цена за собачье сердце

моей огромной любви

хватит нам двоим с головою

Избегая лишних философствований и громких слов о тонких материях, Олег всю жизнь пытался донести до людей одно — каждая мелочь имеет свою цену. Не только в магии, в общем-то. Цена вот пакета в «Пятёрочке» — восемь рублей, а цена халатного отношения к потреблению пластика — засранная в три слоя погибающая планета. Цена пошлейшего букетика с розами — половина прожиточного минимума в стране, а цена разбитого ебальника Череватого — две капли оставшегося у Олега терпения. Такое случается, когда намеренно лезешь под руку, когда нащупываешь болевую и тут же из принципа протискиваешься в нутро по локоть. Влад это делать умел, даже больше — это фактически было его работой. Вычленить скрытое, потом на этих же кишках погадать. Олег же хотел докурить, ну хоть ёбаную четвертинку «парламента», день и без этой хуйни вышел ни к чёрту. Но обстоятельства решили иначе. Точка кипения решительно стартовала с цветов. Точнее, не с них даже. Дело в том, что у Саши появился поклонник. Не тот, из толпы караулящих у главного входа на Новой Басманной, а настоящий, в самом патетично-возвышенном, мать его, смысле. У воздыхателя были связи, или достаточно денег, чтобы эти связи заиметь и проникнуть поглубже, за ряды камер и слепящих прожекторов. Олега это напрягло моментально же. Сашу отчего-то позабавило. Копать глубоко не пришлось — брат всегда любил широкие жесты. Ему нравилось, когда за ним бегали, добивались и удивляли. Олег лет с шести знал прекрасно — внимание Саши как сраные картинки на карточках из Гарри Поттера. Не будет с тобой весь день, сколько усилий ни прикладывай. Партнёры Саши могли быть умными, но только когда не перегибали со снобизмом. Могли быть красивыми, но бог упаси их уделять времени себе больше, чем ему. Могли и любить его, но только если любовь не перетекала в душащую опеку. Словом, Олег понимал отлично — красивые жесты закончатся, а если и нет, то Саша от них устанет. Олег понимал отлично, но внутри полыхало бордовым каждый грёбаный раз. Это не боль даже, нет. Боль была много раньше, когда-то, с Мэрилин. Это же — как колотая рана от выкидушки в самаровской подворотне. Ты чувствуешь ступор и лёгкий испуг. Боль придёт позже, на каталке в реанимации. Олег по колотой ране получал дважды в день, но, сука, не думал и двигаться. Ему не то чтобы было куда. В такси на общем пути до дома он обронил как-то: — Мутный тип. Саша, не поведя и бровью, впрочем, сразу понял, о ком он. — Всего-то подарки. — Пожал плечами. — Давно тебе, — вскинулся тут же Олег, — просто дарят аренду помещения на год? Олег не должен был знать, это читалось во взгляде Саши яснее июльского неба. Он знать и не собирался, если на то пошло, но Саша брать с него денег за долю в семейном магазине за этот месяц отказался, а позже владелец сообщил, что на ближайший год вся сумма покрыта. Сложить дважды два несложно. Особенно, когда до этого в гардеробе брата как кисты множились безумных расцветок заграничные шмотки. Саша, сменив секундную заминку на раздражение, ожидаемо отмахнулся, прицокивая. — Олежек, вот только не лезь. — В каком… — Олег зажмурился, пережидая вспышку праведного гнева. — Что значит не лезь? Я тебе рандом какой-то с улицы? Саша, завязав морские узлы из рук на груди потуже, наискось кинулся бесячим взглядом старшего брата. Выдохнул: — Ты снова лезешь с контролем не на свою территорию. Олег, всё-таки захлебнувшись возмущением, всплеснул руками, едва не задев спинку водительского сиденья. — Да потому что ты ведёшь себя, как ёбаная содержанка! Саша, выломав брови в оскорбленном удивлении, скрипнул кожей салона, поёрзав о кресло лопатками. Заострился чертами, потемнел взглядом. — Даже не смей осуждать то, чего не понимаешь. Олег под холодной злобой подсдулся, в груди неприятно кольнуло виной за излишнюю резкость. Саша, вытянув шею, уставился в серый вид за окном. Олег, поджав