AFTERTASTE

Тяжёлые басы давят на голову. Резонируют в ушных перепонках и молотками отбивают рваный электронный бит по спутанным лабиринтам височной кости, что едва ли не крошится изнутри, когда диджей начинает вовсю миксовать новый сет, ловко крутя под пальцами чёрный матовый пульт. Огни стробоскопов ночного клуба эпилептическими вспышками бьют в глаза и неоном засвечивают танцующих посреди душного и тесного танцпола набуханных в хлам людей в ярких, блестящих нарядах. Хотя, лучше будет сказать, неловко дрыгающихся из стороны в сторону, потому что пол под ними противно липнет к ногам из-за разливающихся на него коктейлей, и без того сковывая их поплывшие от бурлящего в крови градуса движения. Чонгуку от всего этого становится тошно. Альфа сидит в самом углу клуба за барной стойкой с одним-единственным за вечер стаканом виски, остро желая наконец-то срастись с той стеной, на которую он в данный момент опирается плечом, чтобы только перестать быть частью этой эксцентричной вакханалии, что происходит на его глазах. Что он, блять, вообще здесь забыл? И когда он уже сможет пойти к себе домой? Лучшего друга, Хосока, который пригласил его сегодня потусить в клуб в честь своего дня рождения и из-за которого Чонгук до сих пор не может с чистой совестью отсюда свалить, он не наблюдает уже по меньшей мере минут сорок. Тот, кажется, затерялся среди шумной компании из привлекательных омежек, что утащили его на танцпол сразу же, как только он дружелюбно согласился угостить их бутылкой Мартини из бара. Обольститель хренов. Чонгук, однако, танцевать наотрез отказался, ссылаясь на свой фирменный стиль "бревна" и ярое нежелание отбить себе почки в отчаянных попытках протиснуться сквозь эту бешеную толпу. Теперь вот сидит, одинокий и брошенный на растерзание одиноким омегам у барной стойки, и пытается лишний раз не отсвечивать дабы ненароком не нажить себе проблем на голову. Или, всё-таки, на жопу. Чон ещё не решил до конца, что из этого его пугает больше. Парень уныло допивает разбавленный льдом виски в тяжёлом гранённом стакане и жестом просит бармена повторить. Если к концу второго стакана Хосок не объявится, то он просто свалит отсюда к чертовой матери, бесстыдно бросив лучшего друга разгребать это дерьмо самостоятельно. Чон и так пробыл здесь дольше, чем рассчитывал с самого начала. Может быть, Чонгук ещё то унылое чмо по характеру, зато друг он хороший, раз до сих пор терпит происходящий вокруг него несусветный пиздец, что при первой же возможности выльется в неприятности, которые ему, в виду невменяемого состояния Хосока, придётся решать самому. Но неприятности, однако, находят Чонгука раньше, чем на горизонте появляется Хосок, когда один блондин в блядских кожаных штанах и полупрозрачной белой рубашке заваливается — именно, заваливается, а не залезает, — на стул возле него, хищно при этом улыбаясь. — Здесь же не занято? — кричит он Чонгуку на ухо, словно и вовсе пытается перекричать громкие басы на фоне. Чонгук злобно смотрит на омегу — и одними пальцами отодвигает его от себя. Конечно, блять, занято. Не видно, что-ли? На самом деле, нет. Нихуя. Для этого нужно было оцепить соседнее место и поставить вокруг себя парочку жёлтых сигнальных ограждений. Ну, или как минимум, попросить у бармена золотистую табличку "RESERVED", защищаясь ею от всяких блондинов, что в данный момент вторгаются в его личное пространство. Правда, нужно признать, до жути сексуальных блондинов, чьи пухлые, блестящие от блеска губы сразу же расплываются в улыбке, когда Чонгук вдруг предлагает ему выпивку. — Хочешь что-нибудь