Несколько дней из жизни кадета Яна Дитриха

Шло время. Тянулись учебные часы, подчас беспросветно скучные, полные постылого бубнежа о том, что надлежало знать кадету по возрасту и долгу: от гигантьих повадок до арифметики, от скромного землеописания соседнего леса до угла наклона настенной пушки. В шуршании обветшалых книг, переходящих от набора к набору, — девяносто первому от девяностого, и далее вспять по ступенькам столетия — отступало поневоле невежество юности. В бессмертных ребячьих перешептываниях и сдавленных смешках раскрывались дюжины дверей к новым незнаниям, за каждой — еще по сотне. Замысловатый и неведомый мир лежал в этом лабиринте и приводил Яна в ужас. Он уж точно не напугал бы почемучку Ханджи, но Яну учиться было тяжело. Да и с приводом управляться ничуть не проще. Тренировки в воздухе пролетали все же побыстрее уроков: они свистели в ушах и пьянили радостью, когда успешный зачет разжигал веру в свои силы. А то и били под дых, взбалтывая в потрохах ужас, если замешкавшийся кадет выпадал из потока воздуха и повисал, жалкий, безопорный, на волоске от гибели. Человеческое тело не предназначалось для полетов и всегда готово было об этом напомнить. Только успевай собраться, если не хочешь закончить лепешкой на земле. Шло время, хладнокровно прибирая нерасторопных. Шло невыносимо медленно и умеренно быстро. Выходные вот мчались, заполненные от пробуждения до отбоя. Днем — фантазиями и играми, на которые богата была голова Ханджи; вечером, когда маленькая фантазерка уезжала домой, — душевными, почти интимными разговорами под глотающим солнце небом. Провожая очередной день в этот оглушительно багряный простор, Ян сам как будто приподнимался над землями корпуса. Оттуда их смешные беседы не были слышны и едва ли что-то значили, но Ян, хоть и не мог объяснить это словами, чувствовал, что в его жизни эти минуты, может быть, самые важные. Может быть, первые важные вообще. То, что когда-то казалось чудом мальчишке без крова и будущего, прочно врастало в него, становилось обыденным, и эта привычка приводила в порядок что-то давно в нем надломившееся. Теперь все чаще ему хотелось смеяться и дурачиться. Все чаще он это себе позволял, ни на кого не оглядываясь. Кто дольше всех провисит на ветке? Митаби. Кто дольше всех пробалансирует на перекладине узкого заборчика? Рико. Кто первый заберется на коромысло тренажера маневрирования, когда офицеры не смотрят? Никто пока: карабкаться с приводом неудобно, а падать без него — высоко. Неудача грозила превратить если не в блин, то в калеку, но Ян все равно примерялся, как и все остальные. И, наконец, кто запретит мальчишке-подростку водиться с девчонкой младше себя почти вполовину и играть с ней во всякие глупости — например, в экспедицию за стены? В этой игре Яну чаще доставалась роль гиганта. Когда ради справедливости Ханджи уступала ему воображаемый плащ достойнейшего разведчика, вид у нее был такой кислый, что Яну хотелось расхохотаться, и никакой справедливости уже было не нужно. Мелкорослый достойнейший разведчик вооружался прутом вместо меча и метил в шею. Было весело. Мысль о том, что это отчасти кощунство, не задерживалась в голове дольше секунды, а Ханджи вообще вряд ли знала, что это такое. Ловкий и быстрый, Ян способен был даже умотать девчонку: он легко уворачивался, дразнил ее и смеялся над свирепой рукой, несущей погибель всем тощим гигантам на земле учебного корпуса. Иногда эта рука все же попадала в цель. Боль оглушала, и в игру понарошку будто врывалась смерть настоящая. Там, где она мазала своими длинными пальцами дерзкого мальчика — по шее ли, уху или щеке — расцветала красная жгучая