знаешь, я тебя не люблю.

я не напишу, если ты не напишешь,

от телефонного звонка не бьется сердце тише.

утро текло по стенам пустым обещанием света, без толкового тепла или чего-бы-то-ни-было похожего на него. первой серой паутиной легло на лицо, потом выгорело в розовый, приторно-слащавый, крася румянцем белые щеки. и только после — стало золотой тяжестью, лениво залившей собой все помещение и мебель, но задержавшись у изголовья, словно из состраданья не желая дразнить недостижимым серотонином того, кому вкус пороха на корне языка стал дороже остальных земных забот. вкус, не вкус, но раньше он просыпался от запаха знакомой шерсти. табак, потертая сбруя и что-то еще, что моффи так и не научился определять. зато научился искать носом в уже пустой постели по утрам. но теперь находил только будильник. и его режущий уши лязг. моффи сел на холодной кровати, простыни были смяты лишь с одной стороны. взгляд, странно оценивающий, задержался на второй половине. она была девственно-нетронута, с прибитой твердой подушкой в изголовье, и лежала ровно натянутой тканью. там не то, что никто не лежал ночью, туда будто изначально даже чья-то живая рука не ложилась. экспонат на выставке кроватей? как повод купить и смести в угол одиночество вместе с пылью. или все же это просто кровать. кровать лейтенанта, который уже давно спит один.

даже когда на второй половине кто-то все же лежит.

он провел рукой по пустому месту, уже давно не рассчитывая на тепло, но повинуясь привычке. той же механической, с какой бывалый ветеран натягивает тетиву лука на стрельбище, уже в своей деменции не отличая жгута от шнурков на ботинках в прихожей. — забавно, — мысль щелкнула в голове. — так бояться расставания, что не заметить, как оно уже прошло. пока мы спали. боли не было, как не было и пустоты. только нечто похожее на щекотку под кожей — легкое, почти задорное покалывание где-то под ребрами, как от первого глотка шампанского на голодный желудок — грызи зубами, но оно идет изнутри, что хоть наизнанку вывернись. любовь умирала медленно, и наблюдать за сим действом было интересно, как за стадиями разложения. противно, хочется блевануть, а взгляда все равно не отведешь, слишком интересно увидеть, как оно посыпется в пепел, оставив после себя гнилой и мокрый отпечаток силуэта. здесь не было места битью посуды или крикам. просто краска чуть поблекла на их старом фото. и чай остыл, забытый на столе. и вторая пара обуви теперь стояла в другом углу. а через три стены и один виток коридора, азулин в своей комнате и сам не спал. уже как час, просто смотрел в потолок, взглядом строя маршрут из реки трещины на потолке — извилистой, разветвленной, но каждый ее поворот заканчивался тупиком и обрывом. за долгие ночи изучения, когда сон не приходил, а тишина давила череп, он мог сказать наверняка, куда ведет каждая трещина. в комнате стоит пыль и одиночество. ну, как, не то чтобы здесь было грязно, нет, он поддерживал порядок, но запах был. тот особый, стерильно-затхлый запах места, где никто не спит в обнимку, где нет второго дыхания, сердцебиения, где никто не шепчет в чужую шею клятвы за полночь. и раньше он просыпался от прикосновения к спине. от мягких лап, сквозь сон неосознанно нежно гладящих его, повинующихся сонному поиску тепла и любви. отдающих равноценно. азулин притворялся, что спит, и ловил эти прикосновения, как котенок солнечные зайчики. но сейчас просыпался от скрипа протеза, когда переворачивался во сне. или же от тишины. и вот тишина была самым громким будильником. он смотрел в мутное разбитое зеркало, и не узнавал себя. он не изменился внешне, просто в глазах уже давно затухло то, что было раньше. та лихорадочная, болезненная и приятно ноющая под языком одержимость, с которой он просыпался каждое утро, и мысли достигали его головы быстрее, чем осознание пробуждения: "где он? как он?" теперь? теперь мысль о моффи была дополнением. ну, необязательным приложением к основе. без трепета, и без тепла. констатация факта: он есть. и мы знакомы. и когда-то это было важно.

