Первый снег по венам
8 апреля 2026 г., 15:45
Первый раз.
Люди вообще всегда лучше всего запоминают то, что случилось впервые. Первый полет человека за пределами атмосферы Земли. Первый выход в открытом космосе. Первых, кто ступил на поверхность Луны. Первую любовь. Первый поцелуй. Первую пластинку, купленную на карманные деньги. Первую ночь, после которой уже не стать прежним. Человеческая психология устроена так: то, что происходит впервые, вгрызается в память, оставляет следы. Почти шрамы. То, что годами не перезаписать, не стереть. То, что остается навсегда.
Каждый помнит день, когда после долгой, мокрой, серой осени падает первый снег. Влажный. Вперемешку с дождем. Но снег. И в воздухе вдруг начинает пахнуть елкой, мандаринами, Рождеством, которое ты уже и не ждал.
Каждый помнит, как после зимы сходит снег, и из черной уставшей земли лезут первые травинки. Возвращаются первые птицы. И вот оно − ожидание тепла. Ожидание, что целая жизнь впереди.
А потом − первые летние дни, когда прохладный вечер окутывает плечи после липкого жаркого дня. Мороженое тает на кончике языке. Дышать становится легче. И хочется мечтать. Хочется любить.
А после лета снова приходит осень. Первые желтые листья. Чувство, что скоро что-то важное закончится, чтобы потом начаться заново.
И так по кругу.
Лондон, 1982 год.
Год безработицы, которая уже не пугала, потому что стала нормой. Год, когда на стенах метро все еще не смыли краску с «Never Mind the Bollocks, Here’s the Sex Pistols», а в новостях показывали Фолклендскую войну и женщин в слезах перед воротами закрытых заводов. В воздухе пахло дешевым табаком, пóтом, бензином и отчаянием, которое маскировали под панк-рок. Но в ту ночь в клубе на окраине Сохо никто не думал о политике. Все думали о громкости.
Тогда там я и встретил ее. Свою первую любовь. Она выделялась из толпы своими рыжими − нет, не просто рыжими, огненными − густыми волосами, которые падали на кожаную жилетку из-под банданы. Мягкое живое лицо, веснушки, рассыпанные по переносице, и ярко-зеленые глаза. В них, если присмотреться, сверкали искорки. Или это так падал свет, и мне только казалось. Не знаю.
Я стоял, как идиот, приклеенный к полу, и не мог отвести взгляд. И не мог подойти. Вот так тогда Сириус Блэк превратился в статую от одного взгляда. Чертова Медуза Горгона. Но, наверное, ей стало любопытно разглядеть свою жертву вблизи. Потому что она подошла сама. Легко, будто мы уже были знакомы сто лет, убрала с моего лица прядь волос, упавшую на глаза, и ухмыльнулась.
− Отомри.
− Ты знаешь, что запрещено использовать магию против тех, кто влюбился с первого взгляда? – выпалил я, и тут же захотел провалиться сквозь пол, прямо в подвал клуба, к ржавым трубам и крысам.
Она сделал глоток из бутылки с пивом − дешевым, горьким, теплым, и посмотрела на меня с прищуром.
− Какой дешевый подкат. Знаешь, я думала, ты придумаешь что-нибудь оригинальное. Ну, хотя бы «Ты упала с неба? Нет? Тогда откуда здесь такая звезда?», − она протянула мне бутылку. – Будешь?
Я взял пиво. Хотел сказать что-то про невербальный поцелуй, но в последнюю секунду прикусил язык. Скажи я это, и она сбежала бы от моей банальности, как от чумы. А пиво было горьким, она − чертовски красивой, и мне отчаянно не хотелось испоганить момент.
Но к счастью, она сама не позволила мне это сделать.
− Как тебя зовут?
− Сириус.
Она замерла. Потом расхохоталась – громко, искренне, запрокинув голову. Мне показалось, что на секунду даже гитарист сбился с ритма.
− Твою мать! Какое пафосное, идиотское имя! Скажи, что ты шутишь?
− Я серьезно. Вообще-то, это самая яркая звезда в созвездии Большого Пса.
− Я же говорю, идиотское! Посмотри вокруг! В стране кризис. Моего отца выгнали с завода. Денег нет даже на нормальное пиво. На тебе потертая кожаная куртка, джинсы в краске и ботинки, которые точно видели лучшие дни. На голове обвисший ирокез. А тебя зовут Сириус, как звезду! − она сделала паузу, склонила голову. − Звучит идиотски. Красиво. Но идиотски.
− И как ты хочешь, чтобы меня звали?
− Я буду звать тебя Бродяга. Идет? Кстати, я – Лили. Лили Эванс. И раз уж ты пьешь мое пиво, − она выхватила у меня бутылку, сделала глоток, вернула обратно, − возьми меня на плечи. Я ни хрена не вижу, что там на сцене. А Уоттч умеет орать так, что волосы на лобке шевелятся, но мне нужен обзор.
Я подхватил ее – легче, чем ожидал. Она пахла отвратительным шампунем, пóтом и чем-то сладким. Жвачкой? Ее рука легко вытащила у меня из пальцев сигарету.
− Не прожги мне куртку, − сказал я, крепче сжимая ее ногу. На всякий случай, чтобы не свалилась. Или чтобы не сбежала.
Она выпустила дым куда-то в потолок, наклонилась и почти прокричала мне в ухо, перекрывая гитары:
− Только сердце, Бродяга! Я прожгу тебе сердце! Насквозь!
Больше до конца концерта мы не говорили. Она сидела на моих плечах. Толпа ревела, билась в общей истерике, плевав на все. Гитары визжали, барабаны дробили ребра изнутри. Вопли про войну, про систему, про то, что будущего нет, отражались от стен клуба. И в этой духоте, в этом аду из вонючих тел, громкости и дерьмового алкоголя, я вдруг почувствовал, что будущее – вот оно. У меня на плечах. И что это, черт возьми, самое страшное и лучшее, что случалось со мной в жизни.
А когда концерт кончился, Лили спрыгнула и развернулась ко мне лицом. Ее глаза блестели. Веснушки стали ярче от света пожарного выхода.
− А ты ничего такой, Бродяга, − сказала она. – Идем. Я знаю одно место. Там варят паршивый кофе до четырех утра. И не задавай мне тупых вопросов.
Я не задавал.
