Мера всего

От лица Тени В поезде не бывает настоящей ночи. Даже когда печь прогорает и свет умирает, в щелях стен всё равно живёт какая-то гнилая биолюминесценция — то ли грибок, то ли отблески тех самых «звёзд», под которыми мы все родились мёртвыми. Но сейчас, после того как Врач ушёл в локомотив ковыряться в своих склянках, а Заноза, устав от дневного перехода, вырубилась в углу на груде тряпья, в нашем вагоне осталось только двое. Я и Лёд. Тишина стала липкой. Я слышу его дыхание — ровное, слишком спокойное. Это всегда плохой знак. Когда Лёд спокоен, он думает о времени. А когда он думает о времени… Я машинально сжимаю пальцы культей, стараясь не смотреть на его руки. У него красивые руки. Длинные, бледные, с чёткими венами, которые он так любит вскрывать. — Т-ты не спишь, — констатирую я, потому что моё заикание выдаёт меня с головой. Я нервничаю, когда он так смотрит. Лёд сидит напротив, прислонившись спиной к холодной железной стенке. В тусклом свете он кажется вырезанным из кости — альбинос, чья белизна кажется болезнью, а не отсутствием пигмента. Он не сводит с меня своих выцветших, водянисто-голубых глаз. В них нет тепла. В них вообще ничего нет, кроме скуки и… расчёта. — Ты дышишь слишком громко, — наконец говорит он, и его голос звучит, как скрежет льда по стеклу. — Я не могу сосредоточиться. — Н-на чём? — На вечности. Он усмехается, и эта усмешка делает его лицо почти красивым. Почти человеческим. Я опускаю взгляд. Мои изуродованные руки, лишённые двух пальцев, лежат на коленях. Восемь пальцев. Кто-то сказал бы, что это немного, но когда ты не чувствуешь холода, ты учишься считать потери по-другому. Я чувствую его взгляд на себе. Жёсткий, раздевающий. — Ты странный, книжный червь, — Лёд подаётся вперёд, и я чувствую запах старой крови, въевшийся в его одежду. — Ты не чувствуешь боли. Ты вообще что-нибудь чувствуешь? — Б-больше, чем ты, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю прикусить язык. Лёд замирает. На секунду мне кажется, что сейчас он достанет нож и сделает то, что делает всегда — пустит кровь, чтобы проверить, не остановилось ли время. Но вместо этого он делает нечто неожиданное. Он тянется ко мне. Его пальцы касаются моего лица. Холодные. Мёртвые. Но я не вздрагиваю — я не чувствую температуры, помните? Я чувствую только прикосновение. И это прикосновение… оно другое. — Ты дрожишь, — замечает Лёд. — Хотя не чувствуешь холода. — Это не от х-холода. Его палец скользит по моей щеке, по губе. Грубо. Без нежности. Лёд не умеет быть нежным, он умеет только брать и ранить. — А от чего же? — спрашивает он, и в его голосе появляется что-то новое. Интерес. Хищный. Я молчу. Не потому, что нечего сказать. А потому, что если я открою рот, то скажу правду. А правда в том, что я хочу, чтобы он продолжал. Хочу, чтобы эти холодные руки делали со мной что угодно. Потому что я тоже мёртвая звезда. И мы, мёртвые, тянемся к друг другу, как осколки одного распавшегося светила. — Ты хочешь, — утверждает Лёд. Это не вопрос. Он зажимает мой подбородок и заставляет поднять голову. Наши лица почти соприкасаются. Я вижу трещинки на его губах, вижу, как пульсирует жилка на виске. — Я з-знаю, что ты делаешь, — выдыхаю я. — Ты просто с-скучаешь. Пока Заноза спит. — Ах, Заноза, — он произносит её имя с какой-то странной интонацией. Собственнической и… усталой. — Она моя. Моя мера времени. Мои песочные часы. — А я? — А ты, — Лёд вдруг толкает меня назад, и я падаю навзничь на груду тряпья, служившую мне постелью. Он нависает сверху, бледный, огромный, пугающий. — Ты — развлечение. — Для меня честь, — отвечаю я с горечью, но мой голос предательски срывается. Он целует меня. Жестоко. С поцелуями у Льда так же, как со всем остальным — он либо не понимает меры, либо ему плевать. Вкус