Дивий выбор

      В комнате слышался только треск камина и недовольное сопение Кузи. Он держал в руках стопку старых газет, которые могли рассыпаться в любой момент от своей же ветхости, словно коричневые скукоженные листья в конце ноября. Гермес Аркадьевич влез в какое-то дело, где, как он полагал, необходимо было изучение старых архивов. А так как дивы обрабатывали информацию намного быстрее, чем люди, задание по поиску нужной статьи справедливо легло на плечи юного анархиста. Кузя рад не был. Конечно, не был, ведь в его понимании самый действенный способ расследовать дело - это следить за подозреваемыми, опрашивать людей. Драться, в конце концов! Действовать! Но Гермес Аркадьевич уже не первый месяц терпеливо объяснял, что сбор информации — это важный процесс, пусть и не всегда приятный. Колдун вообще многое ему объяснял. Без него Кузьма не смог бы освоиться в этом мире так, чтобы тонны несправедливости и недопониманий не тянули на дно, откуда выход один — бунт, не приводящий ни к чему конкретному.       Запах старой бумаги уже полчаса неприятно щекотал нос. Хотелось чихнуть настолько оглушительно, чтобы даже Гермес Аркадьевич в своем кабинете дернулся бы от звука. Кузя совершенно по-кошачьи фыркнул, стряхивая пылинки с носа, и снова уставился в архивные газеты начала века. Столько происходило в то время… Просматривая заголовки сенсаций, див вдруг понял, что где-то внутри все эти беспорядки революции откликались почти что утробным, довольным урчанием. И досадой. Это было настолько контрастно, что Кузя даже дернулся. Зябко поежившись, хотя в комнате было натоплено, он подвинулся ближе к камину. Яркие и такие теплые языки пламени своим светом мягко лизнули пожелтевшие листки газет. Кузя медленно, почти церемонно перевернул страницу газеты. И увидел фотографию.       Это был мужчина с ворохом темных волос, торчащих в полнейшем беспорядке. Его лицо было неприятным на вид — тонкие усы и редкие волосинки под губами делали его похожим на маргинала высшего сорта. Однако Кузе весь этот вид откликался в душе странным, тягучим трепетом. Глаза мужчины на фотографии были большими, круглыми. Огонь из камина мигнул чуть сильнее, осветив лицо на странице, и рыжий отблеск в его глазах напомнил о чем-то… О чем-то… Как будто бы Кузя это уже видел. Где-то в другой жизни.       Что-то внутри щелкнуло. Не оглушительно, а так — едва-едва. Зрачки разноцветных глаз Кузи сузились до маленьких щелочек. В нос неожиданно залетел вполне реальный запах пожара, тоски, чужого волнения. Перед глазами возникла фигура. Не та, что была в газете. Этот мужчина был более энергичным. Цепкий взгляд Кузьмы поймал озорную ямочку на щеке, которая появлялась, когда мужчина смеялся, поймал нахальный блеск в глубине серых глаз и дерзкий клык, чуть цепляющийся за нижнюю губу, когда он смотрел с вызовом на тех, кто из раза в раз пытался его поймать. Кузя с шумом втянул воздух. Он узнал его.       — Колдун Дивногорский, — сказано это было низким голосом с хрипотцой, так не похожим на обычные интонации Кузи.       И вместе с этим именем в голову Кузи ворвался крик. Кричал он сам. Громко, с надрывом, с таким отчаянием, что, казалось, холодное существо из Пустоши на такое никогда не могло быть способно. Его вдруг наполнило липкое ощущение предательства. Этот усатый наглый человек был для Кузи всем. Дивногорский учил его понимать этот мир, вкладывал в него свое понимание справедливости, свою борьбу. Для глупого котенка из Пустоши наставления колдуна Николая были постулатом. Их нельзя было нарушать, им можно было просто слепо верить, идти вперед ради этой истины, не спрашивая, не сомневаясь. Для Кузи — нет, для товарища Тощщого — Дивногорский был смыслом.       