полоска. А он смеялся. Чем больнее было, тем сильнее смеялся. Он чувствовал: смерть — хоть понарошку, хоть нет — того не любит. Вот так и шло время. Ханджи выжимала из своей доли каждую секунду. Иногда Ян глаз не успевал раскрыть, а она уже висела на их с Митаби кровати, зацепившись за торец. — Брысь, — говорил Ян, не дожидаясь, когда Ханджи получит подзатыльник от кого-нибудь из едва одетых парней. — Подожди меня в столовой. Покоя она не знала. Постоянно что-то придумывала, за что он сам бы не взялся, — вроде и не по возрасту, и неинтересно одному, а вместе ничего, даже забавно. Вот уже месяц они рисовали карту корпуса, отсчитывая расстояние в шагах. В ее шагах было больше, в его — солиднее. Ян и не подозревал, что так увлечется. Он как-то вдруг это понял, когда они жарко спорили, кто ошибся в записях. Да и пока мерили, не скучали: то жучиное гнездо нашли, кишащее тварями, то беличье — гайно, сказала Ханджи, а он уже и бросил удивляться, откуда она все знает. То еще какое-то непонятное, на варежку похожее. Мир даже совсем рядом с Яном сыпал загадками, а Ханджи их было мало. Ее манили и земли за пределами стен, и внутренние города, и то и дело Ян слышал, какие чудеса видят разведчики и какие диковинные развлечения спрятаны за стеной Шиной и ее крепостными округами. О столице Ханджи говорила пренебрежительно — подумаешь, в золотых одеждах там ходят, на каруселях катаются, мороженое едят. Но сколько там было и по-настоящему интересного! В Митре вот парк с животными, где эту варежку мигом опознали бы. А библиотека при университете? Ханджи видела ее только на картинках, но рассказывала так, будто сама там побывала по меньшей мере раз пять. А в горах за внутренним кольцом умельцы выстроили подъемник, и на все это великолепие можно было посмотреть сверху. Со стены Марии вид был, конечно, лучше, утверждала Ханджи, но все равно интересно. Ян слушал и соглашался: конечно, интересно. Даром что старше он был чуть ли не в два раза, он и от каруселей бы так легко не отказывался. Митаби и Рико тоже, бывало, присоединялись к их прогулкам, и тогда Ян чувствовал странное неудобство. Его как будто стесняли с обеих сторон, и ни одной из них он не мог угодить. Он был точно одеяло, которое все хотели перетянуть на себя, и если Митаби и Рико еще могли отвлечься друг на друга, то Ханджи превращалась в неуправляемый комок досады, от которого Яну доставалось больше всех. Случалось, он ужасно жалел маленькую девчонку, не знавшую, какие эмоции одолевают ее. Тогда он убегал от своих взрослых друзей, чтобы дать Ханджи то, чего она хочет, — его всецелого внимания. Но иногда он и сам не разбирал, что чувствует. Не понимал, почему так хочется прикрикнуть на нее, когда на общие дела у них всего несколько часов в единственный выходной в неделю. И было-то их — по пальцам рук пересчитать можно. А оглянешься назад, и оказывается, времени с их встречи не так уж мало прошло. Вот и осень почти наступила. Все ждали осень. Ханджи ждала из-за дня рождения: он приближал ее к мечте о собственной форменной куртке, хотя бы курсантской для начала. Кадеты ждали, потому что осенью поля трудолюбивых землепашцев наконец ломились от урожаев, и даже их небогатая кухня становилась сытнее. Ян подозревал, что сытнее им стало не в последнюю очередь благодаря господину Зое. Ян приглядывался к нему и много нового узнавал — и о нем самом, и о том, что кругом делается. Не всегда этот человек был весел. Заставал его Ян и подавленным, и спорящим, разгоряченным; а был он весьма велик ростом и широк в плечах, и если уж что-то в руках держал, половник или, чего доброго, нож, так всем сразу хотелось стать меньше