Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,

Оттого что лес — моя колыбель, и могила — лес,

Оттого что я на земле стою — лишь одной ногой,

Оттого что я тебе спою — как никто другой.

Я тебя отвоюю у всех времён, у всех ночей,

У всех золотых знамён, у всех мечей,

Я ключи закину и псов прогоню с крыльца —

Оттого что в земной ночи́ я вернее пса.

Я тебя отвоюю у всех других — у той, одной,

Ты не будешь ничей жених, я — ничьей женой,

И в последнем споре возьму тебя — замолчи! —

У того, с которым Иаков стоял в ночи.

Но пока тебе не скрещу на груди персты —

О проклятие! — у тебя остаешься — ты:

Два крыла твои, нацеленные в эфир, —

Оттого что мир — твоя колыбель, и могила — мир!

М.И.Цветаева

Женя проснулась от того, что не чувствовала левой руки. Она лежала на спине и смотрела в потолок, пытаясь пошевелить пальцами. Ничего. Ни покалывания, ни онемения, просто пустота там, где еще вчера была её собственная плоть. Рука безжизненно лежала вдоль тела, будто кто-то подменил её на чужую, ненастоящую. Этери спала рядом. Её рука лежала на груди Жени, тёплая, живая, с тонкими пальцами, которые знали каждую косточку Жениного тела лучше, чем она сама. Этери всегда держала её во сне. Говорила, что так она уверена, что Женя никуда не денется. Женя смеялась и называла это паранойей, но в глубине души любила эту жадность — желание владеть ею даже в бессознательном состоянии. Женя смотрела на спящую Этери и вспоминала, как всё началось. Это было не на катке. Это было в маленькой кофейне через дорогу от «Хрустального», куда Женя забежала после тренировки, мокрая от пота, с красными глазами после того, как не смогла выехать каскад три-три. Она сидела над остывшим капучино и тупо смотрела в одну точку, когда напротив неё без приглашения села Этери. Женя дернулась, чуть не опрокинув чашку, потому что тренер никогда, никогда не сидела с учениками в кофейнях. Она вообще редко выходила за пределы катка. — Ты плакала, — сказала Этери, глядя той в глаза. — Нет, — соврала Женя, хотя обе знали, что это был не вопрос. — У тебя тушь потекла. И глаза красные. Я вижу, когда мои спортсмены врут. Женя молчала, ожидая крика. Этери должна была отчитать её за слабость, за то, что она позволила себе расклеиться из-за неудачного прыжка. Но Этери вдруг взяла её за руку, поглаживая большим пальцем костяшки. Это было так неожиданно, так странно, что Женя замерла, боясь дышать. — Ты не обязана быть железной каждую минуту, — сказала Этери тихо. — Ты человек, Женя. И это нормально. Просто не делай этого на льду. А здесь — можно. При мне — можно. Женя тогда расплакалась ещё сильнее, но уже по-другому. Не от отчаяния, а от облегчения. Этери пересела на её сторону, обняла за плечи и гладила по мокрым волосам, пока Женя не затихла. Они просидели так час, а потом Этери сама отвезла её домой и осталась на ночь. Просто чтобы Женя не была одна. С этого всё и началось. Сейчас, спустя столько времени, Женя лежала в их общей постели и не чувствовала собственной руки. Этери спала, ничего не подозревая, её дыхание было ровным и спокойным. Она выглядела такой умиротворенной во сне, моложе, мягче. Без вечного напряжения в скулах и прищуренных глаз. Женя любила смотреть на неё спящую. Это было единственное время, когда Этери принадлежала только ей, а не льду, не планам, не бесконечной гонке за золотом. Женя осторожно, боясь разбудить, высвободила свою правую руку из-под одеяла. Взяла левую и подняла её. Рука послушно поднялась, но пальцы висели как плети, не сжимаясь. Она попробовала сжать кулак — ничего. Разжать — ничего. — Блять, — прошептала Женя одними губами. Она положила руку обратно на кровать и закрыла глаза. Внутри нарастала паника, холодная и липкая. Она думала о том, что это, наверное, просто защемление