крови на губах. Моей или его? Я уже не разбираю. Его руки шарят по моему телу, грубо, нетерпеливо. Он ищет не удовольствия. Он ищет что-то другое. — Не чувствуешь, — бормочет он, разрывая поцелуй. — Совсем ничего не чувствуешь. — Я ч-чувствую, — выдыхаю я. — Просто не боль. Он смотрит на меня сверху вниз, и в его взгляде мелькает что-то, похожее на зависть. — Повезло, — цедит он сквозь зубы. — А я чувствую всё. Каждую секунду. Каждый удар сердца. Каждое мгновение, которое утекает сквозь пальцы. Это сводит с ума, Тень. Знаешь, каково это — знать, что время идёт, но не уметь его остановить? — З-зато ты умеешь его считать. По крови. Он усмехается, сползая с меня и ложась рядом. Мы лежим бок о бок, не касаясь. Я чувствую его дыхание на своей шее. Тяжёлое, неровное. — Ты боишься меня, — говорит он. Утверждает. — Я б-боюсь не тебя. Я боюсь того, что ты делаешь с людьми. — С людьми? — Лёд поворачивается ко мне, и я вижу, как блестят его глаза в темноте. — Я делаю с ними то, что время делает со всеми. Я их трачу. — А Занозу? Молчание. Такое тяжёлое, что кажется, воздух в вагоне загустевает. — Заноза — другое, — наконец говорит он тихо. — Она — моё якорное время. Без неё я уплыву. Без меня она потонет. — Красивая сказка для двоих. — Это не сказка. Это договор. Лёд садится. В тусклом свете его торс кажется картой страданий — старые шрамы, свежие порезы, синяки, которые он сам себе ставит, проверяя, не остановилось ли его внутреннее время. Я смотрю на его тело и понимаю, что хочу его. Всё равно как. Несмотря на всё безумие. — Покажи, — говорю я. — Что? — Как ты считаешь время. Он долго смотрит на меня. Я вижу, как работает его больной, изломанный механизм сознания — просчитывает, взвешивает, оценивает. Потом Лёд протягивает мне руку. — Ты сделаешь это. — Я? — Ты не чувствуешь боли. Ты не будешь дрожать. Сделай надрез. Глубокий. Я скажу, когда остановиться. В его руке появляется нож. Я беру его. Лезвие холодное, но я этого не чувствую. Я смотрю на бледное предплечье Льда, на дорожки старых шрамов, пересекающихся, как реки на высохшей карте. — Т-ты уверен? — Просто режь, книжный червь. Я делаю надрез. Кровь выступает мгновенно, яркая, почти чёрная в этом свете. Лёд смотрит на неё, затаив дыхание. Его зрачки расширяются. Он… наслаждается? Или это похоже на наркотик? — Считай, — шепчет он. — Считай секунды. — Одна. Две. Три… Кровь течёт по его руке, капает на пол. Лёд не сводит с неё глаз. Его лицо искажается гримасой — боль, экстаз, ужас. Всё вместе. — Пять. Шесть. Семь… — Остановись, — выдыхает он. — Свёртываемость упала. Время замедлилось. Я убираю нож. Кровь продолжает сочиться, но медленнее. Лёд прижимает рану к губам, слизывая её. Его язык, красный, пугающе живой, скользит по собственной крови. — Иди сюда, — командует он. На этот раз я не сопротивляюсь. Он притягивает меня к себе, и мы падаем вместе на грязные тряпки, сплетаясь в клубок изодранной одежды и обнажённой кожи. Его руки на мне везде сразу — грубо, жадно, будто он боится, что я исчезну, как исчезает его чувство времени. Я позволяю ему всё. Потому что это единственный способ почувствовать себя живым в мире мёртвых звёзд. Когда всё заканчивается, он отворачивается к стене. — Не думай, что это что-то значит, — бросает он в темноту. — Я и не д-думаю. — Просто время. Мера. И ты — просто очередная мера. — Я з-знаю. Я не знаю, кому из нас больше нужна эта ложь. Где-то в углу шевелится Заноза. Я вижу, как открываются её глаза — она не спала. Смотрела. Слушала. И в её взгляде нет ревности. Есть только усталость и понимание. «Я знаю, что он делает», — говорят её глаза. «Он собирает осколки. Чтобы склеить из нас чашу для своего безумия». Я закрываю глаза. За окном воет ветер. Поезд стоит. Время идёт. И все мы — лишь его мера. Конец