губы, недовольно таращился в тот же вид через лобовое, периодически ловя через зеркало неприязненные взгляды водителя, внутри от которых становилось всё гаже. Он вот-вот собирался выкинуть что-то, что повлекло бы к ещё одному ненужному конфликту, но Саша вдруг прыснул, растягивая губы в ленивой улыбке: — Всё ещё ревнуешь, малявка. Я тронут. Тогда стало дурно. До кома горечи, подкатившего к горлу, зашедшегося в панике пульса. Олег, сморгнув ужас в глазах, огрызнулся на автомате: — Уж, блядь, прости, что мне не насрать. Короткий Сашин смешок предвещал минутную оттепель. Её хватило, чтобы добраться до дома в натянутой грудой невысказанного тишине. Неделю до очередного собрания Олег жил, закопавшись в работу, как брюхом в спасательный круг. А потом случились цветы. Вообще, суть-то вовсе не в них, а в том, как вручили этот ссаный букет — демонстративно, с напускной небрежностью и серпом спокойной полуулыбки. Вся поза дарившего в каждом жесте кричала: я здесь проездом, но как к себе домой. И мне за это ничего не будет. Олега до мелкого тремора калила эта показушность. У них так не принято. Сюда, за периметр особняка, во время съёмок не мог проникнуть даже курьер — то не великая спесь, а рамки элементарной безопасности. Мужья и жёны съёмочной группы не топтали порог в ожидании с цветами и комплиментами. А этот вот, блядь, топтал. — Зачастил-то тут хахаль, — бесшумно хмыкнув, подчеркнул очевидное выплывший из арочного проёма Влад. Олег проводил напряжённым взглядом охапку присыпанных чёрной пудрой алых роз и стряхнул с едва начатой сигареты пепел. Да господи, Саша ведь даже розы не любит! — Ага. Своих будто дел нет, — вполголоса пробубнил он ответ, поведя плечом. — Так вон они, дела! — кивнув на Сашу, беспечно хохотнул Череватый. — Иль шо, не смирился ещё? — Кто? Саша? — дёрнув башкой в раздражении, вместе с дымом выдохнул наискось Олег. Влад позабавленно отмахнулся, сощурившись. — Да ты, ему чёй мириться-то? Олег моргнул, подсобрался. Малодушно кинул на Сашу очередной нечитаемый взгляд. Влад крякнул в кулак, припадая к стене. И хуле забыл тут вообще? Курить не курит как год, так, только глаза мозолит. — Да пусть бегает, если Саша рад, — так ровно как мог отыграл беспристрастность Олег. — О как, — покривлялся Череватый, кивая с напускной вдумчивостью. — Чужое счастье, значится, дороже родного. Ты, Алех, перед камерами эту пургу неси, там поверят. Грудь смяло тошнотворным спазмом, затылок — сквозняком пробежавшим испугом. Олег закашлялся, с излишней яростью встряхивая сигарету и выбивая с кончика уголёк. — Влад, — резанув обращением, поднял он глаза. — Ты к чему вообще клонишь? Тот с удовольствием потянулся, сверкнув сатанинской ухмылкой. — А это, Алежа, тебе решать. Любовь, как то водится, зла. На съёмках ходила народная мудрость, мол, реагировать на колкости Череватого — ошибка всякого новичка. Вот только Олег пуганый, да и это не колкость, а откровенная провокация, оставить которую без внимания или свести в шутку было слабостью большей, чем на неё ответить. Ответить предельно честно и по заслугам, потому как, может, любовь и зла, но Олег сейчас кратно злее. И, раз уж сегодня у них день размытых границ… Удар пришёлся добротный, но что приятнее — в переносицу. Без вывихов челюсти и отлетевших зубов, зато с кровавым фонтаном, брызнувшим так, что не задело только удачливого. Влад, отступив по инерции шага на два, тут же схватился за перегородку. Олег, сократив расстояние — того за ворот покрасившейся рубахи. — Фанатам своим задвигай, чё там тебе, суке, черти на ухо нашёптывают. А от меня со своими больными фантазиями отъебись, понял? — Олег! — Э-э, парни, вы чё! — в один голос забили тревогу и Саша, и отбросившая телефонные разговоры, курящая неподалёку Райдос. Разняли быстро. Олег отцепился под напором клешнями схватившегося за локти брата, Влад сдачи давать не рвался и вовсе, только сплюнул залившую рот кровищу и