нерва. Или последствие старой травмы плеча. Всё что угодно. Только не то, о чём она боялась даже думать. Этери пошевелилась во сне, придвинулась ближе, уткнулась носом в шею Жени. Её рука скользнула вверх, к плечу, и замерла. Женя задержала дыхание. Если Этери сейчас проснётся и спросит, почему рука такая холодная, почему Женя не отвечает на прикосновение — что она скажет? Но Этери не проснулась. Только пробормотала что-то неразборчивое и затихла. Женя лежала без сна до рассвета. Слушала, как бьётся сердце Этери, и пыталась запомнить этот звук. На всякий случай. Утром Этери проснулась первой. Женя почувствовала, как её губы коснулись плеча, лёгкий, почти невесомый поцелуй. Потом ещё один, в шею. Потом Этери приподнялась на локте и заглянула ей в лицо. — Ты не спала, — сказала она. В её голосе была тревога, которую она не успела спрятать за привычной резкостью. — Спала, — соврала Женя. — Просто рано проснулась. Этери нахмурилась. Она провела пальцами по щеке Жени, по кругам под глазами, по искусанным губам. Её прикосновения были нежными, изучающими, так она касалась её только наедине, когда никто не видел. — Ты бледная. И глаза уставшие. Что случилось? — Ничего. Всё хорошо. — Женя, — Этери села на кровати, и одеяло сползло с её плеч. Она была красива в этом утреннем свете, растрёпанная, без макияжа, с тёмными глазами, в которых сейчас плескалось беспокойство. — Ты в последнее время сама не своя. Я же вижу. Ты думаешь, я не замечаю, что ты перестала смеяться? Что ты вздрагиваешь, когда я беру тебя за левую руку? Женя похолодела. Значит, замечает. Конечно, замечает. Этери всегда видела её насквозь. — Я просто устала, — сказала Женя, отводя взгляд. — Сезон был тяжёлый. Ты же сама знаешь. Этери помолчала. Потом вздохнула и легла обратно, положив голову Жене на плечо, на то, которое ещё чувствовало. — Я знаю, что я давлю на тебя, — сказала она тихо. — Знаю, что требую слишком многого. Но это только потому, что я верю в тебя больше, чем в кого-либо ещё. Ты — моя, Женя. Не просто ученица. Ты — часть меня. И если с тобой что-то не так, я должна знать. Я имею право знать. У Жени защипало в глазах. Она хотела рассказать. Прямо сейчас, в это тёплое утро, пока Этери лежит рядом и говорит такие редкие, такие драгоценные слова. Хотела сказать, закричать: «Я, кажется, умираю. Моё тело отказывает по кусочку, и я не знаю, сколько мне осталось». Но она представила, как изменится лицо Этери. Как нежность сменится ужасом, а потом жалостью. Или того хуже холодным профессионализмом. Этери начнёт искать врачей, клиники, методы лечения. Превратит её в проект по спасению. И будет смотреть, как Женя угасает, и ничего не сможет сделать. Это убьёт её. Не сразу, но убьёт. — Всё хорошо, — повторила Женя. — Правда. Просто дай мне немного времени. Я справлюсь. Этери подняла голову и посмотрела на неё долгим, испытующим взглядом. Женя выдержала его. Она научилась этому за годы. — Хорошо, — сказала Этери наконец. — Но если я узнаю, что ты что-то скрываешь, я тебя убью. Она поцеловала Женю в губы, с той собственнической нежностью, от которой у Жени всегда подкашивались колени. Потом встала и ушла в ванную. Женя осталась лежать, глядя в потолок и чувствуя, как внутри что-то обрывается. Левая рука всё ещё не отвечала. Через час Этери уехала на каток. Перед уходом она снова поцеловала Женю, уже в дверях, и сказала: — Я люблю тебя. Не забывай об этом. — И я тебя, — ответила Женя. Это была последняя правда, которую она сказала Этери за долгое время. Когда дверь закрылась, Женя сползла по стене на пол в прихожей и зарыдала. Она плакала тихо, зажимая рот здоровой рукой, чтобы соседи не услышали. Плакала о том, что только что соврала единственному человеку, который действительно её любил. И о том, что ей придётся врать