно. Иначе можно все испортить. Иначе можно потерять то, что и так висело на волоске.       Деньги работали. Связи работали. Люди, которые не задавали лишних вопросов, работали тоже.       Система, которую они с Юнги выстроили за годы внутри, не рухнула с его освобождением — она просто перестроилась, подстроилась под новые обстоятельства. Чимин снаружи, Юнги внутри — это даже удобнее. Кто-то должен был быть по ту сторону, чтобы дергать за ниточки, которые не доставали до камер.       Он сидел в своем временном убежище — съемной квартире в самом центре города, где никто не стал бы его искать, слишком очевидно, чтобы быть правдой, — и листал потрепанную папку с документами. В ней было все: имена, суммы, даты. И одно разрешение, которое стоило дороже, чем весь остальной арсенал бумажек вместе взятый.       Семейная комната для свиданий.       Чимин усмехнулся, проводя пальцем по строчке. Семейная. Будто у них была семья в привычном понимании этого слова. Будто они могли бы вписаться в какие-то стандарты, рамки, ожидания.       Их семья была другой. Построенной на крови, на верности, на том, что никто из них никогда не произносил вслух, но что было очевиднее любых слов.       Он достал телефон, набрал короткое сообщение. Не для Юнги — тот бы и так узнал. Для связного, который работал на них внутри. From: Park Jimin To: unknown Завтра. 15:00. Все готово?       Ответ пришел через три минуты.

From: unknown

To: Park Jimin

Да. Он знает

      Омега убрал телефон, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. В груди пульсировало что-то горячее, почти болезненное — ожидание, смешанное со страхом. Не страхом потерять — этим их уже не напугать. Страхом того, что встреча не оправдает того, что накопилось за дни, недели, месяца.       Он не был романтиком. Никогда им не был. Но в темноте закрытых век он все равно видел лицо Юнги — спокойное, насмешливое, с глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться чему-то еще.       — Завтра, — прошептал он в пустоту. — Завтра, мразь ты такая.       И в этом ругательстве было больше нежности, чем в любых признаниях.