Мы вышли в ночной Лондон. По лицу хлестнул пощечиной холодный ветер с Темзы. Пахло речной водой, мокрым асфальтом и дешевым жареным луком из круглосуточной забегаловки через дорогу. Где-то недалеко слышался звук бьющегося стекла. Очередная витрина. В Сохо это было обычное дело − разбить витрину, как вынести мусор. Иногда можно совместить.
Лили шла впереди. Бандана теперь была небрежно завязана на запястье. Рыжие волосы растрепались. Взгляд скользил по обшарпанным домам и закоулкам между ними. У каждого закоулка была своя история. В одном − парочка, не дотерпевшая до дома, они трахались прямо у стены. В другом – двое со шприцами перетягивали вены. Героин как новая реальность эпохи. В третьем закоулке – общественный туалет, который устроили те, кто выпил слишком много пива и явно пока не собирался домой.
Мы шли мимо. Лили вела. Забавно, она была похожа на бродячую кошку, которая знала наверняка, где теплая труба, даже если ты кругом не видишь ни одной.
− Ты всегда такой тихий? – бросила она через плечо.
− Задумался.
− О чем?
Я догнал ее, засунул руки в карманы потертых джинсов. «О том, как ты предложила мне пиво, а потом вытащила сигарету, ничего не сказав», − подумал я. Вслух сказал другое:
− О том, почему ты решила назвать меня Бродягой.
Она остановилась, повернулась. Зеленые глаза блеснули в тусклом свете фонаря. Она криво улыбнулась.
− Потому что ты выглядишь, как человек, который не знает, где будет спать завтра, и ему плевать. У тебя это на лице написано. Крупным шрифтом, − она сделала шаг ближе и ткнула его пальцем в лоб. – Вот здесь. И мне это нравится.
Я не успел ответить. Она уже свернула в подворотню, толкнула железную дверь с облупившейся синей краской, и мы оказались внутри.
Маленькое место. Тесное. Столики стоят почти вплотную. На стенах мелькали афиши «Clash», «Siouxsie and the Banshees», черно-белый плакат с Джоном Ленноном, которого уже два года как нет. Запах гнилого дерева, жженого кофе и сигаретного дыма впитался навсегда в пожелтевшие обои. За стойкой − женщина лет пятидесяти с огромными серьгами-кольцами и лицом человека, которого уже ничем не удивить. Она видела все. Или почти все.
− Лили, − вместо приветствия бросила она им.
− Два кофе, Минни. И если у тебя завалялась пара тостов, давай.
− Минерва, − исправила женщина, возмущенно, но тепло. И без злости, скорее устало добавила, − тысячу раз просила не называть меня Минни, маленькая паршивка.
− Хорошо, Минни, − улыбнулась ей Лили, как ребенок, который шкодит на глазах у родителей. Полное имя Минерва, но для всех она просто Минни. Но каждый раз злится, когда ее так называют.
А потом, не дожидаясь взбучки, Лили потащила меня к столику у окна, выходившего в глухую кирпичную стену. Она запустила пальцы в волосы и еще сильнее растрепала их.
− Ты и правда Сириус? – спросила она, глядя в окно. – Или ты придумал? Хотел произвести впечатление?
− Правда. Родители были ублюдки, но с фантазией на имена.
− У моих наоборот с фантазией были проблемы. Лили Эванс. Знаешь, сколько в Англии Лили Эванс? Правильно, чуть меньше, чем безработных.
Она усмехнулась. Достала теперь уже свою пачку сигарет из кармана жилетки. Одну протянула мне. Вторую − взяла себе.
− Что ты делаешь, Бродяга?
− В смысле?
− В прямом. Работаешь? Учишься? Сидишь на пособии? Воруешь? Поешь? Что?
Я пожал плечами, решая, сколько правды сказать на первом «свидании».
На самом деле мои родители были богаты. Я мог получить хорошее образование, престижную работу в кабинете, идеальную жену в придачу. Но они были уродами, которых я ненавидел. Отец избивал меня и моего брата, а мать слишком любила отца, чтобы заступиться. Она предпочитала пить вино и делать вид, что ничего не видит. После особо крупной ссоры и двух сломанных ребер − папаша застал меня на забастовке − я сбежал из дома. Выбрал вместо огромной комнаты постель с клопами, вместо трехразового питания – перекусы, когда придется и чем придется, и вместо дорого колледжа – случайные заработки. Вообще, я работал на стройке три дня в неделю, когда была работа. А остальное время – музыка, пиво, улица.
− Немного работаю, − наконец, ответил я. – Немного не работаю. Играю на гитаре.
− Что играешь?
− Панк-рок.
− Неплохо. В группе?
− Нет. Просто… играю. Для себя. Пока.
Лили откинулась на спинку стула. Она смотрела на меня так, как будто разгадывала кроссворд. По горизонтали. По вертикали. Зашифрованное слово – «идиот». Хотя может это только казалось мне.
− Знаешь, что я думаю, Бродяга?
− Что я идиот с дурацким именем.
− Ага. Но не только. Я думаю, что ты из тех, кто долго молчит, а потом делает что-то такое, отчего все летит к чертовой матери. И ты сам не знаешь, хорошо это или плохо.
Черт. Как в воду глядит. Так ведь и есть.
Я только успел задуматься, как нам принесли кофе в старых фаянсовых кружках, которые, наверное, помнили войну, и тосты с дешевым маргарином вместо масла и тонким слоем джема.
Я отхлебнул. Горячо. Обжигало горло, но приятно.
− А ты? – была моя очередь спрашивать. − Что ты делаешь, Лили?
Он отломила кусок тоста и закинула его в рот. Проглотила, даже толков не прожевав. Ухмыльнулась и, копируя мою интонацию, ответила:
− Немного работаю. Немного не работаю. Снимаю комнату в Кэмдене с двумя такими же. Фотографирую.
− Что фотографируешь?
− По-разному. Иногда людей. Иногда стены. Иногда асфальт. У меня есть старенький «Кодак», отец притащил откуда-то. Я просто… смотрю и щелкаю. Пока пленка не кончится.
− И что ты видишь в объективе?
Она задумалась на пару секунд.
− То, что другие не хотят. Как старуха остановилась покормить и погладить бездомного кота у закрытого забора. Как у парня на углу дрожат руки, когда он прячет бумажный сверток в карман. Как люди смеются, даже как у них нет и фунта заплатить за кофе. Правду.