по-ебанутому хохотал, пока Вика не сунула в разбитую харю спрессованную пачку одноразовых салфеток. — Вы чё бля не поделили? — вновь зарычала коллега, махнув кому-то из группы за окнами. — Ой, Вик, мне с Алехом делить нечего. Он у нас та ещё жадина, — не проебал и искорки задора в тоне Череватый. — Олег. Олеж, всё, — дёрнул назад его Саша, стоило вскинуться снова, щёлкнув челюстями будто забралом на шлеме. Пыхтеть как собака Олег перестал, когда Саша силой затолкал его подальше к колонне, давая остыть. Когда красные всполохи перестали съедать большую часть обзора, наконец выдохнул и нехотя дал осмотреть боевые ранения. — Ну, даже костяшек не сбил, — с облегчением резюмировал Саша осмотр, пальцами растирая покрасневшую от удара кожу. Олег подёргал рукой, вырываясь из ласки, лишь бы в очередной раз не выглядеть в братских глазах малолеткой. Но, судя по взгляду их, сделал себе только хуже. — А стоило, — поморщился, пряча руки в карманах плаща. — Так сильно просился? — хмыкнул Саша, чуть хмурясь, стараясь, наверное, угадать. — Пытать не стану. Олег благодарно выдохнул, мотнул головой, лизнул подсыхающую на холоде лопнувшую губу. — За дело. Саша, промурлыкав на выдохе сценично-трагичное «ай-яй-яй», притянул Олега за лацкан, губами к макушке прижался, не то обнимая, не то убаюкивая. За эту короткую нежность Олег был готов ломать по чужой переносице в час. Притёрся, зажмурился, стих. Продюсер, высунувшись из-да двери, вполголоса шипела на Влада, требуя спрятать разукрашенные щи в гримёрке, пока те не попали на случайную камеру. Олег, сунув голову поверх Сашиного плеча, моментально нащупал зудящий иронией взгляд. Прижав пачку йогурта к роже стороной попрохладнее, Череватый деятельно подмигнул и кивнул на лестницу. Олег за кивком проследил рефлекторно, встрепенулся, одёрнулся. — Ой, Сань, там цветы твои… — Лежали пёстрой кучей на мраморе, предсмертно разбросав лепестки и блестящую пудру на каждой ступеньке. Брат обернулся, слегка удивившись, и без сожаления пожал плечом. — Да хрен с ними, вот куда мне их? — дёрнув бровями, коротко рассмеялся Саша. — Тем более розы. Пошлятина.

***

В квартире Саши густо пахло лимонным диффузором, пожжённой наутро ритуальной свечой с благовониями и до удушливого — домом. Воспоминаниями о днях, когда Олег только приехал в Москву, без спросу пошёл на кастинг, потом оказался в финале сезона. Делить жильё с Сашей уже в ту пору становилось невыносимым, но как же тоскливо хотелось временами простого «как раньше». Как раньше столкнуться полуночниками в дверях у балкона, чаи погонять, с барского Сашиного плеча заваренные, чтобы спалось крепче, да так и остаться на кухне до рассвета, забалтываясь о разном. Любом. Сашу слушать было всегда приятно, хоть тот и замучивал шпильками при каждом удобном случае, но смеялся всегда так искренне, что Олегу только глаза показательно закатывать и оставалось. Хоть дел у обоих было невпроворот, время друг на друга всегда находилось, пускай и кусались по мелочи чаще обычного. Теперь вот не кусались и вовсе, жили каждый в свою степь и виделись вне съёмок раз в месяц. Два — если в Сашиной лавке пересекались. В том были свои плюсы. Он стал меньше думать… о всяком. Своя квартира и робкие отказы заехать на ужин — смешная попытка избежать абьюзивных отношений с собственной головой. Сегодня отмазаться не получилось, нелепая стычка с Владом Сашу серьёзно обеспокоила, а потому Олег героически принял решение играть до последнего, что он в порядке, в ресурсе, в себе. Что драка — случайность, от нервов. Что Саша тут ни при чём. — Ну? — бескомпромиссно выдохнул брат, стоило им уместиться за стол. — И что он про меня сказал? Олег, ковыряя стыки фарфоровой кружки, закатил глаза. Пытать он не станет, как же. — С чего ты решил, что речь была о тебе? — со скепсисом вскинул он брови. Саша по-доброму усмехнулся, того и гляди — полезет трепать по щеке, умиляясь тщедушным попыткам держать