и незаметнее с ним рядом, если тот был не в настроении. Ян часто подмечал их сходство с Ханджи. Хотя, казалось бы, здоровяк повар и пигалица девчонка: не знал бы, ни за что не угадал, что родственники. Но если что-то интересно было ему, глаза блестели у него так же жарко и любопытно, как у дочери. Бороду он носил растрепанно, буйно и клокасто. А когда сердился, запускал руки в волосы, и тогда топорщились они так же густо и каштаново, как у Ханджи. А однажды Яну случилось увидеть, как он сердится. Не для его ушей разговор был — но после этого разговора мальчик подумал, как повезло всей их оголодавшей братии с господином Зое. — …Да только не дело это, детей объедать! — услышал Ян знакомый голос, а потом в крупной фигуре признал отца Ханджи, а рядом знакомую спину инструктора. — Вот докопался на беду. И как молчать? Чего, думаю, у них мяса в супе на грош? А порции в два раза меньше, чем должно? Кажется, может? Да если бы! Уж лучше вылечу отсюда — не привыкать! Ян замер. Если бы с господином Зое распрощались прямо сейчас, это не напугало бы его сильнее, чем сухое и холодное «выясним». Каждое утро Ян заглядывал на кухню, боясь не застать отца Ханджи, и выдыхал, только когда видел его на своем месте. Если тот и был встревожен, то виду не подавал. Но Ян все равно думал, как бы подойти к повару и сказать ему что-то такое, чтобы тот понял, что Ян все слышал и благодарен за одно это желание помочь: какие-то правильные слова, которые один взрослый сказал бы другому. Но, кажется, он был еще недостаточно взрослый. А может, недостаточно смелый. И вдруг их порции стали чуть больше, на кухне появилось еще несколько новых лиц, а некоторых Ян, наоборот, недосчитался — и отца Ханджи среди этих исчезнувших не было. Никогда до сих пор Яну не случалось видеть, как правда побеждала бы без кулаков. Это было что-то новое и удивительное.   Ханджи тоже беспокоили их пустые животы. Иногда она вспоминала об этом и прикладывала энергию в благородное русло: раз она приехала с мешком мелких, отвратительно кислых и твердых груш — явно диких, никому не нужных, да еще и неспелых. Правда, они все равно их съели. Митаби, добрая душа, кончив давиться, даже сказал ей спасибо. После этого она всерьез донимала Яна предложением засеять полигон — но тут уж все посмеялись, вспомнив, что в кадетку бегут спастись от грядок, а не пахать их. Ханджи надулась, но ненадолго. Потом случился день раков. Тогда Митаби и Рико звали его в город, на заезжую ярмарку, а Ханджи приехала с большой сеткой-раколовкой. Едва Ян ее увидел, надежды сманить Ханджи с просторов кадетского корпуса в город сильно поубавилось. Митаби и Рико, хохоча, пожелали им гигантской рыбы в сети и пошли составлять маршрут. Они обещали подождать часок, но им было так весело, что Яну каждой минуты, что они там развлекались без него, было жаль. Если б мог, он раздвоился бы, чтобы быть и с ними, и с Ханджи; но он так не умел, а ярмарка так и стояла перед глазами. Неудивительно, что ноги просто не несли его на реку. Не заладилось у них сразу. Если бы там и жили раки, их давно уже всех переловили и сожрали, Ян был уверен. Если бы и водились, вряд ли наползали бы в ловушку за пять минут — а ровно на столько хватало терпения Ханджи. — Шевельнулось! — вопила она и тянула сетку вверх. И чуть не захлебнулась, когда та угодила в зацеп. Ян потянулся было скинуть штаны, но испугался, что Ханджи конец придет, пока он будет о пустяках думать. — Да все под контролем, — уверяла она, отплевываясь от воды, пока Ян выталкивал ее на берег. — Все нормально. Нормально. Ян предвкушал, как пойдет в город в мокрых портках, раки в реке еще не родились, в