Я кивнул, и мы замолчали. Неловко не было. Было по-настоящему. Было не нужно заполнять пустоту словами, шутить, рассказывать, подбирать слова, чтобы ответить или чтобы спросить. Нет. Пустота и так была не пустая.
Мы сидели в этой забегаловке до тех пор, пока Минни не начала вытирать стойку, громко стуча стаканами. Условный знак: «Валите, ангелы мои, отсюда, уже почти утро». Нужно было уходить. Мы вышли на улицу в холодный предрассветный воздух. Лили плотнее захлопнула жилетку, но теплее не стало. Она поежилась.
− Ты где сегодня спишь, Бродяга?
Я мог бы соврать. Сказать, что у меня есть место. В принципе, у меня и правда была комната в полуподвале на западе Лондона. Там было пусто, холодно, пахло плесенью и одиночеством. Возвращаться туда я в то утро точно не планировал. Поэтому я честно ответил:
− Не знаю еще.
Она посмотрела на меня долгим взглядом зеленых глаз. Над нами было только небо, которое уже начинало светлеть. И тусклый свет города, который с рассветом выцветет окончательно.
− Пойдем ко мне, − сказала Лили. – Тихо. Без глупостей. Просто… чтоб не мерз где-нибудь в подворотне. Идет?
− Идет, − согласился я. Черт, это «идет» было самое правильное слово за весь день.
Мы шли по улицам ночного Лондона. Она впереди, я немного сзади. Ее рыжие волосы пружинили на каждом шаге. Вдалеке слышался лай собаки. Чуть ближе − пьяный ор. Мимо проехала машина с темными окнами, слишком дорогая для этого района. Внутри кто-то сидел, сосредоточенно глядя вперед.
Лили даже не обернулась.
− Тебе тоже в такие ночи кажется, что все это ненастоящее? – спросила она, не поворачивая головы.
− Что именно?
− Вот это все. Безработица, пособия, полиция, новости − ненастоящее. Что настоящая жизнь только вот-вот начнется. Что нас что-то ждет.
Я ничего не ответил. Просто шел за ней. Тогда мы еще не знали, что это «что-то» уже стояло за нами в очереди. С пустыми глазами и маленьким бумажным свертком в кармане. Мы просто шли. Вдвоем. По Лондону начала восьмидесятых. Герои этой истории, мы еще не стали ее заложниками.
Кэмден. Старый обшарпанный дом. Мы шли на третий этаж по противно скрипевшей лестнице. Пахло кошачьей мочой, а может и не кошачьей, старыми газетами и жареным луком. Запах лука, казалось, преследовал нас от самой забегаловки. Лили снова шла впереди, а я смотрел на ее протертые ботинки со следами краски и кое-как завязанными шнурками.
− Предупреждаю, − сказала она, не глядя на меня. – У нас бардак. Мэри, наверняка, уже спит, так что без воплей. И не включай свет.
− А как я увижу, куда идти?
− Как-нибудь, Бродяга. Можешь довериться инстинктам, вдруг помогут.
Она толкнула дверь, и мы вошли в темноту. Комната была маленькая. Окно, задернутое какой-то грязной тряпкой вместо шторы, выходило во двор на кирпичную стену. Пахло дешевыми духами, снова пóтом, давно не стиранным постельным бельем и чем-то сладким. В углу на стуле висела чья-то косуха, на полу валялись журналы, пустые банки из-под колы и что-то еще, что не рассмотреть в темноте.
− Это моя кровать, − шепнула Лили, ткнув пальцем в сторону. – Та, вторая – Мэри. Третья − Берты. Но Берта сейчас тусит у своего парня, так что... можешь спать на ней. Если не боишься тараканов.
− Я не боюсь тараканов.
− Зря. Они тут такие, что отстригут твой ирокез, утащат его и сделают из него гамак.
Я улыбнулся в темноте. Лили скинула жилетку, стянула ботинки, и я услышал, как она упала на свою кровать – пружины жалобно скрипнули.
− Ты уже спишь? – спросила она.
− Нет. А ты?
− Я уже сплю. Спокойно ночи, Бродяга.
Я лег на кровати Берты. Матрас был тонким, пружины впились мне в спину, но это было лучше, чем пол. И лучше, чем пустая комната на западе Лондона. Здесь рядом хотя бы кто-то был. Кто-то дышал. Кто-то с рыжими волосами, пахший дерьмовыми сигаретами и жвачкой. Я закрыл глаза.
Утром я проснулся от того, что на меня смотрели две пары глаз. Одни были сонные, карие. Смотрели с кровати напротив. Это, наверное, была Мэри. У нее была короткая стрижка и серьга в носу. Вторые – зеленые, смеющиеся, в нескольких дюймах от моего лица.
− Ты храпишь, − сказала Лили.
− Врешь.
− Не-а. Как трактор. Мэри, он храпит?
− Да, но с такой мордашкой ему простительно, − хрипло ответила она, не переставая меня разглядывать.
Лили протянула мне кружку с чаем. Я сел, взял ее. Чай был уже холодный.
− Который час?
− Около полудня. Я купила хлеб, джем, что-то еще, − они кивнула на пакет. – Есть хочешь?
Я не хотел. Но ел. Сидел на краю чужой кровати, жевал хлеб с джемом и пил холодный чай, пока Лили ходила по комнате в одной огромной растянутой футболке и носках и собирала разбросанные фотографии (вот что, оказывается, валялось на полу, что я не смог рассмотреть ночью).
− Можно взглянуть? – спросил я, кивнув на снимки.
Она помедлила. Потом протянула стопку.
На черно-белых кадрах были люди на фоне кирпичных стен. Они курили, смеялись, смотрели в кадр с вызовом. На одном снимке была пара, которая целовалась на фоне граффити «Tories out». На другом − старуха с тележкой у закрытого завода. А еще было несколько портретов, снятых крупно, в упор. На них − молодые, но уставшие лица с пустыми глазами.
− Кто это? – спросил я, показав один, сделанный явно с какой-то любовью что ли.
Лили взяла фото. Посмотрела на него, потом перевернула. На обратной стороне было написано карандашом: «Сев, 21, Брикстон, декабрь 81».
− Северус. Сев. Он был… другом, − она замолчала на несколько секунд, потом продолжила. – Теперь он в больнице, уже четвертый месяц.
