Стало ярче

- А ты не очень боишься смерти, - говорит Аластор с некоторым удивлением. - Может быть, не очень любишь жизнь? Зубастый рот в крови, дыхание его кажется тяжелым и каким-то больным. Он похож на смесь дьявола (Мефистофеля, если быть точным, это ведь не слишком давний образ), и больного животного. Но он изумительный. Ничего прекраснее Винсент не видел никогда. Человеческие его черты разглядеть можно - и тем красивей и нежней они рядом с ужасным искажением, уродство и красота усиливают и дополняют друг друга. - Прошу прощения, - говорит Винсент - глупейшую фразу в этой ситуации, конечно. - Дело в том, что я узнал твой голос. Я слушал твои передачи, и я тогда был ребенком, то есть, но я помню очень хорошо. Слова впервые за долгое время стекуются друг с другом сложно - прямо так, словно он снова подросток, словно ему, как и тогда, тринадцать лет. Аластор смотрит на него, склоняет голову набок. - Если ты не возражаешь, - говорит он. - Я немного занят. Аластор опускается на колени, а затем продолжает поедать еще дергающееся тело какого-то нелепца. Это очень ярко: сочетание манер, легкого движения и пожирания внутренних органов живого еще существа. Винсент еще не привык считать их всех людьми, поэтому ему не так уж противно. Раньше мертвых он не любил, нет, и с трупами надолго старался не оставаться, это вызывало тревогу и тошноту - даже и особенно, если Винсент и был причиной их смерти. Но теперь все это, кажется, не имеет прежнего значения. Впрочем, он себя переоценивает - если бы его еще могло стошнить - его бы стошнило. Это хлюпанье. Может быть, Аластор и его убьет. В конце концов, он не хотел здесь быть. Не конкретно здесь, в аду - вообще где-либо. Первое, что с ним здесь случилось - истерика. Я ненавижу быть живым. Я ненавижу все живое. В конце концов, стало ясно, что умереть второй раз не выйдет, во всяком случае, это непросто. Ненавидишь все живое? Что ж, теперь ты фактически машина. Отсоси, Винсент. Сколько это все продолжается? Аластор стоит на коленях перед телом, он аккуратно убирает свои волосы, удерживает пряди, чтобы они не слишком запачкались, в то же время челюсти его работают энергично и споро - точно так же вгрызался в печенку (его любимое лакомство) далматинец Шарки - самое родное Винсенту существо. Аластор, наконец, поднимается. - Ты все еще здесь? Надо же. Ну ладно. Тогда пойдем выпить. Легкость, с которой он все это говорит, невероятна. Винсент идет за ним, но вскоре перегоняет его. Винсент всегда ходил быстро, а Аластор выглядит так, словно никогда никуда не спешил. Все переворачивается рядом с ним. Становится ярче. Винсент не знает, почему Аластор его не убил - может быть, он просто наелся. Может быть, Винсент не показался ему слишком аппетитным. Так или иначе, он не боится, потому что он Аластора уже выбрал - и все стало ярче. Винсент даже не пьет - он вообще не уверен, что в его текущем состоянии может пить, но ощущает себя пьяным, как никогда. Все перед глазами даже плывет. Зачем-то он выкладывает Аластору странные подробности своей жизни - совсем не то, что стоило бы рассказывать. - Моя невеста, Диана, мы хотели с ней уйти вместе. Я должен был ее повесить, а потом сам. Мы были молодые, красивые и богатые, но нам почему-то этого хотелось. Убить себя - как на пикник сходить. Мы и решили сделать это на пикнике. И вот мы стоим на столике, и я собираюсь накинуть петлю ей на шею. Все это так, как я мечтал. Люди будут помнить нас, думал я, такая красивая пара, и зачем им было умирать? Ну вот, значит, собираюсь накинуть петлю, я говорил, и тут я машинально приподнимаю ей волосы. Я как бы подумал - они зацепятся, и ей будет больно. Ты приколись? Я собираюсь ее убить, и думаю, что у нее волосы зацепятся, и ей будет больно. Так-то я и передумал. Но это все не имело значения - она все равно себя убила через пятнадцать лет, а я себя убил через двадцать лет, и еще двадцать человек с собой прихватил, так что, да, это все не имело никакого... Аластор говорит: - Ты - забавное существо. Кажется, ты умеешь плакать. - Что? - Но это не совсем слезы. Скорее какой-то конденсат. Пахнет химически. Аластор прикасается к стеклу, но Винсент не может ничего ощутить. Его длинные пальцы скользят по экрану и собирают странную влагу. - Кажется, - говорит Винсент. - Это стекломой. - Кажется, да, - Аластор кивает. Он позабавлен, но не удивлен. - Извини, что я это тебе рассказываю. - О, неважно. Можешь не извиняться. Меня забавляет, что ты плачешь жидкостью для очистки стекол. Винсенту становится так неловко, но почему-то больше не хочется умереть. Аластор требует еще выпивки, и Винсент невольно пододвигает к бармену его пустой стакан. Вдруг их с Аластором руки сталкиваются, буквально на секунду Винсент прикасается к его безымянному пальцу. Он неестественно горячий, и Винсент вдруг ощущает тревогу - может быть, у Аластора температура? Может быть, он заболел? Как странно, забыто почти, нет, сильнее забытого. Впервые здесь Винсент улыбается. - Нарисованные зубы, - говорит Аластор, прикосновение прерывается так быстро. - Тоже забавные.