Клюква

Октябрь в этом году был особенно бесцветным. Не золотым, не багряным, а именно выцветшим, словно кто-то стёр с реальности слой яркости в фотошопе, оставив лишь холодный слайдер синего и серого. Данила сидел на подоконнике их маленькой кухни, поджав под себя одну ногу, и смотрел, как дождь размазывает огни проезжающих машин по асфальту в мутные акварельные кляксы. Его рыжие волосы, обычно торчащие во все стороны вихрами, сейчас влажными прядями прилипли ко лбу. На бледной, почти фарфоровой коже веснушки казались россыпью корицы, случайно просыпанной на молоко. Светлые ресницы, почти незаметные, трепетали каждый раз, когда капля срывалась с карниза и звонко била в жестяной отлив. В квартире пахло клюквой. Это был запах их общего воскресенья. Руслан зачем-то купил на рынке два килограмма этой ягоды у старой армянки, сказав, что хочет сварить морс «как в детстве у бабушки, помнишь?». Данила не помнил. У него не было бабушки с клюквенным морсом, у него была мама с вечно уставшими глазами и растворимым кофе. Но он промолчал тогда, глядя в чёрные, как маслины, глаза Руслана, и просто кивнул. И вот теперь эта клюква томилась в эмалированной кастрюле, наполняя их бетонную коробку густым, кисло-сладким духом, от которого сводило скулы. Руслан сидел на полу, скрестив ноги, и перебирал виниловые пластинки. Он всегда так делал, когда на душе скребли кошки. Тишина, нарушаемая только шипением газовой конфорки и скрипом иглы по винилу, была для него спасительной. Его смуглые руки, с рельефными венами и выступающими сухожилиями, двигались плавно и осторожно, словно он прикасался не к картонным конвертам, а к чему-то хрупкому, готовому рассыпаться от неловкого движения. Коричневые волосы Руслана, мягкие и густые, были взъерошены, а тёмные, почти чёрные глаза смотрели на конверт пластинки «Кино» абсолютно отрешённо. — О чём думаешь? — голос Данилы прозвучал глухо, утонув в шуме кипящей воды. Руслан не ответил сразу. Он достал пластинку, подышал на чёрный блестящий круг и протёр его рукавом кофты. — О том, что мы гниём, Дань, — сказал он наконец спокойно, без надрыва, констатируя факт. — Как эта клюква. Сладко, а всё равно кисло. Даня дёрнул плечом. Ему не нравились эти разговоры. Ему нравилось, когда Руслан просто молча прижимал его к себе во сне, когда его тяжёлая, горячая рука, с чернильными рисунками и заметной сеткой голубоватых вен, лежала на груди голубоглазого, придавливая к постели, не давая улететь в тревожную бессонницу. Но в последнее время Руслан всё чаще говорил «мы гниём». Игла опустилась на дорожку. Из колонок полился хрипловатый голос Цоя: «Мы хотим тишины, мы хотим видеть сны...» — Подойди ко мне, — позвал Руслан, не оборачиваясь. Его спина, широкая, с выступающими лопатками, обтянутыми чёрным хлопком, выглядела неприступной стеной. Данила сполз с подоконника. Босые ступни коснулись холодного линолеума, и он вздрогнул, чувствуя, как ледяной холод пробирается от пяток к коленям. Он подошёл и сел на корточки рядом с Русланом. Вблизи запах клюквы смешивался с запахом табака, которым насквозь пропахла одежда Руслана, и его собственным запахом — терпким, с нотками мускатного ореха. — Я сломаю тебя, — прошептал Руслан, не глядя на него. Его голос был ровным, но в нём звучала не угроза, а странная, вселенская усталость. Он сказал это так, будто сам боялся этого факта. Боялся того, что его чёрная дыра засасывает и Данилу тоже. Младший протянул свою тонкую, веснушчатую руку и положил поверх кисти Руслана. Там, где кожа была тёплой и гладкой, его пальцы казались совсем белыми, прозрачными, словно восковыми. Контраст был пугающе красивым. — Ломай, — выдохнул Данила. Его голубые глаза смотрели не на пластинку, а в профиль Руслана — на острый скул, на жилку, бьющуюся на виске. — Только не уходи. Эта фраза повисла в воздухе гуще, чем пар от клюквенного морса. Руслан резко повернул голову. Их лица оказались слишком близко. Данила увидел в его чёрных глазах отражение