− Что с ним?
Лили не ответила. Она сложила фото в стопку и убрала в ящик стола, закрыв его с тихим, окончательным стуком.
− Не начинай, Бродяга, − сказала она, не глядя. – Утро. Точнее обед. Плевать. Чай. Хлеб с джемом. Не порть.
Я кивнул. Не стал спрашивать дальше. Было и так понятно.
В 1982 году в Лондоне было мало Северусов, зато много двадцатилетних, которые куда-то исчезали. Просто переставали выходить на улицу. Или выходили, но уже не такие, как раньше. И никто не говорил об этом вслух. Только шепотом: «Он подсел», «Они в дерьме», «Герыч, что ты хочешь». Героин пришел в Лондон тихо. Не помпезно, как рок-н-ролл или как панк. А как старый друг. Как облегчение. Как ответ на вопрос, который никто не решался задать вслух: «А зачем вообще все это? Работа, которой нет? Будущее, которого не будет? Страна, которая разваливается?» А он сказал: «Я сделаю тебе тепло, когда на улице холодно». И люди поверили…
Вечером этого же дня мы пришли на крышу. Поднялись туда по пожарной лестнице, потом прошли по карнизу, потом перелезли через парапет. И теперь сидели вдвоем, глядя на город. Это было опасно, но нам пó боку. Вид того стоил. Внизу раскинулся Лондон − серый с оранжевыми вставками, покрытый дымкой. Где-то вдалеке горели огни Вест-Энда, ближе горели огни Кэмдена. Мы устроились на старом пледе, перед нами стояло пиво. Прохладное. Нормальное. Не то дерьмо, которое было на концерте.
− Красиво, да? – спросила Лили, обхватив колени руками, смотря над мир под нами.
− По-своему.
− Город, который умирает, но не сдается, − она повернулась ко мне. – Знаешь, почему я вчера позвала тебя?
− Потому что я красивый?
− Ага. Но не только, − она улыбнулась, делая глоток пенного. – Потому что ты смотрел на меня так, как будто я не отброс из Кэмдена, а что-то настоящее. Как будто я еще не успела испортиться.
− А ты испортилась?
Она не ответила. Вместо этого полезла в карман потертых джинсов и достала маленький бумажный сверток. Трава. Дешевая, немного сладковатая, немного пахнущая мятой и чем-то еще. Лили ловко скатала косяк. Было видно – делала этого много раз.
− Будешь? – спросила она.
Я посмотрел на нее. На Лондон внизу. Потом на косяк. Взял. Прикурил от ее зажигалки – синей, пластиковой, с оторванной крышкой. Глубоко затянулся. Горький вкус разлился по рту. Трава мягко ударила в голову. Мир стал немного теплее, немного размытее, немного… терпимее.
− Ну, как? – спросила Лили, глядя на меня.
− Как первый снег, − сказал я, − нравится.
Она засмеялась. Слишком громко для тишины, которая была вокруг, зато искренне, запрокинув голову. Звезд не было видно. Город сожрал их всех, как и нас. Но ее глаза светились. Они были моими звездами.
− Ты странный, Бродяга.
− Ты тоже, Лили.
Мы были на крыше. Не знаю, кто первый начал. Может, я. Может, она. Или просто мир вокруг стал слишком тесным. Я вжал ее в парапет. Спиной к городу. Лили охнула. Удивленно, что я, наконец-то, решился. Ее губы пахли травой, сигаретами, жвачкой. Я поцеловал. Грубо. Слишком грубо. Но она не отстранилась. Наоборот. Вцепилась в мою куртку, притянула ближе, как будто хотела залезть под кожу.
− Только не ссы, Бродяга, − выдохнула она мне в рот.
Я не ссал.
Спустя несколько минут мы уже ввалились в комнату. Мэри, слава богам, не было. Берты тоже. Только грязные простыни, пустые панки из-под колы и предвкушения перепихона, который вот-вот должен был случиться.
Лили стянула с меня куртку, швырнув ее в угол, не глядя. Я сорвал с нее все кофты, как бинты с раны. Быстро. Резко. Пуговица отлетела, звякнула об пол. Плевать.
− Ты дрожишь, − сказала она, стягивая с себя футболку через голову.
− Я хочу тебя.
− Знаю.
Она толкнула меня на подобие кровати. Я упал на спину, пружины взвизгнули. Лили села на меня сверху. Ее рыжие волосы упали на лицо, закрывая полмира. Я убрал их. Мы целовались. Она кусала мои губы до крови. Я оставлял синяки на ее ключицах. Там, где их не увидят клиенты в фотостудии.
Пахло пóтом. Нами. И тем особым запахом, который бывает только тогда, когда двое хотят забыть, кто они, где они и почему у них нет будущего.
− Не молчи, − шепнула она, двигаясь на мне. – Я хочу тебя слушать.
Я не молчал.
Потом мы лежали на мокрой простыне. Лили свернулась клубком у меня под боком. Я гладил ее по спине – влажной, горячей.
− У тебя много было до меня? – спросила она в темноту.
− Много.
− Я лучше?
− Да.
Она подняла голову. В ее глазах было что-то собственническое. Теперь я принадлежал ей. Она меня пометила. Я ее − тоже.
− Ты мой, Бродяга, − сказала она. – Даже если сдохнешь в канаве.
− Так себе перспектива.
− Посмотри вокруг. Других нет.
Она смотрела на меня. Я смотрел на нее и понял, на что подписался. На всю жизнь. Жизнь, которая вряд ли будет долгой и счастливой. Но мне было ровным счетом насрать. Ведь она – рядом.
За окном уже серело. Где-то внизу что-то опять громили, пьянь надрывала глотки, их поддерживали лаем собаки. Лондон просыпался таким же дерьмовым, каким и засыпал. А мы лежали в обнимку − двое, что нашли друг друга в этом дерьме.