выпить? — уж лучше Чон его споит, а потом незаметно свалит в закат, чем будет придумывать тысяча и одну причину, почему его лучше не беспокоить. Или тот вообще подумает, что альфа специально хочет его напоить, чтобы воспользоваться его состоянием, и сам незамедлительно смоется с глаз долой туда, откуда он и пришёл. — Хочу. Текилу, — говорит омега без смущения, на что Чонгук снова жестом подзывает бармена к себе — и делает очередной заказ. Четыре шота текилы и маленькая тарелочка с лаймом и солью. Этого точно должно хватить, чтобы блондина окончательно развезло от алкоголя и он забыл, какая у него вообще была первоначальная цель касательно Чона. — Спасибо. Меня, кстати, Чимин зовут, — представляется миловидный омега и загребает пальцами щепотку соли, щедро посыпая ею тыльную сторону ладони, куда следом вкладывает лайм. — За знакомство, сладкий, — блондин слизывает соль с ладони и залпом опрокидывает в себя первый шот текилы, слегка морщась от её насыщенного вкуса, и кусает дольку лайма, чтобы немного заглушить привкус агавы, что терпко оседает на языке после выпитого. Сладкий. Да кто бы говорил. Может быть, Чонгук и пахнет шоколадом, но запах этот горький, терпкий, сложный. Он свойственен альфе. Омега же напротив него пахнет чем-то приторным. Ванильным. И даже несмотря на прокуренный от кальянного дыма воздух, забивается в нос чистыми и яркими нотами сгущённого молока и сливок. Он напоминает Чонгуку Патисьер. — Меня зовут Чонгук, — и вряд-ли Чона сильно волнует, запомнит его имя парень после или нет — главное, чтобы перестал нести всякую слащавую хуйню и называть подобными милыми прозвищами, что вылетели из его рта до этого. Чонгуку и без этого тошно. — Тогда давай выпьем вместе, Чонгук, — как оказалось, блондину вовсе не нужно время для передышки. Он набирает новую горку соли и высыпает ту на ладонь альфы. — Какого хуя ты творишь? — цедит сквозь зубы Чонгук, когда небольшой порез на ладони начинает сильно жечь от попадающей в неё соли. Он кое-как пытается вырвать свою руку из цепких паучьих лап омеги, но тот лишь усмехается и опускается ниже, чтобы тут же пошло слизать соль языком с ладони Чонгука, заливая в себя второй шот жгучей текилы. — Пью с тобой текилу. Ты разве ещё не понял? — нет, нихуя Чонгук, если честно, не понял. И как оказался в этом клубе не понял, и почему до сих пор терпит эту наглую блондинистую стерву возле себя тоже не понял. Ему стоит всё это прекратить и просто уйти, пока ещё не стало слишком поздно. А Чимин, видимо, не видит, либо просто прикидывается, что не видит, расширившиеся от злости зрачки Чонгука и беспардонно уваливается на него, проезжаясь обтянутой искусственной кожей задницей в опасной близости от паха альфы. — Завязывай с этим, — если бы не Хосок, его бы уже здесь не было. Но он всё ещё здесь, сидит у бара с каким-то придурковатым незнакомцем на коленях и придерживает его за зад, чтобы тот не дай бог не грохнулся назад и не расшиб об липкий пол последние мозги, которые, походу, у него отбило напрочь. — Но у меня осталось ещё два шота, — Пак бросает беглый взгляд на оставшиеся на барной стойке две рюмки, тем самым пытаясь хоть как-то оправдать в глазах парня свою столь значительную заминку на его коленях. Блондин наглеет до предела, стойко игнорируя закипающее внутри Чонгука раздражение, и прижимается к груди альфы всем телом, насыпая соль в оголённую выемку над его ключицей. И тут Чонгук ощущает, как омега горячо утыкается носом в его шею и проходится по выемке влажным от скопившейся слюны языком, вылизывая ту от соли прямо перед лицом у