спину и голос. — Вы с Владом прекрасно друг друга терпите, пока его жало не повёрнуто на меня. Олег, скрыв мелькнувшую слабость в глазах, обжёгся неразбавленным чаем. На сетчатке прозрачной плёнкой один за одним вырисовывались эпизоды, местами пролезшие даже в эфир; попробуешь возразить — а нечего, любую насмешку в сторону Саши он воспринимал как личное, а может того и острее. Особенно, когда видел, что слова попадали в цель. Сегодняшняя грызня Сашин солнечный лик задевала вполсилы, зато, с, мать его, удивительной точностью. Олежа, конечно, отстаивал сам себя. Привычка до ужаса провинциальная — за жирный намёк метить в морду. Одна радость — Череватый не зажравшаяся богема, потому знал не меньше Олега о правилах. Знал, что схватил по заслугам, а потому и конфликта не вышло. Зачем только рвался? Кусало за рёбра до тошноты страшной мыслью — что знает. Что неслучайно, а значит, заметно чужому глазу. О таком не подумаешь вскользь, как думают, временами, к примеру, о предпочтениях Саши. Тот не скрывал давненько, но и в радужный рупор не голосил. Олег, разумеется, знал ещё раньше, и присутствию Мэри годами назад удивился. Теперь Мэри нет, но зато появились другие. Вот только какая, в сущности, разница? Если горело по-прежнему, съедало под кожей логичным «но не с тобой». И что тут исправишь? Предъявишь за так себе вкусы? — Да так, — откликнулся нехотя, признавая дыру в аргументах. — Он спросил про цветы. Мол, этот твой часто захаживает, — под внимательным взглядом выдавил Олег полуправду. — Ответил, что сам разберёшься. Брат с подозрением хмыкнул. — И врезал для профилактики? Прицокнув, Олег осушил стакан; к горлу прилипли чаинки. — Саш. Тот, позабавившись, сдержанно засмеялся. — Да ладно, защитник чести, сказал же — пытать не буду. Олег, постучав костяшками по столу, запил травяной привкус обычной водой. Расслабиться, впрочем, не получилось. — Скажи, этот Левин, — прокашлявшись, начал Олег. — Он Верин, — устало поправил Саша. — Ты вечно склоняешь в еврейское. Олег, отмахнувшись, продолжил с заминкой: — Ты… он тебе вообще нравится? Саша, лучисто прищурившись, расплылся в клыкастой улыбке, которая на его угловатом лице вечно граничила с усмешкой. — С чего вдруг такой интерес? Залюбовавшись, Олег не сразу нащупал остриё вопроса. Когда нащупал — поранился. Язык разбух моментально, как у утопленника, и чем бы Олег оправдаться ни собирался — не получалось. Не пролезали ни подростково-неловкие слова о заботе, ни настопиздевшее «мы же семья», которым они с Сашей друг в друга полжизни очень удобно бросались, стоило на горизонте всплыть нравоучениям про личностные границы. — Ну… этот… — как лезвие проглотил ступор Олег, — таскается битый месяц с подарками. Хочу знать диагноз. — Не бойся, — прыснул Саша в кулак. — Свататься не придёт. Он в курсе, что ты не в восторге. Я тоже. Наглядно. — И что? Когда моё мнение тебя останавливало? Весь Саша незримо сменился. Враз потускнел глазами, до светлой, тоскливой печали. — О, тысячу раз. Не говорить же тебе о каждом, а то ты треснешь от важности. — Он, протянув ладонь через стол, коснулся пальцами за ухом, пустив между ними пряди. Олегу, хоть в пропасть бросься, так сладко от этого жеста, что передержи немного, и станет мучительно больно. Саша тактильные ласки любил, порою совсем уж внезапно, что стало когда-то одной из причин переезда. Но сраное интервальное голодание, как оказалось, сделало только хуже. — Восторг, — подытожил Олег. — И чё же сейчас не работает? Брат, поддразнив ногтями кожу загривка, загадочно хмыкнул, вернул запястье в веренице браслетов обратно на стол. — Подумал, ну, сколько я бегать буду? Андрей вариант неплохой. Старается вон, носится как приклеенный. Как лист банный к жопе, вот уж чего не отнимешь. — Это пока, — озвучил остаток Олег, ладонью проследив след от касания. Саша вздохнул. — И вправду. Но связи полезные есть, да и выглядит… не совсем на мой вкус, но