дальше. Много, долго, до самого конца. Через неделю Женя сидела в кабинете невролога и смотрела на снимки МРТ. Врач, пожилой мужчина с усталыми глазами, говорил что-то про мотонейроны, про прогрессирующую атрофию, про то, что болезнь будет забирать её тело по частям. Сначала руки, потом ноги, потом способность говорить и дышать. Женя слушала и не слышала. Она думала об Этери. О том, как та стоит у бортика и смотрит на лёд своим фирменным взглядом, но в глубине которого прячется что-то тёплое. Что-то, что принадлежало только Жене. — Сколько у меня времени? — спросила она, когда врач замолчал. — При правильном уходе — год. Может быть, полтора. Но качество жизни будет снижаться. Вам понадобится помощь. У вас есть близкие? — Да, — сказала Женя. — Есть. Она вышла из клиники и села на скамейку в сквере. Достала телефон. Сообщение от Этери: «Как ты? Рука прошла? Я скучаю. Приезжай на каток, Алина упала, весь лёд в слезах, одной мне не разгрести». Женя улыбнулась сквозь слёзы. Даже в сообщениях Этери умудрялась быть собой, смесь нежности и вечной битвы. Она набрала ответ: «Всё хорошо. Люблю тебя». И нажала отправить. Потом открыла контакты и нашла номер, который не использовала уже несколько лет. Старая знакомая, ещё с юниорских времён. Та, которую Этери когда-то выгнала из группы за нарушение режима. Та, которая после этого сказала Жене: «Если тебе когда-нибудь понадобится сделать что-то, за что ты себя возненавидишь — звони». Женя нажала вызов. — Привет, — сказала она, когда на том конце ответили. — Помнишь, ты говорила, что я могу на тебя рассчитывать? Мне нужно, чтобы ты помогла мне разрушить мою жизнь. В трубке помолчали. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Когда? — Через две недели. Я скажу точную дату. И... спасибо. — Не за что, Жень. Я так понимаю, причина есть? — Есть, — сказала Женя. — Самая дурацкая причина на свете. Я её люблю. Она отключилась и долго сидела, глядя на голые ветки деревьев. В голове крутился план, жестокий, грязный, но единственно верный. Этери не должна видеть, как она умирает. Этери должна возненавидеть её раньше, чем болезнь сделает своё дело. Ненависть переживёт горе. Ненависть позволит Этери жить дальше, тренировать Алину и Сашу, выигрывать медали. А любовь к умирающей развалине — любовь её сломает. Женя не могла этого допустить. В назначенный день всё было готово. Этери уехала на каток в шесть вечера. У неё была вечерняя тренировка с Алиной и Сашей, обе готовились к важным стартам, и Этери проводила с ними всё больше времени. Женя знала это и использовала. В семь пришла та самая знакомая. Высокая, яркая, с наглой улыбкой и тёмными волосами, собранными в небрежный пучок. Она была полной противоположностью Жени — резкая, громкая, без тени сомнения в глазах. — Ну и дыра, — сказала она, оглядывая квартиру. — Не ожидала, что великая Этери Георгиевна живёт в таком... уюте. — Заткнись, — беззлобно ответила Женя. — Раздевайся и ложись в постель. — А ты? — Я сяду рядом и буду ждать. Девушка пожала плечами, скинула куртку, потом джинсы, оставшись в нижнем белье. Забралась под одеяло, нагло раскинувшись на подушках. — Вино есть? — спросила она. — В холодильнике. Она сходила на кухню, принесла бутылку и два бокала. Протянула один Жене. — Выпей. Тебе понадобится. Женя взяла бокал здоровой рукой. Левая безжизненно лежала на коленях. Она сделала глоток. Вино было кислым, но хоть как-то притупляло страх. Они ждали. Женя сидела в кресле у окна и смотрела на дорогу. Девушка в постели листала ленту в телефоне и комментировала новости фигурного катания. — Слушай, а Трусова реально пять четверных прыгает? Или врут? — Прыгает, — сказала Женя. — Она вообще не человек. — А Загитова? — И Загитова. Они обе не люди. Они машины, которых Этери создала после