Он был для него богом.       Не всесильным существом, которое никто никогда не видел. Николай был вполне реальным. И для Кузи эти было даже важнее. Николай боролся, взрывал, крал у буржуев, собирал товарищей по всему Питеру. Этот яркий блеск в глазах, когда ему удавалось обвести вокруг пальца жандармов и не попасть в кутузку, — как Кузьма мог забыть его? Это лучшее, что он видел в своей жизни. Дивногорский говорил ему часами о том, что нужно освобождать дивов, людей, страну. И Кузя впитывал. Он — еще тогда обычный кот — сидел у него на коленях, поднимая мордочку вверх и впивался разноцветными глазами в колдуна с каким-то особенным обожанием. Николай иногда замечал это, его уши предательски краснели. Он откашливался и бормотал что-то вроде «бросай смотреть как на чудо. Я из простых, не господин тебе, поди». А Кузя верил в то, что они — единое целое. Что они связаны так, как никто никогда не был связан.       А после того, как Кузьма в пожаре был вынужден пожрать Дивногорского, он сквозь тоску и разочарование в этом мире увидел новую цель — стать продолжением Николая. Стать его… нет, не учеником, не последователем. Стать возрождением колдуна. Не в смысле личины — он не мог ее тогда воспроизвести. Он мог стать возрождением его сути другими способами. Сжигать, уничтожать, бороться — то, что составляло, по мнению Кузи, всего Николая. Он мало думал. Больше делал так, как чувствовал. Наверное, именно поэтому его быстро поймали. И так быстро теплые пожары на месте полицейских участков сменились вымораживающими все воспоминания льдами Пустоши.       А потом его в коробку поймал граф Аверин. И что дальше? Он ловит свободных дивов, помогает казенным чертям Управления и дружит с бывшим императором! Вписывалось ли это в великие планы по возрождению сути колдуна Дивногорского? Определенно нет! И вот оно — предательство! Самое гнусное, самое низкое, самое последнее, на что бы Кузя пошел добровольно. Он чтил уроки Николая. Может быть трактовал их слишком гиперболизировано, может быть не всегда думал своей головой, но для него сама идея о всеобщей свободе была как воздух.       И по итогу он стал тем, против кого внутренне клялся бороться до последнего вздоха. Служитель закона, с гордостью носящий на шее орла. Кузя вдруг понял, что ошейник душит его. Он потянул тонкую цепочку в сторону и заметил, как пальцы с отросшими кошачьими когтями чуть подрагивают от накатившей паники. Невидимые кольца, обхватившие горло, не отпустили. Кузя оттянул еще немного. Не помогло. Легким катастрофически перестало хватать воздуха. Див задышал часто, инстинктивно отползая ближе к дивану. Он почувствовал, как спина уперлась в мягкую обивку. Тонкие подростковые руки обвили коленки.       — Нет, — выдохнул Кузя, с ужасом глядя на портрет Дивногорского, освященный пламенем камина. Такое знакомое лицо — последние минуты жизни колдуна в горящей тюрьме. — Нет, нет, нет.       Он не мог справиться с чувством отвращения к самому себе. По лицу полились слезы, солеными каплями падая на язык. Кузя не мог это остановить. Его впервые захлестывали столь человеческие эмоции. Что это было? Он настолько привык быть подобием человека, что уже не знал, где див, а где просто мальчик? Демоническая сущность где-то внутри лежала тихо. А человеческий ребенок рыдал — тихо, почти незаметно, глотая слезы. Он знал, что из угла за ним наблюдали. Высокий усатый человек, в глазах которого, помимо отблесков пожара, Кузя боялся увидеть разочарование. Глубокое, болезненное. Так бы наверняка смотрел отец, который вложил в сына не просто любовь, а всю свою прогнившую душонку, и теперь вынужден был понимать, что ребенок предал его самым мерзким образом. Да, Кузя не помнит того, что было до Пустоши. Да, в этом не было его вины, но… Див с трудом поднял взгляд, чтобы встретиться с серыми глазами. Как он и думал, там было все — боль, обида, тоска, и то глубокое обостренное чувство несправедливости, которое отличало Дивногорского от многих других. Он осуждающе наклонил голову. И Кузьма понял без слов, как понимал его много лет назад.       «Ты называешься анархистом. Ты любишь свободу. Ты помнишь. Тогда почему ты забыл наше общее дело?»       У Кузи не было ответа. Он не знал, почему поменялся. Почему у него осталось понимание того, что он анархист, а вот яростное желание бороться пропало, сменившись пусть не идеальной, но все-таки покорностью перед новым хозяином? В приоткрытое окно ворвалась тонкая струйка запаха табака. Кто-то на улице, проходя мимо, выпустил изо рта дымок сигареты. Кузя и сам не заметил, с каким отчаянным шумом втягивает этот запах. А когда заметил — испугался самого себя. Те сигареты, которые курил Дивногорский, уже давно были не в ходу, да и не ходили мимо окон дома графа Аверина те, кто мог бы курить такую дешевую гадость. Но неизменный шлейф никотина и полупрозрачная серая дымка натолкнули Кузю на воспоминание: в прошлом он сидел на плече Дивногорского, и когда тот доставал сигарету, тихонечко дышал в сторону лица. Едва заметная искорка огня лизала ухо колдуна — не больно, а будто бы лаская — и кончик сигареты начинал тлеть, а усатый человек довольно щурился и гладил Кузю за ухом.       Это прикосновение Кузьма вдруг почувствовал так явно, что дернулся всем телом, влетев плечом в ножку дивана. Он бросил быстрый испуганный взгляд на фигуру Николая в углу. Он не двинулся. Все продолжал стоять там, прожигая дива долгим пронзительным взглядом, полным такой боли от совершенного предательства, что Кузя не выдержал и протяжно взвыл. Ошейник снова приник к горлу слишком плотно. Див потянул его, закрыл глаза, давая слезам течь с удвоенной силой.       Кузя не заметил, как чьи-то теплые ладони накрыли его собственные и осторожно разжали пальцы на цепочке. Только когда раздался низкий тихий голос див вынырнул из себя обратно в реальность.       — Кузя, что случилось?       В голосе Аверина проскользнула самая настоящая обеспокоенность. Он волновался. Не за человека — за дива. В Академии бы убили его на месте, будь Аверин юным студентом. Но они не были в Академии. Они были дома, где Гермес Аркадьевич — уважаемый колдун и граф — позволил себе упасть на колени перед чертом и обхватить его лицо своими ладонями.       — Кузя? — повторил он.       Див дернулся, но не отстранился. Он посмотрел прямо в шоколадные глаза Аверина. Медленно, но до него дошло, почему колдун здесь оказался. Такой шквал эмоций не мог не коснуться их связи. Гермес Аркадьевич наверняка дернулся в своем кабинете от чужих чувств и не смог остаться в стороне. Был ли Кузя благодарен ему за волнение? Наверное, нет. Он смотрел на Аверина и видел в нем еще одно напоминание о своем предательстве того, кого считал богом.       А кем был сам Аверин? Мысль проскочила быстрая, но мозг зацепился за нее и уперся в плотную стену. Кто был для Кузи Аверин? Див не чувствовал к нему негативных эмоций из-за параллели с Дивногорским. Но любил ли? Раньше он бы, скорее всего, ответил, не задумываясь — да. Но сейчас, когда образ идеального хозяина, друга, кумира, смысла жизни всплыл в памяти так ярко, Кузя споткнулся о собственные убеждения. Можно ли было любить Аверина, когда еще совсем недавно он испытывал такое сильное обожание к Дивногорскому, что порой становилось тяжело дышать? Это еще одно предательство? Неужели Кузьма настолько… настолько…       — Дыши со мной.       