сойдёт. Олег, оторопело моргнув, неуверенно ткнул большим пальцем себе же за спину. — Мне стоит подклады в обоях искать? — Проигнорировав Сашин дурашливый смех, в секунду посерьёзнел. — Нет, правда, чё за херня? Давно ты категориями приживальщика мыслишь? — Мне кажется, — неуютно помялся Саша, катая мысль во рту, — что я любить не умею, совсем. Вот так, как положено, — тряхнул он рукой, обобщая. — Вон, с Мэри и с той не срослось. Олег подавил желание гомерически рассмеяться — вышло бы нервно, не к месту, с надрывом. Ему рассказать бы, как Саша не любит. Не любит, когда защищает; когда без вопросов отводит в сторонку, одним лишь чутьём понимая, что брат на пределе. Когда полдня на ножах с половиной съёмочной группы за то, что в салате обеденном груши, на которые у младшенького аллергия. Не любит, когда скандалит уже с Олегом из-за кошмарного безрассудства, за то, что тот в сотый раз, не рассчитав траекторию, кидается грудью на амбразуры, лишь бы помочь другому. Не любит, когда, не жалея сил, на эти же грабли раз в тысячный валится сам. Сам Саша, конечно, глубоко убеждён, что любовь эта разная. Что, изменившись в форме, та может исчезнуть. Закончиться, ведь в интимном обличье ей суждено жить не больше… ну, сколько там? Месяцев трёх, если то про влюблённость по биологии. Трёх лет, если та посильнее и по-писательски. Подростком Олег только важно кивал на все эти мудрёные выверты, сейчас разорвался бы со смеху. Как было бы здорово жить, работай уёбские чувства по всем им понятным законам. Он, справившись с голосом, выдохнул: — Так не люби, раз не можешь. Лицом посерел, замял: хочешь, я буду? Моей, проклятой, на двоих за глаза хватит, я ей годами отравлен всё равно — мне хоть бы сотую выдрать, выорать. Язык прикусил, на всякий. До крови. Подперев стол локтями, Саша громко вздохнул. — Олеж, ты пойми, я, может, для нас стараюсь. — Для нас? — рассмеялся Олег. — Мне, знаешь, аж дышится легче, раз брат мой не просто, а ради общего блага себя продаёт. Ты что, сука, Дуня Раскольникова? — Ты за языком следи. — Прогремел кружкой Саша. Поморщился. Олег понадеялся, что от себя. — Я без тебя… — Конечно. Куда мне, — обрезал Олег старую песню. Из-за стола не поднялся — вывалился. Хлопнул дверью балкона, нашарил средь пачек уцелевшую сигу, зло прикурил без желания — лишь бы отвлечься. Помусолил в руках вонючий желтеющий фильтр, в голове покатал выстраданное извинение, что на язык не ложилось совсем. На плечи легло что-то мягкое. Кажется, сдёрнутый с вешалки свитер. Саша, вопреки ожиданиям, полез сбивать градус первым. Из пальцев перехватил сигарету, пепел стряхнул, сухо бросил: — Хоть куртку надел бы. — Глаза бы протёр, — поплевался Олег накипевшим. Кровь стучала в висках громче здравого смысла. — Раз не видишь: не будет любящий человек на сердце три слоя обвеса лепить, лишь бы загнать подороже. Значит нет ни хера там, за брюликами. Саша, выдохнув дым, покосился внимательно. Считал, помолчал, погрустнел. — Своё-то… за сколько отдашь? Олег покосился в ответ. Внутри обмерло, как под перекрёстным огнём. Он рот лишь раззявил на выдохе и каждой новой попыткой давился, будто, блядь, сами руки Господни к башке приставили ствол. Моргни, дурачок, если ты в заложниках. Моргни и молись, хоть тебе бесполезно. Олег срикошетил морзянкой, зашедшейся мышцей в груди: — Моё забирай забесплатно. Саша, дрогнув линией рта некрасиво, поднял подбородок вверх, проморгался от влаги. — Олежек… — Полоснуло сочувствием. Будто рану в груди на живую. С Олега и хлынуло солью. Поморщился, пальцами веки утёр — только руки тряслись, как уёбище. Саша собой подпёр, втиснул телом на подоконник, прижал головой к плечу, руками обвил, убаюкал. Застрясся сам, будто в судороге, слезами накапал за шиворот. — Прости, — вмял губами в ключицу Олег. — Это полный пиздец. Я… я знаю… А Сашин надрывный смешок резко смолк в волосах на макушке. — Ш-ш. Дурак ты. Твоё мне дороже всего.