***
С того дня прошло два месяца. Два гребанных месяца, как я переехал к Лили. Нет, «переехал» – это громко сказано. На самом деле просто ночевал у нее почти каждую ночь, возвращаясь в свою полуподвальную комнату только за чистыми носками или медиаторами, которых там за каким-то хреном было навалом. Мэри только хмыкала. Берта, когда появлялась, называла нас «голубками» и закатывала глаза. Я работал. Лили работала. Иногда мы вместе ходили в клуб. Иногда сидели на крыше. Иногда ссорились из-за денег, потому что их вечно не хватало. Потом громко мирились, пока Мэри в коридоре красила ногти вонючим лаком. Трава раскрашивала будни все чаще. К концу нашего второго месяца − почти каждый вечер. Это стало нашим маленьким ритуалом, чтобы сбежать от всего этого дерьма, в которое нас макала жизнь, точно печенье в кофе. Мы могли не позавтракать с утра, но без травы вечер не обходился. − Когда-нибудь это станет привычкой, − сказал я однажды. Лили лежала на моей груди. Ее рыжие волосы щекотали мне подбородок. − Это уже привычка, Бродяга, − ответила она спокойно. – Вопрос только в том, какая. Она не договорила. Или я не дослушал. В пятницу днем за мной зашел Регулус. Мой братец. Мы не виделись почти месяц. Он жил в противоположной части Лондона, и наша связь давно стала похожа на старый телефонный провод. Оборванный, но ток иногда шел. Этот пижон был вместе с Джастином Эйвери. Джастина я знал шапочно. Пару раз пересекались – пили в одной компании. Высокий, худой, вечно в черной джинсовой куртке с нашивками «Dead Kennedys». У него были светлые, почти белые волосы и глаза такого цвета, как будто он смотрел на мир сквозь закоптевшее окно. Они попросили помочь перебрать мотоцикл – старенький «Триумф» Бонневиль семьдесят шестого года, весь в пятнах масла и с проводкой на изоленте. Джастин возился с ним уже третью неделю, но без толку. День выдался свободный, на работу только в понедельник, поэтому я согласился. У Джастина всегда водились деньги. И я, честно говоря, надеялся, что он заплатит за помощь. Гараж находился на задворках Кэмдена, в полуснесенном здании. Там пахло сыростью, старой резиной и бензином. Первые полчаса мы работали молча. Регулус подавал инструменты, Джастин копался в карбюраторе, я лежал под днищем. Потом Эйвери закурил, прислонился к стене и сказал: − Все. Фолкленды уже не в новостях. − А с чего им там быть? Война закончилась, − буркнул я из-под мотоцикла. − Ни черта. Просто мы проиграли, − Джастин сплюнул. – А такое неудобно показывать. Не в этой. В другой войне. В безработице. Знаешь сколько народу выгнали на прошлой нелеле? Регулус молчал. Он всешда молчал, когда речь заходила о политике. Наш папаша кулаками вбил в него страх перед любым словом против системы. Я же наоборот злился. Но именно здесь и в этот момент спорить не хотелось. − Челси собирают митинг в субботу, − сказал Джастин. – Пойдете? − Посмотрю, − ответил я. Брат просто пожал плечами. Разговор перешел на деньги. На то, что пособие урезали, а цены на хлеб выросли вдвое за полгода. На то, что сосед Джастина, Мальсибер, повесился в прошлом месяце – задолжал аренду за три месяца. Говорили коротко, без лишних слов. Как те, кто давно привык, что жизнь каждый день била по зубам. Я закончил с мотоциклом, вылез из-под него, вытирая руки от масла грязной тряпкой. Регулус стоял у верстака, теребил край черной куртки. Джастин докурил очередную сигарету, затушил бычок об пол и полез в карман. Он вытащил из кармана бумажный сверток. Поменьше тех, в которые обычно заворачивали траву. Туго скрученный, перевязанный ниткой. − Что это? – спросил я, хотя уже догадывался о содержимом. − Героин, − ответил Джастин так просто, как будто речь шла о хлебе или джеме. – Хороший. Чистый. Не из той партии, что идет по Брикстону. В гараже стало тихо. Я слышал, как на стене тикали часы − старые, с кукушкой. Секундная стрелка дергалась, будто тоже боялась. − Ты его пробовал? – спросил я брата. Попытался, чтобы голос звучал ровно, но напряжение прорезалось. − Ага, − честно ответил Регулус. – Вчера. Впервые. − И как? Брат поднял на меня глаза. Его губы изогнулись в спокойной, но чужой − не принадлежавшей этому миру − улыбке. − Как будто тебя обнимает кто-то, кого ты давно потерял. Как будто все плохое уже не важно. И все дерьмо, которое произошло с нами, не крутится в голове, как заевшая пластинка, Сириус. Как будто можно просто лечь и не думать ни о чем. Совсем. − Рег, это… это ловушка. − Конечно, ловушка. Вопрос в том, насколько должно быть паршиво, чтобы в нее полезть. Если не берешь − я заберу. Я смотрел на сверток. Маленький, невинный на первый взгляд. В нем было то, что обещало забрать боль. Или сделать так, чтобы ты ее не чувствовал. Я думал о Лили. О ее зеленых глазах. О том, как она сжимает мою руку на крыше, когда ветер слишком холодный. О том, что трава уже не помогала, как раньше. Джастин не торопил. Он просто стоял, прислонившись к стене, и ждал. Регулус смотрел на меня. Он не уговаривал. Но в его взгляде была… надежда? Он просто хотел, чтобы я был рядом. Как в детстве, когда мы вместе прятались от отца в чулане. Тогда мы тоже выбирали: выйти и получить или остаться в темноте. Я взял сверток у Эйвери. − И что с этим делать? – спросил я. Джастин усмехнулся. Достал из ящика ложку, зажигалку, шприц – все аккуратно завернутое в носовой платок. − Поехали. Подкинем тебя до твоего клоповника. Я расскажу. Мы вышли из гаража. Регулус тронул меня за плечо – неловко, почти по-детски. − Сириус… ты не обязан. − Я знаю. − Я просто… я не хочу быть один в этом. Я посмотрел на него. Младший брат. Тот, который