небосвод

Высота казалась притягательной. Хината встала вплотную к краю обрыва, поднимая глаза к небосводу. Бледные полосы редких облаков беспорядочно обрамляли голубое небо, почти белесое, в этот момент оно казалось особенно прекрасным. Прохладный ветер ласкал разгоряченную кожу лица, она все продолжала смотреть вдаль, наслаждаясь этим мгновением. Внизу едва заметно колыхались деревья, прикрывая иссушенные полосы земли от знойного солнца. Сезон дождей в этом году не спешил окрасить землю живительной влагой. — Хината. Его голос прозвучал едва слышно. В нём отчетливо скользнула мольба. Хината обернулась, улыбаясь, затем снова перевела взгляд на небосвод. Голова тут же закружилась, но бездна продолжала маняще зазывать, нашептывая ей сделать один лишь крохотный шаг вперед. — Интересно, что я почувствую, пока буду падать вниз? — вопрос вырвался сам собой, естественный, в своей беззаботней манере суждений. Да, именно беззаботной, ведь именно такой она казалась ему эти несколько лет. Будто не она видела саму суть его существования, призванного изничтожить, вытравить её клан с лица земли. — Ты будешь скучать по мне? — она всё же обернулась к нему, стоя спиной к оглушающей пропасти. Ветер всё так же любовно гладил спину, словно сама природа подбадривала её. — Остановись, — его лицо, обычно сочившееся вязкой доброжелательностью, обычно обманчиво любезное и такое небезразличное своим участием, сейчас выглядело суровым, и всё ещё прекрасным. — Стой там, Хината. Пожалуйста, — на дне его черных глаз впервые виднелись глубина, о которой она и не догадывалась. — Но почему? Разве твоя цель — не моя смерть? — она спросила это лёгким, смеющимся голосом. Потому что было действительно весело наблюдать за ним в таком положении. — Разве твоей миссией не было уничтожение клана Хьюга? И моё в том числе? Он покачал головой, будто сам не верил в услышанное. Будто впервые слышит нечто подобное. Словно не её семья только что сгорела в пучине чужой ненависти, осыпаясь прахом к ногам узурпаторов. Хината всё ещё слышала визг детей, которых заперли в летней кухне и опалили катоном деревянные балки. Отец и старейшины сгорали молча, но запах плоти, что тлела на костях, запах волос и колебания их сигнатур она видит слишком отчетливо. Ханаби они подвесили в центре дворового сада, где по обыкновению Хината и Неджи по утрам распивали чай. Чуть поодаль от её безжизненного хрупкого тела, висело тело более массивное. Кровавые следы на щеках и зияющие глазницы были доказательством того, что он сражался до последнего. Кунай, загнанный по самую рукоять прямо в грудь, не оставлял и шанса на выживание. Его смерть была лишена всякой изящности, которой он обладал при жизни. Хитай-ате лежал у ног, само тело подвесили на дереве. Неджи тоже умер. Она была благодарна, что смерть Ханаби оказалась быстрой — тонкий разрез на шее был выполнен идеально. Из повесили в назидание ей, Хинате. — Ты будешь жить, я сделаю всё, чтобы ты смогла сбежать, — голос Шисуи дрожит. Она видит его таким впервые за много лет. Она вообще видит на нем проблеск эмоций впервые, обычно лучезарная улыбка и лоснящаяся уверенность были его постоянными спутниками. Иногда ей хотелось расцарапать его лицо, просто чтобы убедиться, что оно способно на более глубокие чувства. Хотелось взглянуть за маску и посмотреть, что же в нём есть кроме привычной шероховатой покладистости. В ответ она коротко смеётся, сжимая сюрикен с взрывной печатью в руке. — Думаешь, это то чего я хочу? Какое будущее меня ждёт, как считаешь? — вопросы, ответы на которые она знает, сотрясают воздух попусту. Её оставляют в живых как трофей, как носителя днк улучшенного генома. Её оставляют в забаву ему, потому что он выполнил эту миссию успешно, стал идеальным исполнителем и привёл