***

ENHYPEN — Fatal trouble

      Комната для семейных свиданий находилась в отдельном крыле, куда обычных заключенных не пускали даже за деньги. Это было пространство для избранных — для тех, у кого либо слишком много власти, либо слишком…слишком много денег, либо и то, и другое одновременно.       У Чимина было и то, и другое, равно, как и у Юнги.       Он прошел через три поста охраны, не предъявляя ничего, кроме папки с документами. Надзиратели смотрели на него с подозрением, но не задавали вопросов — слишком хорошо знали, что некоторые бумаги лучше не проверять слишком тщательно.       — Вторая дверь направо, — бросил один из них, даже не взглянув на Чимина.       Пак кивнул и двинулся дальше, чувствуя, как с каждым шагом напряжение внутри растет, сжимается в тугой узел где-то в животе.       Он толкнул дверь.       Комната оказалась неожиданно уютной — по крайней мере, по тюремным меркам. Диван, стол, несколько стульев, окно с решеткой, за которой виднелось серое небо. Никакого стекла между ними. Никаких надзирателей, застывших по углам. Только пространство, в котором можно было говорить тихо, не оглядываясь, не боясь, что каждое слово улетит туда, куда не должно.       Юнги уже был там.       Он сидел на диване, откинувшись на спинку, нога на ногу, в той же оранжевой робе, но выглядел так, будто это был его личный подиум. Темные волосы упали на лоб, взгляд — спокойный, чуть прищуренный — скользнул по Чимину, остановился, замер.       — Ты не опаздываешь, — сказал Юнги вместо приветствия. — Это новое.       Омега закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине.       Чимин на эти слова ничего не ответил, он лишь сделал шаг навстречу. Второй. Третий. Не сводя при этом с альфы пристального взгляда, как будто сам до конца не осознавал, что они видятся так…без разделяющего стекла, без лишних глаз и ушей.       Юнги не двигался, только смотрел — пристально, жадно, будто пытался заново собрать Чимина по кусочкам, сравнить с тем образом, который хранил в памяти.       — Иди сюда, — тихо сказал альфа, и это не было просьбой.       Пак не заставил себя ждать — он сделал последний шаг, сокращая расстояние, и опустился на бедра Юнги — так близко, что дыхание смешалось, что стало невозможно понять, где заканчивается один и начинается другой.       — Прелесть, ты пахнешь… — начал альфа, но Чимин не дал ему закончить фразу — он вцепился пальцами в воротник оранжевой робы, притягивая Юнги к себе еще ближе и поцеловал — жадно, голодно, так, как мечтал все эти дни, недели, месяцы. Без стекла. Без надзирателей. Без ничего, что могло бы их остановить.       Юнги ответил сразу — без колебаний, без этой своей обычной ленивой насмешливости. Его руки скользнули на талию Чимина, сжали, притягивая окончательно ближе, не оставляя и миллиметра между их телами, вжимая в себя так, будто хотел, чтобы омега провалился сквозь его кожу, остался под ней навсегда.       — Чимин… — выдохнул он в губы, и это было, на самом деле, так редко — называть его по имени, без прозвищ, без игры.       — Заткнись, — прошептал омега в ответ, проводя языком по нижней губе Юнги, чувствуя, как тот вздрагивает, как пальцы на его талии сжимаются сильнее. — Я ждал этой ебаной встречи почти пол года, не заставляй ждать еще.       Они целовались так, будто это был последний раз — хотя оба прекрасно знали, что будут еще. Должны были быть. Чимин подрагивающими пальцами расстегивал пуговицы на робе Юнги, чертыхаясь, когда те поддавались не с первого раза. Альфа усмехнулся в его губы, перехватил его руки своими, заставляя немного замедлиться, но не прекращать.       Перехватив его посильнее за подтянутый живот, Юнги снял его со своих колен и немного грубо уложил спиной на слегка твердую поверхность шероховатого дивана, а затем сам стянул с себя оранжевый ненавистный комбинезон, отбрасывая его куда-то на пол, потом потянувшись к одежде своего омеги — свитеру, который тот надел совершенно не думая о погоде за окном, просто потому что он был мягким и приятным, и Чимин хотел запомнить это ощущение — тепла, уюта, чего-то почти нормального. Но ничего нормального в них не было.        Чимин помогал ему, избавляясь от ткани, которая в этот момент стала лишь ненавистной преградой, и когда их тела наконец встретились — кожа к коже, жар к жару — у обоих перехватило дыхание.       — Черт, — выдохнул Мин, проводя ладонями по лопаткам Чимина и спускаясь вниз, к бедрам, вжимаясь в него всем телом. — Я забыл, какой ты…       — Какой? — парень откинул голову назад, позволяя альфе целовать его шею, ключицы, плечи.       — Горячий, красивый, вкусный, — шептал Мин между поцелуями, засосами и собственническими укусами. — Мой.       Последнее слово он прорычал прямо в кожу, и Чимина пронзило током — от макушки до пяток, от кончиков пальцев до самой глубины, где пряталось все, что он никогда не показывал другим.       — Твой, — выдохнул он, запрокидывая голову еще сильнее, подставляясь под губы Юнги.       Альфа поднял свою голову, посмотрел на него долгим, тяжелыми взглядом ежесекундно чернеющих глаз.       — Скажи это еще раз, — потребовал он.       — Твой, — Чимин смотрел на него снизу вверх без капли страха — только желание, только жажда, только бесконечное, выматывающее «наконец-то». — Только твой.       Юнги наклонился, вжимая всем весом своего тела в диван, и поцеловал снова, но на этот раз уже не жадно, а почти нужно, благодарно, будто Чимин только что подарил ему что-то, что нельзя купить ни за какие деньги, нельзя украсть или отобрать.       — Я тоже, — сказал он, уткнувшись лбом в лоб Пака, и это признание стоило дороже всего на свете. — Только твой.       Они двигались в каком-то своем ритме — медленном, почти тягучим. Каждое касание отзывалось мурашками, каждый вздох — эхом, каждое имя, сорвавшееся с губ — молитвой.       Чимин вцепился пальцами в плечи Юнги, чувствуя, как мир сужается лишь до них двоих, до их тел, до их сбитого дыхания, до этого дивана в комнате для семейных свиданий, где никто их не увидит, где никто не потревожит до конца проплаченного времени, где их никто не увидит и не услышит.       — Юнгииии, — громко простонал он, когда альфа вошел в него — медленно, осторожно, почти благоговейно. — Юнги, пожалуйста…       — Что, прелесть? — голос Юнги был хриплым, срывающимся, но он все равно находил в себе силы для этой своей насмешливой интонации. — Что ты хочешь?       — Тебя, — Пак выгнулся в спине навстречу, обхватывая стройными ножками его талию, притягивая ближе, глубже. — Только тебя, быстрее.       Юнги перестал сдерживаться. Он двигался резко, почти грубо, вбиваясь в омегу с каждым толчком все сильнее и глубже, и тот принимал это — жадно, благодарно, ловя ртом воздух, который, казалось, закончился в этой комнате. Каждое движение отзывалось в нем чем-то большим, чем просто физическое удовольствие — это было возвращение домой, в место, которого не было на картах, но которое он узнал бы из тысячи.       — Смотри на меня, — приказал Мин, перехватывая его подбородок, заставляя поднять глаза и приоткрыть закрытые от удовольствия веки. — Я хочу видеть твои глаза.       Юнги замер всего на секунду, вглядываясь в лицо своей прелести, в его красивые глаза, за которыми было все — весь мир, который принадлежал им двоим, весь спектр самых искренних чувств, которые они показывали лишь друг другу без лишних глаз, не давая остальным понять, как же они важны друг для друга. Он остановился всего на секунду, а потом двинулся быстрее, срывая с пухлых кукольных губ крики, который тот даже не пытался сдерживать, потому что здесь некому было слышать, потому что здесь они только вдвоем.       Чимин обхватил напряженные плечи Юнги двумя руками, обхватывая их и заставляя прижаться ближе. Они уткнулись друг другу в плечи, наслаждаясь смешанным запахом друг друга.       — Юнги, — выдохнул Пак, кончая с его именем на губах, чувствуя, как альфа следует за ним, как их тела содрогаются в унисон, как мир взрывается тысячей осколков и собирается заново — уже другим, новым, в котором они снова вместе.       Они лежали в тишине, переплетенные, мокрые от пота, тяжело дышащие. Юнги уткнулся носом в волосы Чимина, вдыхая запах, который помнил слишком хорошо, несмотря на время, которого прошло достаточно много с их последней телесной встречи. В последний раз они так лежали в ночь, когда Чимина должны были выпустить. Они лежали также, не отпуская друг друга не на секунду и не в силах заснуть. Каждый тогда думал о своем.       — Ты не представляешь, как я скучал, — прошептал альфа.       — Представляю, — ответил Чимин, проводя пальцами по его спине, вырисовывая какие-то бессмысленные узоры. — Потому что скучал также.       Юнги усмехнулся своей привычной усмешкой — немного надменной, самоуверенной.

