Там, где боль уходит в движение

Где-то через неделю после их знакомства Пётр начал замечать странности. Сначала ему казалось, что дети просто болтают. Потом он обратил внимание, что медсёстры слишком многозначительно переглядываются, когда они с Владом оказываются в одной комнате. Но когда десятилетний Дима, глядя прямо в глаза, спросил: «Доктор Пётр, а Влад вам нравится?» — он понял: всё зашло слишком далеко. — Что значит «нравится»? — переспросил Пётр, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ну, вы улыбаетесь, когда Влад приходит. А он краснеет, когда вы на него смотрите, — перечислил Дима по пунктам. — И кофе вам носит каждый день, а другим нет. Он выдержал паузу. Пётр не нашёлся, что ответить. — А Кира говорит, так только влюблённые делают. Пётр медленно повернул голову в сторону палаты, где лежала Кира. Та сделала вид, что очень занята айпадом. — Кира, — позвал Пётр. — Доктор Гуменник, у меня температура, — не поднимая глаз, ответила Кира. — Я могу нести любую чушь. — Ты несёшь её вполне осознанно, — заметил Пётр. Кира наконец подняла голову и улыбнулась — нагло, но без злобы. — А вы покраснели, Пётр Олегович. — У меня давление поднялось, — ответил он и вышел из палаты. Но в коридоре всё-таки прикоснулся пальцами к щеке. Горячо. — Боже, — прошептал он. — Бога оставь в покое, он тут ни при чём, — раздался спокойный голос за спиной. Пётр обернулся. В коридоре, прислонившись к стене и сложа руки на груди, стоял Женя. Он смотрел с лёгкой усмешкой. — Ты чего подкрадываешься? — буркнул Петя. — Я не подкрадываюсь, ты просто слишком громко краснеешь. Женя отлепился от стены и подошёл ближе. — Кира уже ко мне приходила, — сказал он вполголоса. — С предложением. — С каким? — Организовать вам с Владом «случайное» застревание в лифте. Говорит, там тесно — вы точно сблизитесь. Пётр закрыл лицо рукой. — И что ты ответил? — Сказал, что подумаю, — Женя пожал плечами. — Она была убедительна. И вообще, я за любовь. — Ты за то, чтобы надо мной издеваться, — проворчал Пётр. — Это не исключает друг друга, — серьёзно ответил Женя. И, хлопнув друга по плечу, добавил уже теплее: — Ладно, не переживай. Детям просто нужно отвлечься от всего этого. А сводить взрослых — это весело. Пусть шипперят. Вредно? Нет. Полезно? Возможно. Он ушёл, а Пётр остался стоять посреди коридора, чувствуя, что его только что разоблачили, но без единого доказательства. В тот же день, ближе к вечеру, Влад зашёл в ординаторскую без стука. Это уже стало привычкой — он влетал с пакетом фруктов или просто с новостью, и медсёстры перестали его останавливать. Пётр делал вид, что его это раздражает. Но кофе на столе всё ещё появлялся по утрам, и Влад знал, что Пётр его пьёт, потому что чашка всегда была вымыта и стояла вверх дном на сушилке. — Петь, — сказал Влад, плюхаясь на стул. — Твои дети меня убивают. — Мои дети лежат в палатах и лечатся, — не поднимая головы от бумаг, ответил Пётр. — А ты, наверное, имеешь в виду маленьких террористов, которые оккупировали холл. — Они не террористы. Они шипперы. — Влад закатил глаза. — Кира сказала мне сегодня: «Влад, у вас с Петром Олеговичем одинаковые вибрации». Что это вообще значит? Какие вибрации? Я не колонка. Пётр отложил ручку. — Кира сказала Диме, что я в тебя влюблён. Влад поперхнулся воздухом. — И что ты ответил? — Сказал, что у меня давление поднялось и ушел. — Господи, — Влад закрыл лицо руками. Потом отнял ладони — щёки розовые, уши горят. — Они нас женят, Петь. Я тебе говорю, у них уже и план свадьбы есть. — Дима сказал, что будет ответственным за кольца. — За какие кольца? — Пётр приподнял бровь. — За свадебные, — вздохнул Влад. — У него операция была на ноге, он долго ходить не может. Но на коляске, говорит, подъеду красиво, а кольца можно на подушку положить. Пётр представил эту картину и не сдержал усмешки. — А Василиса сказала, что будет разбрасывать лепестки, — продолжил Влад, воодушевляясь. — Но она хочет не обычные, а из блестящей бумаги, потому что так красивее. — Вы