После гонки

Гран-при Японии, Сузука. Первое, что приходит, — это звук. Нет, не визг резины, а низкий, утробный скрежет днища об асфальт. Мир превращается в бетонную стену, приближающуюся боком, и в жуткую, нечеловеческую тишину внутри шлема за мгновение до удара. А потом удар. 50g. Это не цифра на телеметрии. Это когда твоя собственная коленная чашечка вбивается в карбоновый монокок, и ты чувствуешь, как что-то внутри ноги хрустит и немеет одновременно. Оливер выдыхает только тогда, когда мир вокруг замирает. Выдыхает быстро, рвано. Где-то на периферии он слышит голос гоночного инженера по радио, но главное чувство сейчас — холодное, липкое разочарование. Сука, регламент. Сука, Сузука. Сука, сука, сука. *** Кими вошел в поворот 130R, балансируя между скоростью и сцеплением, пока не увидел в зеркалах аварию в предыдущем повороте. Точнее, сначала он услышал голос Боно в наушниках — сухой, сосредоточенный. — Kimi, Safety Car deployed. I know you saw it. That was Bearman. He's out of the car, medical team on site. Focus on your brakes, we are still in this race. Head down. — Copy. Is he walking? — голос Андреа в ответ прозвучал на октаву выше обычного, ломаясь на слове «walking». — We don't have info yet. I'll tell you when I know. Box now, box, box. Мимо проплыли обломки бело-красного болида Haas, и Антонелли на мгновение сжал руль сильнее, но сразу отогнал все мысли прочь, потому что через три круга, на рестарте, ему предстояло вести гонку. Он сжал челюсть так сильно, что в скулах заныло. Он злился. На регламент, придуманный умниками FIA ради «зрелищности», на Франко, который вообще не был виноват. Злился на то, что именно Оливер послужит причиной для разговоров о небезопасности нового регламента. Рестарт вышел идеальным. Кими ушёл в отрыв, не оставляя ребятам из McLaren и Ferrari ни шанса. Подиум. Итальянец механически улыбался в камеры, принимал кубок, но взгляд его постоянно цеплялся за вывеску «Haas F1 Team» над закрытыми воротами боксов в конце пит-лейна. Как только обязательная пресс-конференция закончилась и менеджер по связям с общественностью сказала: «Кими, можешь идти отдыхать, ты сегодня герой», — он успел только переодеться и буквально побежал в сторону моторхоума Haas, будто от этого зависел чемпионат или его жизнь. **** В комнате отдыха команды Haas пахло медицинским гелем и горьким разочарованием, которое Кими знал достаточно хорошо. Оливер сидел на низком диванчике в углу комнаты. Больное колено было замотано в эластичный бинт и неприятно пульсировало. Он старался не смотреть на телевизор, где шёл повтор аварии, но взгляд всё равно падал туда. Где-то на подкорке мозга он понимал, что его вины нет, что виноват исключительно регламент, но перестать винить себя Берман не мог. Он знал, что Кими придёт к нему. Это было так же очевидно, как и дождь в Спа. Так и случилось — спустя каких-то пару минут дверь осторожно приоткрылась, и Антонелли неуверенно шагнул в комнату. Волосы, всё ещё чуть влажные после душа, смешно вились, а гоночный комбинезон он сменил на обычные штаны и толстовку с логотипом команды. — Олли… — голос Андреа дрогнул. Он выглядел как потерянный ребёнок, а не как лидер чемпионата. — Поздравляю с победой, парень, — Берман попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. Кими не ответил. Он лишь сделал пару неуверенных шагов к Оливеру и опустился на пол рядом с диваном, положив голову на бедро гонщика Haas. — Эй, Кими, ты чего? — Олли растерянно посмотрел на итальянца, положив руку на его влажные волосы. — Я не сам выиграл… — глухо пробормотал парень, уткнувшись носом в ткань одежды Олли. — А из-за твоей глупой аварии. Твой сейфети-кар подарил мне победу. Британец вздохнул. Так вот в чём дело. Пока весь мир будет говорить о второй победе итальянца, сам Кими будет винить себя и искать утешения у своего друга. Антонелли всегда смотрел на Олли чуть дольше, чем требовалось. В мире, где всё измерялось сотыми долями секунд и все ждали от них каких-то невероятных результатов, время с Берманом почему-то замирало. — Кими… Это ведь не ты регламент написал, вина не твоя. Это был суперклиппинг у Франко. У меня был выбор: лететь в стену или в Франко. Я выбрал стену. Всё в порядке. Я теперь как космонавт на центрифуге после таких перегрузок. Только коленка, бля, не космическая оказалась. Но ничего, к Майами заживёт. — Но это ведь глупо! — Кими резко поднял голову и теперь смотрел на британца снизу вверх. Глаза у него были красные, стеклянные. — Эти батарейки… они убивают гонки. Если бы не это… — Если бы не это, я бы всё равно в очки не заехал. Просто так вышло. Это гонки, Кими. Андреа опустил голову обратно, на бедро Оливера, и тёмные кудряшки рассыпались по ткани. — Я так испугался, когда увидел аварию… Оливер замер. Его пальцы застыли в волосах Кими, а в груди вдруг стало горячо и тесно. Антонелли почти никогда не позволял себе быть таким — оголённым, беззащитным. Только с ним. Только здесь. — Я знаю, — тихо сказал Олли. Его голос наконец-то перестал быть наигранно-весёлым. — Я тоже испугался, Кими. Очень. Кими снова уткнулся лицом в его бедро, чувствуя, как тепло чужого тела сквозь ткань прогоняет ледяной страх, поселившийся где-то под ребрами с того самого момента, как он увидел разбитый Haas в том самом повороте. Где-то вдалеке гудела Сузука. Зрители расходились, механики разбирали оборудование, журналисты дописывали заметки. Но здесь, в маленькой комнате отдыха Haas, время действительно замерло.