всегда делал, что ему говорили. Отец бил его чаще, потому что он не сопротивлялся. А я дрался с отцом. Я ушел. Регулус остался. Но потом ушел тоже. И теперь стоял передо мной с глазами, в которых я увидел себя. Уставшего, потерявшегося, искавшего что угодно, лишь бы заглушить голоса в голове. − Ладно, − сказал я. – Поехали. Мы вышли на улицу. Лондон источал серость. Как и всегда. Но теперь мне казалось, что он давит сильнее. В тот день, когда Джастин дал мне сверток, я спрятал его поглубже в карман. Вернулся к Лили. Ничего не сказал. Хотел. Но сначала не мог подобрать слова. Потом пришла Мэри – в слезах, ее уволили. Потом мы с Лили трахались. Снова момент не подошел. Потом Лили уснула, я не стал ее будить. − Ты какой-то мрачный сегодня, − сказала она перед сном. − Устал. − Мы все устали. − Спокойно ночи, Лили. Она отвернулась к стене. Я смотрел в потолок, зная, что в кармане моей куртки ждал своего часа маленький сверток, способный согреть (ведь может?) или убить (вероятнее). Утром Лили ушла на работу. Я сидел в комнате с бутылкой пива и гитарой. Перебирал аккорды. Получалось паршиво. Да что там говорить? Настроение, день, да и жизнь в целом − все было паршивым. Я бросил гитару. Подошел к куртке. Нащупал сверток. Развернул. Внутри – порошок. Пошел в туалет. Хотел выкинуть. Но тут же перед глазами всплыл Регулус. Его голос: «Я не хочу быть в этом один». Нежный. Хрупкий. И сразу за ним – отец. Его кулаки. Он бил по почкам, по печени, чтобы не оставалось синяков. Последние разы Регулус просто лежал, не сопротивлялся, не плакал. Уже не плакал. − Какой же ты ублюдок, − подумал я про отца. – Ты не воспитывал. Меня. Его. Ты ломал. Лицо брата наслоилось на искаженное злобой лицо отца. Я зажал сверток в кулаке. Надел куртку. Постоял на пороге, как будто давал себе шанс передумать. Не передумал. Сунул его обратно в карман. Зашнуровал ботинки и выдвинулся на другую сторону Лондона. В квартиру, где жил брат. Спустя пару часов я был на пороге. Коротко постучал в обшарпанную дверь. Регулус открыл почти сразу, как будто ждал. Внутри, на кухне, сидел Джастин. На столе перед ним – ложка, свеча, ватка, порошок. − Надумал? – тихо спросил Рег, мельком глядя на меня. − Давай. Хочу узнать, что это за тепло, которое заставляет забыть все дерьмо. Регулус делал все сам. Джастин только подсказывал. − Не кипяти. Увидишь пузырьки – снимай. Он насыпал порошок в ложку, нагрел над свечой. Жидкость замутилась, пошла рябью. Он процедил ее через ватку. Набрал шприц. Повернул к свету – проверил, нет ли взвесей. Потом аккуратно взял мою руку. Почти нежно. Перетянул резиновым шлангом выше локтя. − Кулак сожми, − сказал Джастин. Я сжал. Вена вздулась тонкой синей нитью. Регулус ввел иглу. Я почувствовал холод металла внутри. А потом он нажал на поршень. Доля секунды. − Спасибо, Сириус, − сказал брат. Еле слышно, как в детстве, когда мы прятались в чулане и он шептал: «Ты здесь?» − «Я здесь». Сначала – тяжесть. Не боль. Нет. Что-то другое. Как будто все тело налилось свинцом, но свинец ощущался, почему-то, теплым. Потом – пульс в висках. Медленный. Слишком медленный. Я слышал, как билось мое сердце – удар, пауза, удар. Как будто оно больше никуда не спешило. Потом – тишина. Как будто ты где-то под водой, где тебя никто не может достать. Как будто отец, наконец, вышел из чулана, и мы с Регулусом остались вдвоем в темноте и больше не тряслись от страха, а просто дышали. Так вот оно что. Я закрыл глаза. Передо мной не было ничего. Ни Лили с ее зелеными глазами. Ни отца с кулаками. Ни Регулуса, корчившегося от боли в гостиной. Ни заводов, ни Фолклендов, ни безработицы. Ни стыда за то, что я буду должен соврать. Ни страха, что завтра нечего будет есть. Пустота. Но пустота казалась теплой. Я слышал, как Регулус что-то говорил Джастину. Но слова звучали приглушенно, медленно, будто я их слышал сквозь вату. Я не мог разобрать, о чем они говорят, и не хотел. Мне было пó боку. Потом меня вырвало. Я не понял, как это случилось. Просто вдруг согнулся пополам, и желчь обожгла глотку. Регулус мягко держал меня за плечи. Джастин матерился. Но потом наклонился ближе ко мне и похлопал по спине. − Нормально. Первый раз почти у всех так. Я вытер рот рукавом. Сел на пол, прислонившись к стене. Холодная штукатурка впилась в спину. Но я почти не чувствовал этого. Где-то внутри, под тошнотой и слабостью, жило то тепло. Оно не ушло. Свернулось клубочком где-то под ребрами и молчало. − Ну, как? – спросил Регулус. В его глазах плескалась надежда. Надежда, что я теперь с ним. − Забыл, − сказал я. – Хотя бы на час я забыл. Это был мой первый снег. Первый снег по венам. Потом мы сидели на кухне еще час. Джастин скрутил косяк, но я не курил. Просто смотрел в пустоту. Регулус молчал. Наконец, я встал. Пошатнулся. − Посиди еще, − сказал брат. − Нет. Мне нужно к Лили. − Дерьмово выглядишь. Она заметит. − Знаю. Что-нибудь придумаю. Я вышел на улицу. Лондон выглядел все таким же серым, как всегда. Но теперь он был просто фоном. Картинкой за стеклом, которое давно не мыли. Я шел и чувствовал, как тепло уходило. Его вытесняла пустота. Настоящая. Холодная. Пронизывающая. Которая знала, что я вернусь. Я тоже это знал. Лили не должна узнать. По крайней мере, пока. Нет. Не так. Черт. Я никогда не врал ей. Мы могли скандалить, орать, швырять друг в друга вещи, драться, но мы никогда не врали друг другу. Дожили, теперь я должен придумать ложь. Она не простит. Я видел, как она смотрела на того парня с фотографии. Кажется, Северус. Так же его звали, да? Героин забрал у нее друга. Если узнает, что я тоже… Я посмотрел