***

как всегда 7:15, встреча в коридоре. знакомые сорок семь шагов до поворота, налево, еще двадцать три шага. для кого-то двадцать один шаг, тот же поворот, направо и тридцать шагов до координаты пересечения. раньше при встрече одним переломом костей в объятиях не ограничивалось. всегда крепко и долго, зарывшись носом в шею с глубоким вдохом, вбирая в себя родное присутствие друг друга. моффи помнил, азулин всегда задерживал выдох, словно боясь, что он последний. и лапа его скользила по спине, оставляя под кожей жгучие дорожки даже сквозь ткань формы. сейчас? они протянули друг другу лапы. пожатие сухое, короткое, чистая формальность без намека на подтекст или какое-либо чувство. так пожимают руки всем, кого встречают за день. раз, два, три — и когти разжимаются. ни тепло, ни холодно. ничего. — хорошо выглядишь. — слова моффи были правдой, азулин действительно выглядел хорошо, ну, в смысле, "с иголочки, форма отглажена, маска отполирована". но это было ложью — потому что "хорошо" когда-то означало "свет в твоих глазах". а сейчас в глазах не было даже искры затухающей лампочки. вообще ничего. — ты тоже. — та же правда под пудрой лжи от азулина. моффи был красив, всегда был, но эта миловидность уже давно стала эфемерной, перестала резать глаза, перестала вызывать тупую, ноющую боль в сердце и сворачивать тромбоциты. она просто осталась приятным фоном, и ничего более. бантик, туго подвязанный на шее теперь выглядел как грустное напоминание. раньше он был главным инструментом. раньше его хотелось подцепить и увести за ближайший угол. раньше его хотелось намотать потуже ночь за ночью, притягивая чужое тепло к себе ближе. раньше... теперь атласная голубая ткань, уже слегка потертая по краям, стыдливо прятала глаза. неловкое и бесполезное напоминание. как встреча с дилером в очереди магазина. и они снова разошлись. 3 минуты в обмен на 9 часов разлуки. моффи — в штаб за рапортами. азулин — на стрельбище, следить за рекрутами. и никто из них не мог вспомнить их последний поцелуй. не формально, не на бегу, не "на удачу", а по-настоящему. долго, закрыв глаза и зарывая когти в шерсть. моффи попытался вспомнить — он был, точно был. когда? месяц назад? два? они стояли в его комнате, азулин собирался уходить, наклонился, ткнувшись губами куда-то в уголок рта. слепо и неуклюже, как на первом свидании. "устал, бедный, сил даже нет". но теперь, оглядываясь назад, понимал — то не было усталостью. то было симптом. конец фразы, после которой не последует новых слов. финальный аккорд. их первый поцелуй был таким же слепым и сжатым до боли в костях, простым тычком. в ту ночь, на выпускном, когда азулин наклонил его в танце и вцепился в губы, это было забавно. трогательно. по-детски. моффи даже усмехнулся про себя. теперь все вернулось, теми же тычками и слепотой, но без отчаяния и жадности. без наивной веры, что поцелуй может что-то изменить. теперь это просто механика, в духе того же старого рукопожатия, в духе "доброе утро", или как галочка в списке обязательных дел на сегодня. ночные рандеву и побеги в комнаты друг к другу? когда докуриваешь сигарету — в один момент понимаешь, что между пальцев уже ничего не зажато, в легких не распирает, и вспомнить не можешь, когда и куда выбросил бычок. все начиналось и заканчивалось медленно. раньше оно было ритуалом. азулин ждал 5 минут после отбоя, скользил тенью по темным коридорам, считал глухие шаги и щелканье ботинок. стучал по-особому — три легких стука, два более слышимых. моффи открывал, за лацканы втаскивал внутрь, срывал маску, хватал в объятия и они падали на кровать, задыхаясь от смеха и напряжения: от того, что смогли; от того, что это было запрещено; от того, что снова вместе. а потом и смех ушел. осталось напряжение, но отнюдь не от риска, скорее от неловкости, от чувства, они делают что-то не то, да, но это "не то" стало слишком неправильным даже в своих понятиях. потому что этот ночной визит не порыв, а обязанность. такая же рутина, разве что более пошлая и неловкая, то, что хочется отложить на потом и вспомнить только перед сном. а утром забыть снова. азулин приходит не потому что хочет — надо. моффи открывает не потому что ждал — неудобно отказать. и напряжение ушло вслед за смехом. как и азулин однажды просто не пришел. моффи подождал до двух, затем закрыл дверь и лег спать, один. и на следующую ночь тоже. и в следующие месяцы. и никто не спрашивал и не объяснял. просто перестали. как перестали держаться за руки. любовь перестала быть таковой. стала разыгрываемой по ночам сценкой без публики, раз в неделю, по средам после вечерней проверки, или по субботам, если накапливалось напряжение. молча, без звуков и вздохов, в полной темноте, чтобы не видеть друг друга, потому что уже тошно и себе то врать. моффи вел процесс, как и обычно. холодно, сжато, эффективно и без лишних движений и вздохов. азулин подчинялся с затупленной и безразличной покорностью, без попыток перехватить инициативу и свалить свою любовь в подушки. а потом отворачивались по разным стенам и засыпали. иногда не засыпали, просто лежали с открытыми глазами и крутили в голове мысль "когда это перестало приносить удовольствие?" и моффи не мог вспомнить, ему казалось, что удовольствия тут и не было никогда, все это время он играл роль влюбленного, и теперь уже можно снять маску, обнажая ничто. но он знал, что это неправда. было и удовольствие, и смех, и поцелуи. и ночи, когда не спали до утра тоже были, когда серая комната была наполнена дорогим парфюмом и счастьем, когда азулин вздыхал ему в плечо, слегка выгибаясь, когда моффи терял контроль — впервые в жизни — и позволял себе истинную роскошь просто быть, без расчетов и планов, без комментатора внутри, диктующего каждое движение. но эти воспоминания выцвели, подобно их фотографии в рамке. солнце и дни сжигали все, до чего дотрагивались их лучи и стрелки часов. они стали плоскими подобно цветастым открыткам на витринах, красивыми, но не настоящими. моффи смотрел на них и не верил, что это имело место быть с ним. с ними.