альфы. Нагло. Бесстыдно. Жарко. А потом, как ни в чём не бывало, заливает в себя уже третий по счёту шот текилы. Остался всего один. Чонгука буквально коробит от происходящего. Член в штанах дёргается, волна возбуждения проносится по всему телу, концентрируясь в районе только что обезглавленной чужим липким языком ключицы. Нужно срочно завязывать с этим. Не омеге. Чонгуку. Потому что, кажется, что с каждым выпитым шотом разносит его, а не того, кому эти шоты вообще предназначались. Чимин глупо улыбается, глядя сверху вниз на задумчивого альфу из-под ярко выкрашенных тушью ресниц, и жмётся ближе, затапливая парня своим приторным ванильным экстрактом настолько, что от него начинает кружиться голова, а картинка перед глазами расплываться тёмным и мутным пятном. Омега приникает кисло-сладкими губами к Чонгуковым и упоённо целует того, не чувствуя при этом от парня ни капли былого сопротивления или отторжения. Его ведёт от смешивающегося между ними запаха — шоколад и ванильный крем — он напоминает Чонгуку самые вкусные эклеры на полках кондитерской возле дома. И в данный момент Чонгуку очень хочется омегу вылизать. Обожраться ванильного крема до отвала. До пробывшего нахрен все возможные потолки сахара в крови. До гипергликемии. И, наконец, умереть счастливым от передоза, вкушая сего сладкого омегу до последнего вздоха. Чимин отрывается от альфы лишь на пару мгновений, когда замечает быстро приближающегося к ним другого омегу. Тэхён, одетый не менее откровенно, чем Пак, в такой же блядской коже, плотно обтягивающей его длинные ноги и полупрозрачной блестящей майке, что не скрывает в меру подкачанное тело омеги и татуировки в виде звёзд, рассыпанные по его впалому животу и выступающим под кожей рёбрам. Ким в этой майке выглядит, как элитная шлюха. Чонгуку определённо такое нравится. Тэхён протискивается сквозь толпу и наконец-то замечает Чимина, что так и продолжает сидеть у альфы на коленях и сладострастно вылизывать его солёную шею, оставляя на ней свои метки. Напрягает ли это Чонгука? Видимо, уже нет. Потому что он спокойно позволяет омеге творить со своим телом, что тому только вздумается. Плевать. Чонгуку уже на всё так похуй, что попроси тот трахнуть его прямо на барной стойке, альфа с огромным удовольствием бы исполнил его просьбу. — Ну, нихуя себе, — Ким подходит к парням впритык и смотрит на пьяного вусмерть Чимина, что осоловело поднимает на того всё же слегка поплывший после третьего шота взгляд, и глядит Тэхёну прямо в глаза, расплываясь в улыбке сразу же, как только нейронные связи в его башке выстраиваются в плюс-минус цельное изображения крайне ахуевшего лица друга, — ты где его откопал? — в руках у омеги выпитая наполовину бутылка Мартини, которой он небрежно указывает на Чонгука. Чимин лишь тихо хихикает в грудь альфы, вызывая у того новую волну мурашек по телу. Он отодвигается от Чона и тянет свои загребущие конечности к Киму, окольцовывая ими шею парня. — Я старался, сладкий, — грёбанный Пак жарко выдыхает в губы Тэхёна и вдруг засасывает того так остервенело, будто делает это не в первый раз в жизни. Чимин жадно вгрызается в Кима зубами, проталкивая в чужой горячий рот собственный язык. Он жрёт того губами, размазывает слюну и бесцветный блеск по подбородку, мнёт руками звёзды на теле и утопает в диком возбуждении, что повышает температуру его тела до запредельной. Чонгук в ахуе наблюдает за развернувшейся перед ним содомией двух омег, один из которых всё так же нагло восседает на его бёдрах, шатко накручивая на них восьмёрки своим задом. "Что, блять, здесь вообще