Аверин начал преувеличенно громко вдыхать и выдыхать, чтобы Кузя с ним синхронизировался. Див уцепился за этот размеренный звук, как утопающий за соломинку. Вдох. Выдох. Разноцветные глаза Кузи в панике забегали и через пару минут остановились на дальнем углу комнаты, где стоял образ Дивногорского, так услужливо проецируемый слишком точной памятью дива.       — Я не должен быть… здесь. Я не должен носить орла. И…и тем более быть графским дивом. Это… Это неправильно, — раздался сбивчивый шепот, и Кузя только потом понял, что шептал он сам.       Аверин замер, не отнимая рук от лица.       — Для кого неправильно?       — Для… для…       Кузя не мог ответить. Он сам не знал ответа на вопрос. Он просто во все глаза смотрел на Дивногорского, видел в его глазах осуждение и был готов сквозь землю провалиться от того, что так легко променял свое обожание на привязанность к этому сыщику. Была ли это измена собственным идеалам? Или он был виноват перед призраком Дивногорского? Или вообще все вместе? Кузя не знал. Он потерялся. Как слепой котенок. А котята обычно ищут утешение в тепле, которое рядом, в живой душе, которая не оттолкнет, а погладит. И как бы парадоксально не было, сейчас этим теплом являлся Аверин.       Кузьма обхватил руками спину колдуна, вжимаясь в него всем худым подростковым телом. Дрожь почти прошла. Осталась пустота. Гермес Аркадьевич, не ожидая такого, сначала замер, но уже совсем скоро его собственные руки легли на затылок дива, удерживая его на месте и давая то самое ощущение безопасности, в котором он сейчас так нуждался.       — Я не хотел забывать его в Пустоши, — зашептал Кузя, не отрывая взгляд от Николая в углу. Казалось, что все это он говорил не Аверину, а именно ему. — Я без него никто. Он мой… ориентир. Я не хотел забывать. Но забыл. И пошел… не туда. Я потерялся. Я оказался тут, а должен… А должен… Что я должен?       Голос сел, слезы высохли — он выдохся настолько, что уже не мог плакать.       — Он остался в прошлом, — тихо, но вполне уверенно произнес Аверин. Он не знал толком, о ком они говорили. Но он был сыщиком. А сыщики видят порой больше, чем готовы понять. И их ведет верная интуиция, даже в вопросах тонких человеческих чувств.       — А мы в настоящем, — продолжил Аверин, прижимая Кузю ближе. — Я в настоящем, Кузя.       Див упрямо помотал головой, видя, как болезненно скривился Николай.       — Он был моим… кумиром. Я продолжал его дело, даже когда… когда... А теперь его нет. А я здесь. Мне не нужна… свобода. Мне нужно было идти вперед за моим… смыслом.       Гермес Аркадьевич резко отстранился, а теплые руки легли на плечи. Он заглянул в глаза Кузи, и див только сейчас заметил, что в его зрачках плавает такая же боль, что его сознание нарисовало во взгляде призрачного Дивногорского.       — А я? — уверенный голос колдуна сорвался на хрип. — Кузя, а я? Мы же не просто хозяин и див. Мы же что-то большее. Не так, как ты со своим прошлым хозяином. Кумир, смысл… Это все обременяет. Ты просто копируешь его. А я стараюсь дать тебе понять, что ты сам из себя что-то представляешь. Не как тот, кто должен верить со мной в одни идеалы. А как тот, кого я просто принимаю. Всего. Целиком. И для этого мне не нужны общие цели.       — А расследования? — из груди дива вырвался слабый всхлип.       Аверин не ответил сразу. Колдун закусил губу, чуть отвел взгляд. Кузя видел, как нахмурились его брови, создавая складки, от вида которых диву вдруг стало больно в душе.       — В Пустошь расследования, — спустя минуту сказал Аверин. Его голос чуть заметно дрожал, но взгляд излучал уверенность. — Если тебе нужно убедиться, что мне важно одно твое присутствие, а не твоя полезность, то я завтра же брошу расследования. Будем помогать людям другим способом. Ты же хочешь помогать? Со мной?       