собственной рыжины — два крошечных огонька, пляшущих в бездне. Руслан молчал, и от этого молчания становилось страшно. Это был не гнев, не страсть. Это было отчаяние. Страх перед завтрашним днём, страх перед бытом, который съедает любовь, как моль съедает шерсть. Страх того, что однажды утром они проснутся и им нечего будет сказать друг другу, кроме «передай соль». Движение началось с пугающей неспешностью. Руслан убрал руку из-под ладони Дани и взял его за запястье. Крепко, до лёгкой боли, пережав пальцами голубые ниточки вен. Он потянул Данилу на себя, заставляя того потерять равновесие и упереться коленями в жёсткий пол. Рыжий не сопротивлялся. Он чувствовал, как натянулась кожа на скулах, как бешено застучало сердце не от возбуждения, а от щемящего чувства обречённости. Это была не любовная прелюдия. Это был акт спасения. Или акт капитуляции. Руслан наклонился и поцеловал его в шею. Не нежно, а с какой-то животной жадностью, прикусывая нежную кожу там, где бился пульс. Данила запрокинул голову, упёршись затылком в холодную стену. Глаза его были открыты. Он смотрел в потолок, где трещина расползалась от люстры к углу, словно русло пересохшей реки. Вкус собственных губ был солёным — он не заметил, как по щеке скатилась слеза. Одна-единственная. Зачем они это делают? Потому что боятся, что если сейчас остановятся и пойдут пить чай, то потом уже никогда не смогут коснуться друг друга. Руслан поднял его с пола легко, словно пушинку, хотя Данила не был худым — обычным, просто казался невесомым в этих руках. Они прошли в комнату. Шторы были не задёрнуты, и серый свет уличных фонарей рисовал на смятой простыне косые решётки оконных рам. Руслан уложил Данилу на кровать, нависая сверху. Ткань чёрной кофты натянулась на его плечах, и Кашин увидел, как ходят желваки под смуглой кожей. Действия Руслана были методичными, но в них не было жестокости. Была только обречённая решимость. Он стянул с Данилы растянутую домашнюю кофту. Холодный воздух комнаты моментально ужалил бледную кожу, покрывшуюся мурашками. Светлые волоски на предплечьях Дани встали дыбом, а соски, светло-розовые, затвердели, съёжившись от прохлады. Руслан провёл ладонью по его груди, и контраст температур был почти обжигающим. Ладонь Руслана — широкая, сухая и горячая, словно печка. Под его пальцами веснушки Данилы, казалось, стали ярче. — Ты ледяной, — хрипло заметил Руслан. Это были первые слова за несколько минут. — Ты не уходи, — снова, как мантру, повторил Даня, вцепляясь побелевшими пальцами в края подушки. Руслан стянул кофту через голову. На его торсе проступили очертания рёбер и ровный рельеф мышц живота, подсвеченный тусклым уличным светом. На груди, прямо над сердцем, темнело небольшое родимое пятно неправильной формы, похожее на кляксу. Когда Руслан дышал, его грудная клетка поднималась и опускалась, и тени от рёбер двигались по коже, словно живые. Он наклонился и прижался губами к солнечному сплетению Данилы. Не целовал, а просто дышал, заставляя кожу гореть. Когда их одежда осталась лишь скомканным пятном на полу, в комнате стало слышно только их дыхание и шуршание дождевых капель по стеклу. Руслан вошёл в него медленно, но неотвратимо, как ледоход на реке весной. Данила зажмурился, на секунду перестав дышать. Это было больно. Не физически — они давно знали тела друг друга до последней родинки, до последнего шрама. Это было больно морально, на разрыв аорты. Ощущение наполненности смешивалось с ощущением пустоты внутри. Как будто Руслан пытался добраться до самого сердца, до той точки, где ещё теплилось что-то живое, не съеденное рутиной и серым небом. Даня обхватил его торс ногами, прижимая к себе крепче. Его бледные, усыпанные веснушками бёдра контрастировали со смуглыми, сильными бёдрами Руслана. Кашин чувствовал каждое движение мышц под кожей любовника, каждое сухожилие, натянутое как струна. Руслан двигался ритмично, но этот ритм был ломаным, не похожим на привычный секс. Он то ускорялся