происходит?" — крутится на языке заевшей пластинкой, и кто этот парень, с которым сейчас так увлечённо целуется блондин? Это его друг или всё же не шибко ревнивый к подобным выходкам бойфренд? Хотя Чонгук с Хосоком так бы, при всём желании, не сосался. Но и ебало Чонгуку никто вроде бить не собирается. Поэтому, делает вывод альфа, — может, среди омег это что-то вроде нормы. Чимин с пошлым чмоком отрывается от Тэхёна и, окончательно поплывшим взглядом смотря, возвращает своё внимание к Чонгуку, опрокидывая пьяную голову тому на плечо. — Поехали к нам, Чонгук, — тебе понравится. — шепчет. Так запредельно греховно и слабо, что у альфы внутренности поджимаются от столь скулящего на его ухо сексуального омеги. К нам. А кто вообще эти вы и где обитаете? Чонгуку очень хочется спросить об этом, но он не спрашивает ничего, слепо вверяя себя этому несносному мальчишке, что одним, слишком уверенным, как для трёх шотов текилы, движением стаскивает его с нагретого барного стула и тащит вслед за вторым омегой, что ненадолго теряется в толпе в поисках выхода. К ним. Они вываливаются втроём из дверей душного ночного клуба на улицу, вкушая забивающийся в прокуренные лёгкие свежий морозный воздух середины февраля. Чонгук сразу ёжится от пробирающего тело холода — и достаёт из заднего кармана джинс ключи от своего байка, в багажнике которого оставил кожанку. Чёрный металлический конь моргает фарами в ночи — и привлекает внимание Пака, что кутаясь в свой чёрный полушубок, звонко присвистывает: — Дашь объездить? — летит в спину вопрос. — Что? — Член твой, полагаю, — безапелляционно и без доли едкого сарказма отвечает омега, — ну, или хотя бы байк, если член тебе жалко, — усмехается. Кажется, что флиртует. Забавный. — Я не вожу байк бухим, — унылое чмо, не иначе. Омега на это лишь хмыкает, ведь в этот же момент возле них паркуется серая спортивная иномарка, за рулём которой сидит Ким с неизменной бутылкой Мартини в левой руке. Из динамиков валит какая-то иностранная чушь с громким, отбойным трэп-басом низкой тональности и мелодичным соул-сэмплом, от которого у Чонгука форменно закатываются глаза и вянут уши, когда Чимин тянет альфу за собой в салон. — Значит, поедешь с нами, — говорит Тэхён, отдавая более-менее вменяемому среди них троих Чонгуку бутылку с Мартини на хранение, и даёт по газам по широкой трассе ночного Сеула. Альфа до конца не понимает, на что он, мать твою, вообще подписался. Вот он сидит в клубе и скучающе пьёт виски с медленно тающем в нём льдом, а через мгновение уже несётся по городу в машине с двумя бухими омегами к ним домой. Один — за рулём, второй — на коленях Чона. Подождите, что...? Как он вновь здесь оказался, блять? Чимин пьяно улыбается альфе прямо в лицо и тянется к его губам своими, желая Чонгука поцеловать. Нет. Испачкать в своей ванильной слюне и размазать её тому по лицу, щекам, подбородку. Спуститься ниже. Вымазать ею влажную шею, солёные ключицы, грубые ладони. Омега потирается задом об уже давно стоящий колом член альфы через штаны и весело хихикает каждый чёртов раз, когда Чонгук с шумным вздохом сжимает между пальцами ягодицы Пака. Этот блядский омега выбивает из него последние капли терпения. Чонгук подносит к губам бутылку с Мартини, пьёт алкоголь из горла, что от резких виляний машины разливается и тонкими струйками стекает по подбородку, но ниже не спускается. Его ловят ловкие пухлые губы блондина, что слизывает Мартини с лица Чонгука и пьянеет от этого ещё больше. Серая иномарка на высокой скорости, явно превышающей все допустимые ограничения, влетает во двор одного