меня. Девушка присвистнула. — И ты всё это бросаешь? — У меня нет выбора. В 21:07 они услышали звук открывающейся двери. Женя вздрогнула и пересела на край кровати, поближе к девушке. Та отложила телефон и приняла расслабленную позу, как будто она здесь хозяйка. Этери вошла в спальню и замерла на пороге. На её лице сменялись эмоции — сначала непонимание, потом шок, потом что-то страшное, от чего у Жени похолодело в груди. Этери смотрела на полуголую женщину в их постели, на бокалы с вином, на Женю, сидящую рядом. — Что это? — спросила она тихо. — Ты видишь, — сказала Женя. Ей стоило нечеловеческих усилий говорить ровно. — Я больше не хочу быть с тобой. Я устала. Этери не закричала даже. Она стояла, вцепившись в дверной косяк, и смотрела на Женю так, будто видела её впервые. — Ты лжёшь, — сказала она. — Я знаю, когда ты лжёшь. У тебя губы дрожат. — Это от волнения, — ответила Женя. — Всё новое. Ты же знаешь, я всегда нервничаю перед прокатом. Этери побледнела. Женя видела, как что-то ломается в её глазах — что-то, что она прятала от всех, что-то, что принадлежало только им двоим. — Три года, Женя, — сказала Этери. — Три года я пускала тебя в свою жизнь. Ты единственная, кому я позволяла видеть себя... такой. И ты делаешь это? Приводишь какую-то шваль в наш дом? — Это не шваль, — вмешалась девушка с постели. — Это я. И Женя сама меня позвала. Так что, может, тебе стоит уйти и не мешать? Этери даже не посмотрела на неё. Она смотрела только на Женю. И в этом взгляде было столько боли, что Женя едва не сломалась. Едва не закричала: «Прости, это всё неправда, я умираю, я не хочу, чтобы ты видела это!». Но она сдержалась. — Уходи, Этери, — сказала она. — Пожалуйста. Просто уходи. Этери стояла ещё несколько секунд. Потом медленно, очень медленно сняла с пальца кольцо — тонкое серебряное кольцо, которое Женя подарила ей на первую годовщину. Положила его на комод у двери. — Ты могла просто сказать, что разлюбила, — произнесла она глухо. — Я бы поняла. Но так... Это низко, Женя. Даже для тебя. Она развернулась и вышла. Хлопнула входная дверь. Женя сидела неподвижно, глядя на то место, где только что стояла Этери. — Всё, — сказала девушка, поднимаясь с постели. — Дело сделано. Ты как? Женя не ответила. Она смотрела на кольцо, оставленное на комоде, и чувствовала, как внутри всё умирает. Не от болезни. От того, что она только что сделала. — Уйди, — прошептала она. Девушка быстро оделась, бросила на неё сочувственный взгляд и выскользнула за дверь. Женя осталась одна в пустой квартире, где ещё пахло духами Этери. Она легла на кровать, на ту сторону, где всегда спала Этери, уткнулась лицом в подушку и завыла. Выла долго, навзрыд, не сдерживаясь. Выла о том, что потеряла единственного человека, который её по-настоящему любил. И о том, что сделала это сама. Два месяца Этери ненавидела её. Она удалила все совместные фотографии. Выбросила вещи, которые Женя забыла в тренерской. Заблокировала её номер. На катке она стала ещё жестче, ещё требовательнее. Алина и Саша ходили по струнке, боясь лишний раз вздохнуть. Этери гоняла их до седьмого пота, до слёз, до крика, а потом запиралась в тренерской и сидела там часами, никого не впуская. Однажды вечером Алина тихо постучалась к ней. — Этери Георгиевна, можно? — Заходи. Алина вошла и села на стул, не спрашивая разрешения. Она была бледная, с заклеенным пластырем пальцем и кругами под глазами. — Я знаю, что вы не любите, когда лезут в личное, — начала она осторожно. — Но мы с Сашей видим, что с вами что-то происходит. Вы стали... другая. — Я всегда другая, — отрезала Этери. — Это спорт. Здесь нет места одинаковым. — Вы кричите на нас так, будто хотите, чтобы мы сломались, — тихо сказала Алина. — Раньше вы кричали, чтобы мы стали сильнее. А теперь... вы