сетке было пусто. Ханджи злилась — она уже обещала ребятам, что наловит сотню, чтобы те не ржали понапрасну. Ян тоже злился. — Ханджи, пошли отсюда, — взмолился он, когда она вернулась в воду и сосредоточенно уставилась вглубь. Еще пять потраченных минут без ребят и всякого смысла. Ян уже не мог терпеть. — Раки вкусные. — Пойдем с нами в город. Чем скорее выйдем, тем скорее… — Никуда я не пойду, мы же только начали! Ничего интересного на той ярмарке нет, я там уже была. — Вот именно, что была! Ты-то бегаешь куда хочешь и когда хочешь! — Ну и иди, раз так торопишься, — буркнула Ханджи и добавила себе под нос: — Раз они тебе так... Конец фразы он не расслышал. — А если ты потонешь тут? Ханджи посмотрела на него сердито и как-то тревожно. Вопрос вырвался сам собой и предполагал, что он действительно уйдет один: это было что-то новое для обоих. — Я плавать умею. — Да уж, видел. Кто воды наглотался только что? — Умею! Я тебя не просила за мной лезть! — И сюда идти, может, тоже не просила?.. — Это просто свинство! Я вообще-то не для себя! — А для кого? Это тебе интересно тут бултыхаться, мне нет! Да не водится тут ничего, кроме лягушек и комаров. И кто так ловит? Только время теряем. — Ну и иди тогда, раз теряешь! — Ханджи, вытащив сеть в очередной раз, плюхнула ее о воду. Брызги залили ей лицо, а Яну — грудь. Правда, это не имело никакого значения, стать мокрее было уже невозможно. — Никуда я не пойду, пока ты не вылезешь. Не могу же я тебя тут оставить. — Ну и пожалуйста! — буркнула Ханджи и побежала из воды. Бежать из воды было тяжело: она, плотная и тяжелая, тянула пленника за ноги тем сильнее, чем быстрее он рвался на сушу. Не удержав равновесия, девочка шмякнулась носом о берег, свирепо и стремительно. К сожалению, это было еще и очень смешно. Ян был уже ученый и не пикнул, но Ханджи оглянулась через плечо и увидела, как он изо всех сил сдерживается. Она была с головы до ног мокрая и несчастная: Яну тут же стало стыдно, и он протянул руку, чтобы помочь ей подняться, но она оттолкнула его. — Отстань! — Ханджи… — Уходи! Иди к этим своим! И так она это сказала, что Ян твердо решил, что не пойдет. «Простите меня, ребята», — подумал он. — Ну ладно, ладно! Никуда я не пойду. Но это глупо, если бы тут были раки, я бы знал! И еще ты слишком быстро тянешь сетку, здесь важно терпение, а у тебя… «А у тебя его столько же, сколько у нас улова», — подумал Ян и осекся. Но Ханджи и так все поняла. Встала и, не отряхиваясь, зашлепала по траве, оставляя за собой мокрый след. Она быстро шла, почти бегом. Ян толкнул ловушку к берегу, наспех подобрал две пары обуви, завернув их в штанишки Ханджи, и заторопился за ней. — Чего ты за мной ходишь? — зло обернулась девочка спустя несколько минут его молчаливого преследования. — Пойдем на солнышко, хоть немного просушимся, — предложил Ян и сам удивился, как робко у него это получилось, как тяжело поворачивается язык. — А потом я в библиотеку схожу, возьму книжку какую-нибудь. Почитаем… — Не надо мне так! «Ладно, ладно!» Отстань от меня! Отстань, а то я в тебя чем-нибудь брошу! Ян не сомневался, что это она могла бы. Ханджи даже дернулась вперед — но не бросить, руки у нее были пусты — а отобрать у него сверток с одеждой. Ян вцепился в него инстинктивно, и завязалась борьба. Это была борьба без смысла и слов: чем сильнее Ханджи тянула и брыкалась, тем сильнее Ян противился. Девчонка, в два раза меньше его, напирала так, что он против воли заупрямился и стал задирать сверток вверх. Он и не думал ее дразнить, но руки у него были длинные, и потасовка сама собой превратилась в насмешку, когда Ханджи подпрыгнула сначала раз, потом