Кража

Уходящий день промчался быстрее, чем все предшествующие. Театр, находящийся в центре Йокогамы, закончил свой очередной спектакль. Свет на сцене погас, зал спешно опустел, только изредка слышался глухой скрип занавеса и торопливых шагов сотрудников. Все повторяется точь-в-точь как вчера. Тошнотворное чувство дежавю. Актер молча шел по коридору к черному выходу. Его сценический костюм еще не был снят. От идеального грима на лице осталась лишь безобразная масса. Рукава белоснежной рубашки с множеством рюшей были закатаны, а в пальцах зажат платок, которым он медленно вытирал пот с шеи. Несмотря на то, что парень сильно старался не испачкать костюм краской, он все же сделал это. Белый воротник рубашки уже не особо-то и белый. Актер открыл высокую деревянную дверь, ведущую во двор между двумя домами. Несмотря на то, что переулок был узким и по вечерам освещён тусклым светом лишь одинокой лампы над дверью, это место почему-то притягивало актера. Здесь, после всех своих многочисленных истерик в гримёрке, он, скажем так, проветривал свой разум, чтобы быстрее успокоиться и взяться за новую работу. Это, своего рода, целительный санитарий, о котором не знает никто, даже его "всевидящий" начальник. Парень остановился у стены, прислонился спиной и закрыл глаза. Его начальник — молодой, очень харизматичный и симпатичный владелец театра, по нему и не скажешь, насколько жестоким и очень злым он часто бывает. Когда его излюбленный (так уж вышло) Соске опаздывает — он злится; когда не опаздывает — злится; когда проваливает спектакли — злится, наказывает; когда отыгрывает спектакли идеально, без единой ошибки — скупо улыбается, глазами давая понять, что этого недостаточно. Наказывает он по-разному, от более забитого графика до рукоприкладства. И все же, он любит свою куклу. Любит, иначе разорвал бы в клочья уже давно — такое он может, все сотрудники театра знают не понаслышке. В груди сдавило. Уволиться — вариант недоступный. Начальник просто так не отпустит, начав портить жизнь еще больше. Смахивает немного на мафию. Он устал. Пальцы Соске сжались в кулак, ногти впились в кожу. Сложно. Сложно успевать за каждым новым спектаклем, разучивать новые монологи в перерывах между шоу, и по ночам проводить тренировки. Здоровый режим сна уже давненько перешел в что-то непостижимое, словно мечта. Он чувствует себя куклой, которую каждый день расставляют по сцене, надевают маску, направляют софиты и требуют читать чужие слова. — Прости… — прошептал он, сам не зная, кому адресованы эти слова. — Я больше не могу. В это время, по темным улицам города мчалась темная фигура, не разбирая куда свернуть теперь, и как увернуться от преследователей. Его дыхание сбилось, но ноги сами несли дальше. Оборачиваться — страшно. За спиной одни лишь крики, громкий топот и звуки непрекращающейся сирены патрулирующей полиции. Парень увернулся в переулок, прижав к груди небольшую сумку с чужими деньгами. Сейчас темно, и мало кто разберет, в какую из сторон он побежал; тем более, такие олухи, которых возможно ограбить — дело плевое. Парень снял черную маску и скинул с себя капюшон, обнажая светлые волосы. Говорят, что деньги — корень всякого зла. То же самое можно сказать о безденежье. Если заработать деньги честным способом удается очень трудно, то стоит идти по более хитрым дорожкам. Пусть и грязным. Грязные деньги или чистые деньги — это никого не волнует. Главное, что они есть. Но нет, не стоит думать, что он гордится тем, кем он является. Минамото, пройдя еще немного вперед вдоль проулка, свернул еще раз, метнувшись за угол, где всегда было пусто. Зная этот квартал наизусть — здесь редко проходят люди, и никому не взбредет в голову, что он побежал именно сюда. Каково же было его удивление, когда он увидел человека. Незнакомец стоял у стены, прижавшись спиной, а плечи его дрожали. Тонкая фигура, похожая на куклу из-за неестественных