***

он не задернул шторы накануне, и теперь лежал, щурясь, и смотрел, как золотой мрак расползается по подушке, по одеялу, по его белым лапам. как слегка бликует забытый флакончик на столе, оставленный в тени. в комнате тихо, обычная воскресная утренняя тишина без птиц, шагов в коридоре или криков сержанта. тишина, в которой можно услышать, как растет трава и умирает любовь. он повернул голову, приметив на тумбочке что-то белое. веточка. тонкая, хрупкая, с несколькими узкими листьями и однис единственным распустившимся комочком мелких белых цветов. олеандр. моффи сел на кровати, осторожно когтями подцепив веточку когтем, поднеся поближе. даже на расстоянии вытянутой лапы тошнотворно-приторный запах цветов выбивал искры. романтичный жест оставить яд у подушки. может, на то и был расчет? лепестки были слегка влажными от росы, или от слез, что не были пролиты. а под веточкой вздохнула краем записка, сложенный вчетверо листочек пергамента, неаккуратно вырванный из блокнота — азулин всегда с собой такой таскал. моффи развернул его дрожащими пальцами, без мандража, с холодом. в комнате гулял весенний ветер, а он без рубашки сидел. знакомый почерк и пять чернильных слов, выведенных в бумагу, видимо, слишком долго, по манере письма отправитель колебался. одна фраза без обращений, подписи и адресатов.

"знаешь, я тебя не люблю."

он прочитал один раз, второй. третий. медленно обдумывал каждое слово, как раньше читал инструкции и конспекты в училище. солнце просвечивало бумагу, но не пробивалось сквозь засохшие в волокнах чернила. он отложил записку, убрал веточку, взглянул в окно. внутри было пусто, не плохо, не горько и не обидно, пусто так, что эхо от мысли гуляло бы, будь хоть один намек на нее. и вдруг, сам не понял с чего, стало смешно. без истеричного экстаза или боли, а легко и почти радостно. будто услышал хорошую шутку. или наконец понял ее смысл спустя несколько лет. и моффи засмеялся. тихо, прикрыв рот ладонью, чтобы не разбудить рекрутов в соседних комнатах. и в смехе не было ничего веселого, в нем была легкость. снова взял веточку олеандра, и улыбнулся, без ощерившихся зубов, без желчи, именно улыбнулся — мягко, почти нежно. так улыбаются только старым подгнившим фотографиям, на которых все уже умерли.

— знаю. я тоже.