***

      Назначенное и обговоренное время проходило слишком быстро. И когда оно стало подходить к концу — Чимин знал, что его не так много, даже в семейной комнате, — он почувствовал, как знакомая паника снова поднимается откуда-то из глубины.       Снова разлука, снова стены, снова встреча при стеклах и надзирателях, снова чужие взгляды.       Юнги встал первым, натягивая на себя робу, стоя спиной к омеге, пока тот тихонько, нехотя поднимался, спиной отрываясь от грубоватой поверхности дивана. Он неспешно натянул свою одежду и, встав на ноги и выпрямившись, примкнул грудью к спине альфы, обхватывая обеими руками его плечи.       Мин тяжело выдохнул, разворачиваясь лицом к лицу Чимина.       Чимин молча схватил его за воротник и притянул ближе, жадно, почти больно вжимаясь сразу же в его губы своими.       Юнги ответил сразу же с той же интенсивностью, сжимая пальцы на щеках омеги, углубляя, не отпуская.       — Иди, — сказал он, тяжело дыша отстранившись, и его голос был хриплым, почти сломанным. — Иди, пока я не передумал и не попросил тебя остаться.       — Я вернусь, — произнес тихо-тихо обещающим голосом Чимин, делая шаг в сторону.       Юнги повернул к нему свою голову, следя внимательно за каждым движением.       — Я знаю. Ты всегда возвращаешься.

***

      Через час Юнги вернулся в свой корпус. Его встретил на входе один из его приближенных, внимательно всматриваясь в нечитаемое лицо.       — Ты выглядишь… — начал он, но не закончил.       — Неважно, — оборвал его Мин, проходя мимо. — Сделай так, чтобы меня не беспокоили до завтра.       — Без проблем.       Юнги зашел в свою камеру, закрыл дверь, провернув щеколду два раза, и прислонился к стене, сползая по ней вниз, пока не оказался сидя на холодном каменном полу. Он поднес руку к губам — там все еще горело, все еще ощущался запах Пака, его дыхание, его прикосновение.       — Пять лет, — прошептал Юнги в пустоту, и впервые за все время его голос дрогнул. — Пять ебаных лет, прелесть.       Он закрыл глаза и позволил себе одну минуту слабости — всего одну, чтобы представить, что Чимин все еще рядом, что все стены и преграды исчезли, что между ними больше нет ничего, кроме воздуха, затем он открыл глаза, встал, отряхнул робу и снова стал тем, кем его знали все в этих стенах.       Холодным, абсолютно спокойным и непробиваемым лидером.       Но внутри, глубоко-глубоко, там, куда никто никогда не заглядывал, что-то теплилось, горело, сгорало в ожидании.       Чимин.       Всегда Чимин.