розовых волос, зализанных назад. Выглядело так, словно он сейчас разрыдается. Вор поднял взгляд вверх — над дверью написано, что это черный вход. На этом человеке грим и сценический костюм. Где-то рядом, насколько парень помнит, был театр. Возможно, это один из актеров. Как жаль, однако, что он не разбирается в театре и ни разу в нем не был. Решив, что взаимодействовать со странным типом, который, кажется, даже не заметил, что в переулке кто-то появился — вариант не лучший, Коу медленно начал идти вперед. Сейчас главное пройти мимо него и завернуть за другой угол. И, скорее всего, преследователи уже оставили попытки найти преступника. — Эй... — чужой голос заставил Коу дернуться от неожиданности. — Ты... кто? Актер, обколотившийся об стену, выпрямился, руками размазывая грим под глазами — видимо, плакал. Минамото развернулся спокойно, медленно. Он сжал сумку в руках еще сильнее. Нужно бы побежать, но он из каких-то соображений остался. — Никто, — ответил он низким голосом, — просто проходил мимо. Тип с размазанным гримом в ответ лишь кратко кивнул, по всей видимости, действительно решив не обращать особого внимания на незнакомого человека. Интересно, чем у него забиты мысли... Коу еще какое-то время стоял на месте. Он рассматривал его под тусклым светом уличной лампы, как ценный музейный экспонат. Отчего-то было интересно, что в следующие секунды будет делать человек, встретившийся в вечно, как ему казалось, пустующем переулке. — Ты карманник? — резко спросил тихим голосом объект чужого взгляда. Это глупо, но подросток не думал, что будет замечен и услышит чужой голос еще раз. Поначалу он стоял в недоумении. Почему он спрашивает? Почему решил продолжить диалог? Почему дал ему именно такое определение? Заметно, что он вор? Вот же черт! — Что, прости? — Я спросил тебя, не карманник ли ты. — фигура перенесла вес на ноги, тем самым встав ровно и смотря прямо на оппонента. — Почему ты решил, что я карманник? — в голосе парня слышалась капелька любопытства, но в то же время нервозности. Незнакомец ухмыльнулся ответу, поправив прядь волос, что вылезла вперед. — Ты прижал эту сумку к себе, как будто боялся, что её вырвут из рук. Но если бы это действительно была твоя вещь — или если бы тебя только что пытались ограбить — ты бы так же держал и свой рюкзак. А ты про него даже не вспомнил. Значит, эта сумка для тебя важнее. Важнее, потому что украл. Да, скорее всего, ты не просто карманник, а именно вор. А вот теперь ситуация сложилась печально. Конечно, были моменты, когда абсолютно левые люди пытались заподозрить его в воровстве, но Минамото всегда их опровергал, ведь не было никаких аргументов или факторов против него. Сейчас же, его поведение проанализировали в самом неподходящем месте и выдали вердикт, полностью совпадающий с реальностью. Вот же. Начинать опровергать его слова — лишь терять время. Было бы логичнее побежать, и не факт, что этот тип успел бы что-то предпринять, чтобы вора поймали. — Если ты побежишь, я закричу. Уверен, те, у кого ты украл сумку, всё ещё где-то рядом и ищут тебя. Я покажу им, в какую сторону ты скрылся. А если их рядом не окажется, то вызову полицию и опишу тебя до мелочей. Уверен, камера возле черного входа хорошо запечатлела твое лицо. Тебе действительно хочется проверить, кто доберётся до тебя первым? — Ты... Да кем он себя возомнил?! Вызовет копов? Закричит? Совсем не боится того, что получит по шапке? Подросток решил не играть с ним, предпочитая поскорее накинуть на себя капюшон с маской и побежав в ту сторону, в которую собирался изначально. Актер лишь смотрел в след убегающей темной фигуре, делая медленный выдох. — И черт с тобой. Он еще некоторое время стоял неподвижно. Неожиданно, в тишине зазвучала музыка, сопровождающаяся вибрацией. Мицуба достает телефон из переднего кармана брюк, посмотрев, кто ему звонит: начальник. — Невовремя... Как обычно.