как будто хотите нас наказать. Но мы не виноваты в том, что Женя ушла. Этери резко повернулась к ней. В её глазах полыхнуло что-то опасное. — Не смей, — сказала она. — Не смей произносить её имя. — Почему? — Алина не отводила взгляда. — Потому что больно? Мне тоже больно, Этери Георгиевна. Женя была моим кумиром. Я смотрела на неё и хотела быть такой же. А теперь её нет, и вы ведёте себя так, будто мы должны заменить её. Но мы не можем. Ни я, ни Саша. Мы другие. Этери молчала. Алина встала. — Я не знаю, что между вами произошло, — сказала она. — Но может быть, стоит просто поговорить с ней? Хотя бы узнать, почему? — Уходи, Алина, — сказала Этери устало. — И завтра чтобы была на льду в шесть. Будем ставить тебе новую дорожку. Алина вышла. Этери осталась одна. Она сидела и смотрела на пустую стену, где раньше висело фото Жени с олимпийской медалью. Она сама его сняла и выбросила в мусорку. А теперь жалела. На следующий день она поехала в больницу. Не потому что поверила Алине. Просто что-то не давало ей покоя. Какая-то деталь, за которую зацепился мозг и не отпускал. Женя прятала левую руку. В последние недели перед расставанием она всегда прятала левую руку, в карман, за спину, под стол. Этери тогда списывала это на нервы. А теперь думала: а что, если нет? Она обзвонила все клиники Москвы. Врала, угрожала, давила своим именем. В одной из частных клиник на окраине ей наконец ответили: — Медведева Евгения? Да, она у нас наблюдается. Но мы не можем разглашать... — Я её тренер и... партнёр, — сказала Этери. — У нас семья. Я имею право знать. В трубке помолчали. — Приезжайте, — сказали наконец. — Только лучше вам сесть, когда будете читать заключение. Этери приехала через сорок минут. Медсестра протянула ей тонкую папку. Этери открыла её дрожащими руками. Прочитала диагноз. Перечитала. Потом ещё раз. Боковой амиотрофический склероз. Прогрессирующее нейродегенеративное заболевание. Прогноз: один-два года. Она стояла посреди больничного коридора, и мир рушился вокруг неё. Все эти два месяца ненависти, гнева, обиды — всё это было зря. Женя не предавала её. Женя спасала её от себя. — Дура, — прошептала Этери. — Какая же ты дура, Женя. Она нашла её палату на третьем этаже. Вошла без стука. Женя лежала на койке. Она похудела так, что ключицы выпирали под тонкой кожей. Волосы, которые она всегда так любила, потускнели и висели безжизненными прядями. Руки лежали поверх одеяла, бледные, неподвижные. Она не могла пошевелить даже пальцами. Только глаза жили, огромные, тёмные, полные боли и удивления. — Ты не должна была приходить, — сказала Женя. Голос был тихим, хриплым. Каждое слово давалось с трудом. — А ты не должна была врать, — ответила Этери. Она подошла к койке, села на край. Взяла Женину руку в свои. Холодную, безжизненную, но всё ещё Женину. — Ты думала, я не справлюсь? — спросила Этери. — Думала, что я сломаюсь, глядя на тебя? Ты забыла, кто я, Женя. Я — Этери Тутберидзе. Я видела, как ломаются позвоночники, как рвутся связки, как девочки плачут кровавыми слезами на льду. И я всегда их поднимала. А ты решила, что я не подниму тебя? — Это другое, — прошептала Женя. — Это не лечится. Это конец. Я не хотела, чтобы ты смотрела, как я превращаюсь в... в это. Этери наклонилась и поцеловала её в лоб. Долго, нежно, так, как целовала только дома, когда никто не видел. — Ты — моя, Женя, — сказала она, отстраняясь. — В здоровье и в болезни. Ты думала, я шутила, когда говорила это? Я никогда не шучу. Я люблю тебя. И я буду с тобой до конца. Даже если ты будешь меня прогонять. Даже если ты не сможешь говорить. Даже если ты будешь просто лежать и смотреть в потолок. Я буду рядом. Потому что ты — единственное, что у меня есть настоящего. Всё остальное — лёд, медали, победы — это просто работа. А