Спокойная жизнь мне точно не светит

      

***

Темнота вокруг не просто пугала — она ощущалась физически. Тягучая, маслянистая, как сырая нефть, она обступала со всех сторон, сдавливая грудную клетку. Казалось, стоит только шевельнуть пальцами, и эта склизкая пустота тут же облепит ладонь, потянет за собой, всасывая в своё бездонное чрево. Воздух застыл, пропитанный запахом затхлой сырости и старого железа, от которого во рту становилось горько. Но вопреки этой гнетущей, давящей тишине, по телу разливалось странное, почти безумное тепло. — Ура! — сорвался с губ шепот, едва не переходящий в торжествующий крик. — Наконец-то! В этом кромешном аду, где любой другой лишился бы рассудка, я впервые за долгое время почувствовала себя живой. Сердце колотилось в рёбра, отбивая чечётку. — Я смогла! — выдохнула я в пустоту, и темнота, словно послушный зверь, вздрогнула в ответ на мой восторг. Горячие капли обжигали кожу, прокладывая влажные дорожки по щекам. В этом царстве вечного холода и вязкого безмолвия собственные слёзы казались чем-то инородным, почти пугающим в своей живой теплоте. Грудь сдавило невидимым обручем. Воздух, густой и тяжёлый, отказывался наполнять лёгкие, застревая комом в горле. Я судорожно ловила его ртом, чувствуя, как паника мешается с недавним торжеством. Горло саднило от немого крика, зрение застилала пелена... И вдруг — резкий рывок, словно лопнула натянутая струна. Я распахнула глаза. Мир вокруг качнулся и замер, обретая новые, резкие очертания. Давящая пустота отступила, оставив после себя лишь горькое послевкусие жжёных фитилей и осевшей пыли. Первая мысль вспыхнула в сознании ослепляющей, болезненной искрой, прошивая остатки оцепенения: «Нет… нет, нет, нет. Прошу! Умоляю! Скажите, что я всё же умерла!» Но ответом была лишь звенящая тишина, лишенная благословенного покоя небытия. Я попыталась шевельнуться, но тело казалось чужим, налитым свинцом. Вместо привычного полумрака чердака глаза резанул мягкий, торжественный свет. Комната вокруг ощущалась огромной, залитой каким-то стерильным, почти небесным сиянием. Я лежала на чём-то невероятно мягком, буквально утопая в перине. Прохладные шёлковые ткани ластились к коже, обволакивая изгибы тела… Стоп. Шёлк? Ночнушка? Я едва ощущала прикосновение тонкой, скользящей материи к своим плечам. В голове, точно кадры старой кинопленки, пронеслись последние мгновения: холод, предательски шатавшаяся табуретка под ногами и грубая, колючая петля из старой верёвки, впивающаяся в горло. Я помнила тот последний рывок, ту пустоту… «Неужели она оборвалась?Тогда это больница?Очень в этом сомневаюсь». Взгляд намертво приклеился к потолку — он был неприлично высоким, идеально белым, с изящной лепниной по краям. Никаких трещин, никакой пыли. Воздух здесь был кристально чистым, пропитанным едва уловимым ароматом дорогого мыла и сухой лаванды. Минуты тянулись мучительно долго, превращаясь в бесконечные часы вязкого ожидания, пока ко мне не вернулась власть над собственным телом. С трудом, преодолевая свинцовую тяжесть в затылке, я всё же заставила себя оторвать голову от подушки. В ту же секунду прямо перед глазами, у самого лица, вспыхнула яркая прядь — ослепительно-рыжая, цвета заходящего солнца. Я замерла, боясь даже вздохнуть. Сердце пропустило удар: я точно знала, что мои волосы всегда были черными как смоль. Но это пугающее превращение было лишь верхушкой айсберга. Я медленно села, и реальность обрушилась на меня во всём своём ослепительном великолепии. Комната была не просто большой — она подавляла своей монументальной роскошью. Стены, затянутые тяжёлым кроваво-красным шёлком, казались живыми в мягком свете; по ткани змеились золотые нити, сплетаясь в причудливые гербы и цветочные узоры. Массивные багеты из темного дерева с позолотой обрамляли пространство, придавая ему дворцовый вид. Огромные окна были плотно занавешены бархатными шторами глубокого винного оттенка. Тяжёлые складки ткани едва пропускали жаркие лучи полуденного солнца, которые пробивались узкими золотыми иглами, заставляя танцевать в воздухе редкие пылинки. Я сидела в самом центре этого безумия на гигантской кровати. Над моей головой колыхался полупрозрачный, невесомый полог, закреплённый на резных столбах. Он окутывал ложе, точно туман, отделяя меня от остального мира. Вокруг застыли изысканные предметы интерьера: инкрустированный перламутром туалетный столик, изящные кушетки на изогнутых ножках и тяжелые подсвечники. В воздухе плыл густой, обволакивающий аромат восковых свечей и дорогой древесной смолы. «Где я?.. И чьё это тело?» — паника ледяными пальцами коснулась горла, где ещё мгновение назад я явственно ощущала верёвку.