другой; в один из этих прыжков она случайно тюкнула пяткой ему по ноге, но третьего не было, и, посмотрев в рассерженное лицо, Ян подумал, что тупого упрямства и гордости в Ханджи поровну. Мальчик пожалел всех ее будущих врагов. Вот только будущие враги были далеко. Сейчас негодование Ханджи все доставалось ему, и было это совсем не приятно. Ян не понимал, чего чувствует больше — жалости к ней, стыда за себя или досады вообще. — Слушай, мне, наверное, тоже обидно! Почему у меня не может быть планов? Почему мы должны делать только то, что ты хочешь делать? И мне больно вообще-то, ты мне ногу отдавила! Постоянно говоришь, что не ребенок, но ведешь себя сейчас именно так! Ханджи сверкнула глазами. На мгновение Яну показалось, что она сейчас заплачет. Но нет. Показалось. — Что же ты все еще тут, а не со своими взрослыми друзьями, — сказала она, стараясь звучать холодно и зловеще. Она явно верила, что так кажется старше, и хотя получалось у нее плохо, Ян понял, что прощения ему выпрашивать придется до вечера, и не обязательно успешно. Когда он так хотел в город. Сомнительное было удовольствие — каяться ни за что и получать при этом увечья. А Ханджи — ну справлялась же она без него раньше, бродила тут сама по себе. Да вот прямо тут, на этой речке и копошилась, не зная никакого кадета Дитриха. И не нянька он, в конце концов! — Ну знаешь, — буркнул Ян. Бросил девчонкины башмаки и штаны в траву и захромал в сторону корпуса. Он все-таки веселился в тот день. Шутил и смеялся — сначала через силу, чтобы не портить настроение друзьям, но шумный суетливый Трост одурманил мальчика, не бывавшего там с самого начала учебного года. В какой-то момент Ян и забыл о Ханджи. Вспомнил, только когда они засобирались в обратный путь, и на душе стало гадко. Он уже не застал ее в корпусе, и следующая неделя показалась ему невыносимо длинной. Уроки, тренировки, побудки и отбои, дела командирские — все слилось в какую-то невнятную массу, и даже Рико с Митаби не могли спасти Яна от собственной совести. «Этих своих» он любил, но и девчонку полюбил тоже. Он не знал, как между ними выбирать. Всю неделю Ян думал, как глупо все устроено. Их трое, а он один. Они все славные, но вместе — это не то, потому что Ханджи делить его ни с кем не желала, а для них она была и не друг вовсе, а так, забавный предмет. Просто дочка повара, которую девать некуда, а раз так, то пусть. Но для Яна все было иначе. Он сам не понял, как так вышло, с чего и почему так быстро. И ни обижать ее не хотелось, ни плясать перед ней, пока она фокусничает. Всю неделю он думал, что извиняться не будет — не за что. Предлагал он ей, в конце концов, пойти с ними. В ответ она накричала на него и угрожала чем-нибудь огреть. И ничего бы ей не помешало, разозлись она еще хоть на капельку больше. Что за дружба такая? Все равно что с гигантом нежничать. Всю неделю он думал, что извиниться все-таки надо. Что он бросил ее — да не просто так, а с этой сеткой дурацкой, в которую она хотела наловить угощения для него. А потом выходной настал все же. И оказалось, что прощения просить не у кого. Ханджи не приехала. — Эй, командир отряда, — услышал Ян за обедом. — Где невеста твоя, соплячка грушевая? Что-то не видать сегодня. Не всем их дружба нравилась. Не всем он нравился и сам по себе. Ян к этому был привычен — не пятак он был золотой, чтобы для всех быть пригожим. Но с тех пор как его командиром назвали, он особенно остро это чувствовал. Получалось, можно невзлюбить не просто Дитриха, а командира Дитриха. Не за то, какой есть, а за то, кем назначен. К тому, что жизнь усложнится из-за непрошеной чести, Ян был не готов. Не