в действие огромный механизм, который изменит мир шиноби окончательно. Шисуи-сан был сыном своего отца, наследником великих Учиха. Политическая арена страны Огня — пуста. Всё обнулилось, правила скрижалей растоптаны и выжжены чужим катоном под натиском ненависти и презрения. Вековые традици прямо сейчас растворяются в забытье, под поленьями обугленных домов великих кланов. Клан Учиха стал единственным правителем огромной территории, а былой страх Тобирамы Сенджу воплотился в своём самом уродливом обличии. Хината знала, прямо сейчас в других кланах со времен основателей, подобно ей, в живых оставляют по одной ценной особе, чтобы необходимые гены мутировать с выжигающей кровь ненавистью Учиха. Десятки совсем юных девушек обречены на жизнь в скотобойне. И какая же участь в этом у неё? Рожать ему детей? Облизывать пятки Главы клана? Или ублажать всех вместе? Даже если он поможет ей сбежать, усталость сковавшая всё тело едва ли позволит выжить и продлить существование чуть дольше, чем на день. Жизни больше не было, не осталось ни сожалений, ни желаний. Она так яро презирала свой клан, так ненавидела их и порицала всем сердцем, что теперь эти чувства сдавили в тиски, будто насмехаясь. Их больше не было, не осталось никого, совсем. Ни надоедливых детей, что ворохом ютились у входа в тренировочный зал, лишь бы посмотреть как она тренируется. Ни ворчливых стариков, что вечно голосили нравоучениями и спешили разложить ее моральную составляющую на много кусочков при отце. Не было отца, такого холодного и мрачного, сурового и далекого от нее, и всё же ждущего, направляющего и понимающего в момент очередной истерики. — Ханаби больше нет, — прошептала она, прикрывая глаза. В глазницах будто кто-то намеренно выжег шатающийся на ветру хрупкий силуэт, обескровленный и навсегда замолкший. — Она ведь ребенок, — слезы хлынули из глаз горячими потоком. Хината обещала себе не плакать, не проронить и слезинки до тех пор, пока её сердце не перестанет биться. Она хотела мести, хотела крови, но сил двинуться не оказалось. А в итоге на ум пришло куда более изощренное наказание. Его болезненная тяга была ей известна. Он жаждал её так сильно, что порой в ночи брал так, будто желает разорвать её изнутри. Глубоко и болезненно, он почти вплетался в её тело, извечный спутник немоты. В его молчании раньше ей таилась тяжесть слов, она знала его чувства и принимала за слепую веру эту тяжесть, обличая в ней истину. А теперь, теперь она знала, что он просто выжидал. — Жизнь без меня, достаточное наказание? — она спросила, улыбаясь, даже если лицо перекосило от болезненной судороги. — Тебе точно будет больно? Ты обещаешь? — она видела мучительную боль в его глазах уже сейчас и была рада. Всё же, ему действительно было не всё равно, но какое это имело значение теперь? Почему-то вспомнились слова Неджи, которые не раз предостерегал ее. «Хината-сама, он будто падальщик». — Падальщик, вот кто ты, — грузный смех разодрал осипшую глотку. И пока он, отвлеченный ее речами, стоял и смотрел на неё, она всадила кунай себе в шею и сделала шаг назад. Оглушающий взрыв опалил округу, порох и кровь брызнули в разные стороны. Грохот был похож на праздничный фейерверк, но вместо искр на него летели капли крови. Она исчезла прямо на глазах, останки грузно хлынули вниз. Шисуи уставился в пустоту.

***

— Он обезумел? — Да, в скрижали написано, что он сошел с ума от ненависти и горя. — Ненависть? — ребенок удивлённо уставился на старушку. — Разве ты не знаешь? Учиха — презренный клан ненавистников. В своей ненависти они сжигают других и себя. Говорят, он умер в муках ненависти к себе и своим сородичам. Ребенок улыбнулся. — Какие странные сказки ты мне говоришь, оба-сан. Старушка прищурилась. — Кто-то же должен помнить.