на предплечье. Маленькая точка. Почти не заметная. Но Лили… она замечала все. Все. Я натянул рукав. Накинул куртку. В кармане лежали пакетик, ложка, зажигалка, шприц. Она никогда не лезла в мои карманы. Но если вдруг выпадет? Если она увидит? Если догадается? Я вернулся в нашу комнату. К счастью, она еще пустовала. Спрятал все под матрас. Когда Лили вернулась, она ничего не увидела. Но она, похоже, почувствовала. − Почему мне кажется, что ты мне сейчас врешь? − Не знаю. − Мы никогда не врали друг другу, Бродяга. Она посмотрела мне в глаза. Я выдержал взгляд. Но вашу ж мать! Это было тяжелее любого укола. − Ты с кем-то трахался? − Только с тобой. − Тебя выперли с работы? − Нет. Пауза. Очень длинная. − Ты… ширнулся? Внутри все сжалось. − Нет. Лили посмотрела на меня еще несколько секунд. Потом кивнула. − Ладно. Я люблю тебя. Не ври мне. − Я тебя тоже, − честно сказал я и тут же соврал, − не буду. Дни тянулись. Стройка. Лили. Героин. Я научился врать. И каждый раз, когда смотрел в ее зеленые глаза и говорил «все нормально», я ненавидел себя. Но страх, что она уйдет от меня, был сильнее ненависти. Она узнала случайно. Я вернулся со стройки. На кровати платок. В нем завернутые ложка, шприц, пакетик. Лили стояла у окна. Спиной ко мне. − Что это? – голос был тихим. Слишком тихим. − Лили… − Что это, блять, такое?! Она развернулась. В ее глазах были слезы и ярость. Я никогда не видел ее такой. − Ты врал! Все это время ты врал мне! − Прости… я не хотел… мне было нужно… хотя бы ненадолго перестать чувствовать… − Перестать чувствовать?! – она толкнула меня в грудь. Сильно. – Меня ты тоже чувствовать не хочешь?! − Хочу. Лили, я… − Ты выбрал это дерьмо! Вместо меня! − Это не так. − Уходи!!! − закричала она. – Просто свали к черту отсюда!!! Я не хочу смотреть, как ты дохнешь!!! − Я и так дохну. Какая разница, от чего? − Уходи!!! Она начала швырять мои вещи в коридор. Куртку. Ботинки. Гитару. Я стоял. Смотрел. Молчал. Потом заплакал. − Я… я больше не буду, − давился я словами. – Клянусь. Ради тебя. Ради нас. Лили остановилась. Посмотрела на меня. В ее глазах была надежда и страх. − Если ты соврешь мне еще раз… − она не договорила. − Не совру. Я соврал. Я не бросил, Лили быстро поняла это. Не потому, что я сказал. Нет. Просто видела мои глаза. Точки на руках. Видела меня. Насквозь. Она поняла и не ушла. Теперь мы сидели на кровати. Я смотрел в стену. Она в окно. Между нами лежали тишина и маленький сверток. − Ты теперь всегда будешь таким? – спросила она. − Не знаю. − Я не хочу тебя терять. − Я здесь. − Нет, − она покачала головой. – Тебя уже нет здесь. Нет. Лили не ушла. Она осталась. Со мной. С героином, который теперь стоял между нами. Это была наша новая реальность. Я, Лили и белый порошок в картонной коробке из-под чая. Это была наша первая ссора. Это был первый раз, когда я увидел в глазах Лили страх. И сделал вид, что не заметил.***
Еще один поганый день этой чертовой жизни. Я пришел со стройки и рухнул на кровать. Глаза закрылись. Все тело ломило. Не только от работы. Я почти уснул, когда дверь скрипнула. Вошла Лили. Точнее – ее тень. Лицо белее мела. Мокрые глаза, но слезы пока еще не текли. Она мелко дрожала, как в лихорадке. Я соскочил с кровати. Подхватил ее за плечи. Довел до стула. Она не села, не упала – рухнула на него. Посмотрела на меня. Несколько секунд просто сидела и смотрела. Зеленые глаза – и вдруг серые. А потом плотину прорвало. Лили работала в фотостудии на западе города – принимала заказы, проявляла чужие пленки, улыбалась клиентам. Весь день она держалась. Улыбалась. Кивала. Говорила: «Спасибо, заходите к нам еще». Теперь можно было не держаться. Я налил стакан воды. Сел рядом, придерживая за плечи. Ничего не говорил. Просто ждал. А она плакала. Долго так… Всхлипы переходили в рыдания. Рыдания – в тихую дрожь, когда слез уже не оставалось, а тело все еще трясло. Потом она прошептала. Голос был севшим. Хриплым. − Северус умер. Я знал, кто это. Помнил фотографию. Парень с пустыми глазами и черными сальными волосами. На обороте надпись: «Сев, 21, Брикстон, декабрь 81». − Покончил с собой, − сказали Лили. – В клинике. У него была депрессия и психоз на отмене. Черт, Бродяга… я не могу поверить… − Вы были близки, да? Она ответила не сразу. Смотрела в пол. Пальцы сжимали стакан с такой силой, что костяшки побелели. − Я знала его с детства. Мы познакомились совсем мелкими. Он знал все на свете. Мы часами болтали на пустыре за домами. Он воровал для меня конфеты в магазине. И придумывал сказки. Про Хогвартс. Школу для волшебников. − А потом? − Потом мы вместе учились. Правда, в разных классах. Его родители пили. У него были дешевые, старые вещи. Его травили за это. Но мы все равно сбегали ото всех и болтали. Как раньше. Как всегда. Она замолчала. Я не торопил. − Потом мы выросли. Он… он сел на героин, − выдавила Лили. – Я тогда начала встречаться с Джеймсом. Думала, он – крутой. Думала, это – любовь. Джеймс оказался идиотом. Но я трахалась с ним и не замечала, как Сев менялся. Как он сблизился с теми, кто колется. Я это поняла только когда он уже плотно сидел. Мы сильно поругались. И я… ушла. Пауза. Очень длинная. − Идиотка, − сказала она. − Ты не идиотка. − Идиотка! Через год я рассталась с Джеймсом! Северус исчез! Я искала его! Но его нигде не было! А потом… потом узнала, что он в клинике. Пришла – меня не пустили. Я думала, он выйдет. Я думала, я успею попросить прощения. Она посмотрела мне в глаза. В ее зеленых глазах не было огоньков. Только пустота. − Он повесился, Бродяга. У меня не было слов. − Ты не виновата, − сказал я. Это