почти до агрессии, так что спинка кровати начинала биться о стену с глухим стуком, то замирал, давая им обоим прочувствовать эту мучительную, солёную близость. Руки Тушенцова скользили по телу Данилы. Одна держала за бедро, сжимая его так сильно, что наутро там точно расцветут лиловые синяки в форме пальцев. Вторая рука поднялась выше, к горлу. Не сжимала, нет. Просто накрыла ладонью, большим пальцем поглаживая кадык. Даня ощущал шершавость подушечек пальцев и тепло. От этого жеста хотелось выть. Это было высшей формой контроля, но и высшей формой доверия. Данила смотрел в потолок. Перед глазами всё плыло. Слёзы уже не текли по щекам, они стояли в глазах, превращая тусклый свет фонаря в радужную дымку. Внутри всё пульсировало. Каждый толчок Руслана отдавался где-то в затылке, заставляя пальцы на ногах поджиматься, а простыню — скручиваться в жгут. Запах клюквы добрался и сюда, смешавшись с тяжёлым мускусным запахом их разгорячённых тел. Кисло-сладкий, тягучий. Запах их общей осени. Руслан наклонился ниже, их лбы соприкоснулись. Волосы Дани, влажные от испарины, прилипли к вискам. Тёмные, почти чёрные глаза Руслана смотрели прямо в душу, не мигая. В этом взгляде была вся боль мира. — Я с тобой, — выдохнул Руслан ему прямо в губы, толкаясь в последний раз, глубже, достигая того предела, где боль и удовольствие перестают быть разными вещами. Тело Данилы выгнулось дугой, отрывая лопатки от простыни. Оргазм накрыл его не волной наслаждения, а скорее судорогой освобождения. Это был не крик, а тихий, сдавленный стон, больше похожий на всхлип, утонувший в объятиях Руслана. Его мышцы сжались, пульсируя, вытягивая из обоих остатки сил. Руслан рухнул сверху, тяжёлый, горячий, мокрый от пота. Данила чувствовал, как бешено колотится чужое сердце где-то совсем рядом. Его собственное тело дрожало мелкой, ознобной дрожью. Внутренняя сторона бёдер горела. Везде, где касался Руслан, остались красные следы, которые скоро побледнеют, но не исчезнут до утра. Они лежали, не шевелясь, придавленные не только друг другом, но и тишиной. Секундная стрелка на старых часах в коридоре щёлкала оглушительно громко. Руслан перекатился на спину, увлекая Данилу за собой, так что голова рыжего легла на смуглую грудь. Родимое пятно в форме кляксы было прямо перед глазами Данилы, и он смотрел на него, медленно моргая. — Прости, — сказал Руслан в потолок. Голос его был пустым. Он смотрел на ту же трещину, что и Данила полчаса назад. — За то, что я такой. Даня промолчал. Его палец медленно чертил линии краёв татуировок, обводя их контуры снова и снова. Ему не нужны были извинения. Ему нужно было вот это: лежать, слушать чужое сердце и знать, что дождь за окном шумит для них двоих. Кислый запах клюквы теперь казался уже не приторным, а каким-то родным, домашним. В комнате было почти темно, только фонарь бросал на их сплетённые тела сетку теней. Даня подумал, что если бы он мог рисовать, он бы нарисовал на своей бледной коже сад. Чтобы у Руслана была его ровная, тёмная кожа с тенью рёбер, а у него — сад. И чтобы они росли рядом. — Я завтра клюкву разолью по банкам, — неожиданно для самого себя сказал Данила севшим голосом. — Пока не прокисла. Руслан тихо, одними уголками губ, улыбнулся. Его рука легла на рыжий затылок, зарываясь пальцами в мягкие, пушистые пряди. — Угу, — только и ответил он. В этом коротком «угу» было больше любви, чем во всех их отчаянных движениях получасовой давности. Это было обещание завтрашнего дня. Обещание того, что кислый вкус когда-нибудь сменится сладким. В углу тихо шипела и щёлкала, остывая, старая виниловая вертушка. Игла ходила по пустой бороздке, издавая ритмичный «тык-тык-тык», похожий на капли дождя или на биение сердца. За окном, размытые водой и временем, гасли огни города, оставляя их вдвоём в этой тягучей, клюквенной темноте. — И пусть всё кислое — на вкус как кровь, Ты только руку мне не отпускай. Мы варим время, добавив любовь, И пьём его через край, через край...