Помогать… Это необычное слово, потому что Аверин предлагал не освобождать народ, не перестраивать страну, не убегать от преследователей. Он предлагал делать мир лучше, но с другой стороны баррикад. Как? Как этот человек может так уверенно говорить об этом, когда сам сомневается в том, что хорошо, а что плохо? Колдун Дивногорский не сомневался. У него была своя правда. И это было проще. Не нужно думать. У Кузи всегда были написанные правила. А Аверин за все их время знакомства лишь доказал, что в этом теплом живом мире нет места правильному и неправильному. Что каждый день нужно бороться — не с людьми вокруг, а с самим собой, чтобы пытаться найти ответы, и в итоге так и не найти их. Но… Странное дело, такая тяжелая жизнь с Авериным дарила диву ощущение, будто бы он… живой. Не плотью — жизни и в Пустоши было достаточно, чтобы копошение в ледяных ямах не останавливалось никогда. Он был жив душой. Будто бы что-то важное заполняло то, что появлялось у дивов только тут, в этом мире. Это был смысл. Но не тот, что привносил Дивногорский. Это был смысл в поиске себя. А Аверин стоял рядом и был готов поймать, если оступишься, даже если он сам иногда мог пошатнуться. Это было сложнее, но странным образом честнее.       Кузя медленно перевел взгляд с Дивногорского на Аверина. Потом обратно. Колдун Николай в углу не пытался сделать шаг ему навстречу, не пытался протянуть руку. Просто стоял и смотрел, и этот взгляд давил на плечи Кузи, прижимая к полу с какой-то невероятной силой. Аверин, кажется, заметил, что див ловил глазами еще кого-то в этой комнате. Он обернулся, вгляделся в угол, повернулся обратно. Его див-кот напряженно вглядывался во что-то. Или в кого-то. Гермес Аркадьевич коротко вздохнул и передвинулся на коленках, перекрывая обзор. Кузя удивленно моргнул, и разноцветные глаза уперлись в шоколадную глубину.       — Я здесь, Кузя. Я ближе.       Его мягкие пальцы коснулись щек дива. Кузьма замер на секунду, а потом его голова медленно склонилась, подставляясь под прикосновение. Он перестал видеть Дивногорского — выглянуть из-за широкого плеча Аверина было практически невозможно. Вместо этого див снова посмотрел на лицо хозяина. Смесь боли, надежды и странной нежности врезалась в душу Кузьмы маленькими иголочками. В носу снова защипало. Аверин, заметив подступающие слезы, быстро смахнул влагу большим пальцем.       — Я с тобой. Пожалуйста, выбери меня. Строить настоящее вместе ведь намного лучше, чем оглядывать на прошлое.       Что было лучше — слепое поклонение мертвецу, который так и не смог перекроить судьбу Империи, или этот хрупкий выстраданный мир, который не притуплял боль от несправедливости, но давал ощущение, что на самом деле не все так плохо, пока есть тот, кто будет тебя ловить? В шоколадных глазах Аверина отразилось пламя камина, а вместе с тем угол, где был призрак, как будто бы стал светлее — Кузя понял это по теням на потолке. Он не стал отстранятся, не стал проверять. Аверин протянул ему шероховатую ладонь, будто бы приглашая вместе строить и настоящее, и будущее. Кузя смотрел на его руку, чувствуя, как сердце начинает биться ровнее. Газета с портретом шевельнулась, и ветер перелистнул страницу, скрывая лицо Дивногорского. Гул в голове затих, и комната погрузилась в уютную тишину. Тяжесть, вдавливающая в пол, испарилась. Кузьма вложил свою ладонь в ладонь Аверина. Их пальцы переплелись. Колдун тихонько потянул дива на себя, и Кузя, доверившись своему человеку, упал вместе с ним на пол, щекой ложась прямо на грудь, чтобы услышать ровное и такое родное сердцебиение.