звучало глупо. Но что еще я мог? − Он любил меня, − прошептала Лили. – Мэри знала. Берта знала. Даже Джеймс знал. А я… я не хотела видеть. Она замолчала. Молчала так долго, что я услышал, как внизу раздался алкогольно-стекольный отголосок Кэмдена. − Я так и не поговорила с ним, − выдохнула она. – Но теперь… теперь для него это уже не имеет смысла. Лили не плакала больше. Просто сидела, сжимая пустой стакан. Смотрела в одну точку на стене. Я хотел ее обнять. И не мог. Потому что знал, что у меня в кармане лежал героин. Потому что этим вечером я снова собирался уйти на крышу и набрать в шприц то, что убило Северуса. А она будет сидеть здесь и не знать. Или знать, но молчать. «Вот она цена первой любви», − подумал я. – «Не цветы. Не поцелуи. А момент, когда ты держишь в руках стакан воды для человека, который только что потерял кого-то из-за того же дерьма, которое ты пускаешь себя по венам». Я ей ничего не сказал. Она ничего не спросила. Мы просто сидели в комнате, где пахло дешевым мылом и слезами. И смертью, что уже стояла между нами.***
Я сидел на крыше. Холодно. Страшно. Но это пока. Совсем скоро будет тепло и… не страшно. Потом станет еще хуже, но хотя бы ненадолго перестанет быть так паршиво. Я достал из кармана шприц, ложку, зажигалку, фильтр от сигареты (через ничего раствор чище) и героин. Тихие шаги за спиной. Мне не нужно было оборачиваться. Я знал – это Лили. Я не стал прятать. Это больше не имело смысла. Она знала. Давно все знала. Но внутри все равно все сжалось. Я помнил, как мы впервые пришли сюда. С хорошим пивом. Влюбленные. Смотрели на город. Тогда мы были вместе. Я и она. Между нами не было гребанного свертка. А теперь… теперь… Она села рядом. На грязный плед. Плечо коснулось плеча. Я чувствовал ее рядом. Но не мог повернуть голову. Посмотреть в глаза. Боялся увидеть. Что увидеть? Ненависть? Презрение? Пустоту? Не вспомню, сколько мы так сидели. Пять минут? Десять? Час? Время перестало течь. Оно слиплось в один комок где-то в области желудка. Лили рядом. Перед нами − героин. За нами – ночь. Между нами − тишина. − Давай сегодня вместе? − ее голос дрогнул в холодном воздухе. − Лили… − Сделаем это вместе, Бродяга? − Может… может не надо? Ты чистая. У тебя есть шанс. На нормальную жизнь. У тебя еще может быть все по-другому, Лили… − Не может, − выдохнула она. – Я… я не хочу, чтобы ты ушел от меня. Как Северус. Я не смогу, если ты тоже уйдешь. А так… так мы будем вместе. Даже в этом. − Не надо, прошу, − мой голос дрожал. – Только не из-за меня, Лили. Пожалуйста. − Тогда пусть это будет из-за меня. Я тоже… не хочу больше… чувствовать. Хотя бы сейчас. − Ты уверена? Внутри мелькнула надежда. Глупая. Последняя. − Да. Я кивнул. Долго смотрел на ее лицо. В ее зеленые глаза. На Лили, которая последний раз была чистой. Потом посмотрел на свои руки. Те самые, которые вот-вот все разрушат. Я ненавидел себя. Ненавидел Северуса. Ненавидел героин. Ненавидел то, что собирался сделать. И все-таки сделал. Порошок в металлическую ложку. Лимонной кислота – так растворяется лучше, меньше взвесей. Зажигалка с отломанной крышкой. Огонь снизу. Героин начал таять. В ложке появилась мутная жидкость. Первые пузырьки – тут же снял. Процедил сквозь сигаретный фильтр. Набрал в шприц. Проверил. Взвесей нет. − Дай руку, − прошептал я. В глазах Лили – страх. И решимость. Она протянула руку. Кофта задрана, обнажая предплечье. Я смотрел на ее еще чистые вены. Наклонился. Поцеловал. В то место, где через минуту будет первый укол. Перетянул жгутом ее руку, чуть выше локтя. − Сожми кулак, − сдавленно прошептал я. Она посмотрела мне в глаза. По-детски. Доверчиво. Честно. Что я, блять, делаю? Я знал − что. И она знала. Я нежно. Очень нежно. Как можно аккуратнее − коснулся пальцами ее руки. Нащупал вену. Еще раз взглянул на шприц. Игла проткнула кожу. Вошла в вену. Я нажал на поршень. − Я люблю тебя, Лили, − прошептал я. По моей щеке стекла слеза. − Я тоже люблю тебя, Сириус… Ее глаза закрылись. Голова упала мне на плечо. Дыхание стало глубже. Медленнее. − Ты здесь? – спросил я. − Да, − выдохнула она. – Я здесь. Но ее голос звучал так, будто она уже уходила. В другое место. Я смотрел на нее несколько минут. Потом перевел взгляд на ложку. Там еще оставалась мутная жидкость. На один раз для меня. Я набрал остатки. Шприцом, который несколько секунд назад был в вене Лили. Посмотрел на свою руку. На вены, которые уже знали этот холод. Игла вошло легко. Я нажал на поршень. Тепло пришло не сразу. Сначала – тяжесть. Потом – пустота. А затем – что-то, напоминавшее объятия. Я закрыл глаза. Прислонился к Лили. Ее рыжие волосы пахли ветром и дымом. «Мы вместе», − мелькнуло в голове. – «Даже здесь, в этом аду». А потом пошел снег. Не тот, который падает с неба в ноябре и тает, не долетев до земли. Другой. Он не хрустит под ногами. Не блестит на фонарях. Он течет по венам. Белый. Теплый. Лживый. Первый снег – это всегда обещание. Чистоты. Начала. Прощения. Но этот снег ничего не обещал. Он просто забирал. Боль. Страх. Память. И любовь – тоже забирал. По капле. По миллиграмму. По одному уколу. Первый снег по венам. Он шел не с неба. Он шел из ложки. Из шприца. Из точки на сгибе локтя, которая никогда не заживет до конца. Он не растает весной. Он останется внутри. Навсегда. Снег падал на крышу. Настоящий. Первый в этом году. А под ним, на крыше, на грязном пледе, сидели двое. Двадцатилетние. Влюбленные. Под героином. Это был наш первый шаг в пропасть. Но мы сделали его вдвоем. И это было самое страшное, и самое лучшее, что случалось с нами в жизни. Первый снег. По венам. Вместе.