ты — жизнь. Моя жизнь. Женя заплакала. Слёзы текли по её щекам, по вискам, капали на подушку. Она не могла их вытереть. Этери вытирала их своими пальцами, гладила её по голове, целовала мокрые глаза. — Я боюсь, — прошептала Женя. — Я так боюсь, Этери. — Я знаю, — ответила она. — Я тоже боюсь. Но мы справимся. Вместе. Как всегда. Четыре месяца Этери приходила каждый день. Она привозила домашнюю еду, которую Женя уже почти не могла глотать. Читала ей вслух книги, которые Женя любила. Рассказывала о тренировках, как Алина наконец выехала чистый каскад, как Саша упала с четверного и рассмеялась, вместо того чтобы плакать. Говорила о погоде, о политике, о глупых сплетнях в мире фигурного катания. Женя слушала. Сначала отвечала, короткими, хриплыми фразами. Потом перестала говорить совсем. Только смотрела. Своими огромными, всё понимающими глазами, в которых плескалась любовь и благодарность. В последнюю неделю Женя уже не могла даже моргать. Она лежала, подключённая к аппарату дыхания, и смотрела в потолок. Этери сидела рядом, держала её неподвижную руку и говорила. Говорила без остановки, часами. О том, как они познакомились в той кофейне. О том, как Женя впервые поцеловала её, робко, неуверенно, после победы на чемпионате мира. О том, как они вместе выбирали кольца, простые серебряные, без камней, потому что Женя сказала, что роскошь не для них. О том, как Этери впервые сказала «я тебя люблю»  ночью, шёпотом, думая, что Женя спит. А Женя не спала и всё слышала. — Ты была лучшей, — сказала Этери в то последнее утро. — Не потому что выиграла больше всех медалей. А потому что ты была единственной, кого я полюбила. По-настоящему. Так, как не любила никогда и никого. Ты научила меня быть человеком, Женя. А я даже не успела сказать тебе спасибо. Она наклонилась и поцеловала её в губы. Холодные, сухие, но всё ещё Женины. — Я люблю тебя, — прошептала Этери. — Я всегда буду любить тебя. Даже когда ты перестанешь дышать. Женя умерла в четверг, в 11:47 утра. Этери держала её за руку и смотрела, как аппарат дыхания перестаёт качать воздух. Как монитор показывает прямую линию. Как медсёстры заходят в палату, отключают приборы, что-то говорят. Она ничего не слышала. Она сидела, держа мёртвую руку Жени, и не плакала. Потому что выплакала всё за эти четыре месяца. Потому что обещала Жене быть сильной. Этери встала, поправила одеяло, погладила Женю по голове. И вышла из палаты, не оборачиваясь. Через год Этери стояла у бортика на чемпионате России. Алина только что откатала произвольную программу  чисто, мощно, с той внутренней силой, которую Этери вбивала в неё годами. Зал взорвался аплодисментами. Алина стояла в центре льда и плакала, прижимая руки к груди. Этери не хлопала. Она смотрела на лёд и видела там Женю. Ту, какой она была до болезни — лёгкую, воздушную, с сияющими глазами. Женю, которая когда-то стояла на этом же льду и так же плакала от счастья. Саша подошла сзади и тихо тронула её за локоть. — Этери Георгиевна, вы в порядке? — Да, — сказала Этери. — Просто вспомнила кое-что. Она достала из кармана тонкое серебряное кольцо. То самое, которое Женя подарила ей на годовщину. То, которое она оставила на комоде в тот страшный вечер, а потом, через месяц после похорон, нашла в своих вещах, Женя сохранила его. Этери надела кольцо на палец и сжала руку в кулак. — Я справилась, Женя, — прошептала она одними губами. — Как ты и хотела. Я живу. Но я никогда, слышишь, никогда тебя не забуду. На лёд вышли девочки с цветами. Зал гремел. Алина улыбалась сквозь слёзы. Саша стояла рядом и хлопала её по плечу. Этери смотрела на них и видела в их глазах отражение той, кого больше не было. Той, кто научила её любить. Той, кто ушла, чтобы спасти её от боли, но оставила после себя эту боль навсегда.