хотелось ему ни доказывать ничего, ни запоминать, кто на него косо смотрит. Ян отмахивался, но картинка все равно сама складывалась — от глупых тычков до лягушачьей тушки в кровати. Будто на две части их отряд разделился. С самого начала кто-то кому-то нравился, кто-то нет. Некоторые были знакомы еще с гражданских дней. Наивно было ждать, что девяносто первый набор будет крепок и дружен, как Стена; но его назначение словно черту провело. По одну ее сторону ребята как будто ничего не имели против: ну командир и командир, эка невидаль, такой же пацан. Кровать может напомнить заправить — да ведь ее все равно в порядке надо держать. Но по другую сторону творилось что-то странное. Порой Яну казалось, его намеренно провоцируют. Одна из кроватей заправлялась реже остальных. Один из взглядов жег его горячее других. Один голос был громче и насмешливее прочих. У его обладателя были свои союзники — те, что открыто не признавались в неприязни к командиру Дитриху, но и сильно ее не прятали. Их было немного, но Ян вспоминал лягушачий трупик, и мороз пробегал по коже. Потому он и отсылал Ханджи вон из казармы под жалостливое нытье, на всякий случай; чем меньше она там терлась, тем безопаснее было для нее.  Как же оно его утомило, командирство это бесполезное. Все смотрели на него в ожидании. Митаби хмурился так, будто руки у него чесались. Но и он ждал. Все даже ложки отложили. Мальчишки. Девчонки. Те, кто с ним, и те, кому он поперек горла по какой-то причине. Мало ли по какой? Слишком тощий: это от недоедания вечного с детства. Выскочка, любимчик инструктора: это неправда, но кому докажешь. Патлатый, что мамина принцесса — только не принцесса и уж точно не мамина, а просто нравились ему длинные волосы, да и все. А еще — один из младших. Ян ставил на это. Охота ли подчиняться лягушонку? — У соплячек ума побольше бывает, чем у некоторых шестнадцатилетних, — рыкнул он. И уткнулся в тарелку, ни на кого не желая смотреть.   С тяжелым сердцем он отыскал господина Зое после обеда. Всю неделю Ян избегал доброго повара, и теперь стоял перед ним пристыженный и поникший. А отец Ханджи улыбнулся ему как обычно. Он будто бы всегда знал, что у него за спиной происходит. И сказал просто: — Ну, чего она учудила?.. — Почему не я? — удивился Ян. Господин Зое усмехнулся. — Тогда она бы дома не осталась. Ей эти поездки… — он покачал головой: этак снисходительно, но нежно. — Да вижу, что мучается. Мучается, но молчит. Спрашиваю, а она ни слова не говорит. А что ж я, не знаю ее? Значит, сама дел наворотила. Ты, надо думать, тоже мне ничего не расскажешь? Ян замялся. — Не знаю. Оба хороши, наверное. — Так и бывает. Ян вздохнул. — Я вашу сетку спрятал, если что. — Сетку?.. — Раколовку. — А, — мужчина улыбнулся. — И что, водится тут чего? — Лягушки только. Господин Зое сделал выразительное лицо — мол, неплохо. — Вкусная вещь вообще-то, — кивнул он. Ян робко улыбнулся. С тех пор как их паек потучнел, кадеты перестали голодно смотреть на все, что имело хоть сколько-нибудь мяса на боках и могло быть проглочено. — Жалко, — сказал он. — Жалко, — подтвердил господин Зое. И добавил: — Ты не переживай, Ян. Знаешь, она ведь очень хотела поехать. Собиралась. Передумывала. Потом опять собиралась. Просто через силу одного меня отпустила. И ведь… ни слова не вытащишь! Я… передам ей, что ты приходил. До следующей недели она не выдержит, точно приедет. Яну стало легче после этих слов. Правда, он все еще не знал, как начнет разговор на следующей неделе.   А на следующей неделе Ханджи прибежала к нему с большим мешком. «Груши», — испугался Ян. Но в мешке были не груши, а насушенные за полмесяца сухари.