уже и состав свадебной процессии обсудили? — Пётр приподнял бровь. — Это не я! — возмутился Влад. — Они сами! Я просто сидел и слушал, потому что у них был такой серьёзный вид, что я не мог их перебить. И мне велели молчать, потому что я жених. А женихам полагается только кивать и платить. Пётр не выдержал и рассмеялся. Коротко, хрипловато, но по-настоящему. Влад замер, глядя на него. — Что? — спросил Пётр. — Ты редко смеёшься, — тихо сказал Влад. — Тебе идёт. Пётр сразу посерьёзнел, слишком быстро. Влад заметил это и виновато улыбнулся. — Ладно, молчу, молчу. — Он встал со стула. — Пойду развлекать наших маленьких шипперов. Ты сегодня ужинал? — Ещё нет. — Да что ж ты за человек такой, — покачал головой Влад. — Сиди, сейчас принесу. А то рухнешь где-нибудь в коридоре — мне потом тебя собирать. Влад вышел, а Пётр остался сидеть с ручкой в руке. Улыбка ещё не сошла с лица — застыла где-то в уголках губ, тёплая, непривычная. Он поймал себя на мысли, что ждёт, когда Влад вернётся с едой. И что ему нравится, когда его называют «Петь». Никто его так не называл. Только мама, и то в детстве. Он вздохнул и вернулся к бумагам. Но через минуту снова отвлёкся — на этот раз на звук из коридора. Влад что-то напевал, проходя мимо, и дети в палатах отзывались — смехом и криками «Влад, зайди к нам!». Пётр поймал себя на мысли, что уже различает его шаги. И что это почему-то ему нравится. А потом одёрнул себя: «Хватит. Ты врач. Он волонтёр. У вас разные задачи». Но вечером, когда Влад действительно принёс ужин — два контейнера с пастой, потому что «готовить я не умею, но в столовой договорился» — Пётр не отказался. Они ели молча. Сидели друг напротив друга в пустой ординаторской, пока за окном темнело. Где-то в палате заплакал ребёнок, и Влад вздрогнул, но Пётр положил руку ему на запястье — легко, на секунду. — Это не твоя смена, — сказал он. — Медсёстры справятся. Влад выдохнул. — Я знаю. Просто… пытаюсь привыкнуть. — К чему? — К тому, что нельзя спасти всех. Пётр убрал руку и покачал головой. — К этому нельзя привыкнуть. Я два года пытаюсь — и до сих пор каждый раз как первый. Влад посмотрел на него долгим взглядом — в котором снова проступила та самая вселенская грусть, которую Пётр видел в ночь с Василисой. — А если научишься? Жить с этим? — спросил Влад. — Это хорошо или плохо? Пётр задумался. — Не знаю. — Он помолчал. — Наверное, если научусь — значит, смирился. А смириться — это как перестать бороться, а я пока ещё не готов. Влад кивнул. Доел пасту и собрал контейнеры. Уже в дверях обернулся: — Петь? — М? — Спасибо, что не выгоняешь. — Ты пока мне не надоел. И кофе приносишь вкусный. Влад рассмеялся — тихо, чтобы не разбудить отделение — и ушёл. А Пётр отложил ручку и посмотрел на закрытую дверь. — Когда я успел запомнить, как он смеётся? — спросил он вслух, сам не понимая, зачем говорит это в пустоту. — Когда я успел начать ждать этого смеха? — О, — раздалось с порога, — у нас сегодня сеанс саморефлексии. Без меня не начинайте! Петя вздрогнул. В дверях стоял Женя с кружкой в руке — видимо, шёл за кофе и задержался в коридоре. — Ты подслушивал? — Я проходил мимо, — спокойно ответил Женя. — И ничего не слышал, кроме тебя, который разговаривает сам с собой. Это, кстати, тревожный симптом. Он зашёл, налил себе кофе, сел напротив. — Он тебе нравится, — сказал Женя без вопроса. Просто констатировал факт. — Это не важно. Он волонтёр, а я врач. — Пётр Олегович, я тебя столько лет знаю. Ты умный специалист, но в личном — дуб-дубом. Тебе нравится парень и это не конец света. И даже не мешает тебе оставаться врачом. Петя промолчал. — Ладно, — Женя поднялся. — Думай. Но, между прочим, Кира уже разрабатывает операцию «Случайный поцелуй в кладовке». Я бы на твоём месте не тянул. Он вышел, прикрыв за собой дверь. А Пётр остался сидеть, глядя на остывший кофе. Ответа на свой вопрос он так и не нашёл. И почему-то это было страшнее, чем любой рецидив. Потому что рецидивы он лечить умел. А с этим — не знал, что делать.