из высотных жилых комплексов и паркуется возле подъезда, минуя запутанные лабиринты подземного паркинга. — Прошу на выход, — обращается к двум целующимся на заднем сиденье парням Ким и первым покидает салон. — Вы чё выбухали весь мой Мартини? — негодует Тэхён, когда альфа наконец-то выползает из машины на улицу и отдаёт тому его, уже практически пустую, бутылку алкоголя. Тот там плещется лишь на дне и в расширенных зрачках Чонгука, который чувствует, как с каждой минутой дурнеет. От Мартини или от сладкого запаха двух рядом стоящих него омег — он пока точно не знает. Они проходят просторный вестибюль, ведя Пака под ручки с двух сторон, поднимаются на лифте на двадцать второй этаж и через пару минут заходят в двухкомнатную квартиру омег. — Прямо по коридору спальня, — командует Ким, завлекая парней следовать за ним по пятам, пока они наконец-то не оказываются в тусклой, освещаемой лишь уличным светом, комнате, посреди которой стоит огромная кровать с металлической перекладиной у стены. Чимин сразу же прямо в одежде валится на заправленную постель и медленно стягивает с себя полушубок, рубашку и прочие элементы его столь откровенного ночного наряда. Тэхён в это время впервые подходит впритык к Чонгуку и подхватывает его подбородок своими ледяными и длиннющими пальцами, надменно заглядывая альфе прямо в глаза. Он не боится его, лишь позволяет вести. Доминировать без обязательств и излишней чопорности. Быть тем альфой, которого они хотят. Они же выбрали его сегодняшней ночью не просто так. Ким засасывает Чонгука резко, грубо, абсолютно не по-омежьи. Его поцелуи отличаются от поцелуев Чимина. Альфу от такого напора в начале слегка ведёт, а потом он приходит в себя и вжимает Тэхёна в первую попавшуюся вертикальную поверхность спиной, дико вгрызаясь в его губы в очередном жарком поцелуе. Этот омега сам по себе дикий. Необузданный. И больше смахивает на хрупкого, но страстного альфу, чем на нежную и ранимую омегу вроде Пака. Только пахнет так же ахуительно сладко, кокосом. Райским наслаждением, не меньше. Тэхён отрывается от напирающего на него Чонгука и кидает его на кровать, к Чимину. — Развлекайтесь пока, я сейчас приду, — извещает парней и бесшумно покидает спальню. Чон, ведомый лишь своим разрывающим его изнутри возбуждением, хочет уже было рвануть вслед за исчезнувшим в дверном проёме Кимом, как его ловят паучьи руки Чимина и тянут на себя. Омега уже избавился от всей мешающей ему одежды — и теперь принимается за до сих пор полностью одетого альфу, что неловко подбирается, оказываясь весь во внимании чужих ласковых ладоней, что нежно оглаживают его грудь и стаскивают с него чёрный рашгард. — Твою ж мать, — хрипло выругивается Пак, когда перед его лицом появляется полностью забитая татуировками спина альфы. Чернильные абстрактные узоры рваными линиями перетекают из одного в другой, повторяя рельеф выступающих позвонков, что утопают среди накаченных мышц, и то появляются на поверхности, то вновь перекатываются под кожей. Татуировки очерчивают лопатки Чона, рисуют на его трапециях химерные тени и крыльями расползаются по плечам ниже, окончаниями впиваясь в локтевые кости. Чимин завороженно обводит их пальцами, касается губами шеи под атлантом, вбирая теми их черноту, и скулит от эстетического удовольствия, когда замечает ещё парочку похожих татуировок возле паха. Да это не альфа, а грёбанное божество, сошедшее к ним с Тэхёном сегодня ночью. Омега пугливо подбирается кончиками пальцев к кромке ремня и умело звякает бляшкой, что отлетает в сторону вместе с плотным джинсом и нижним бельём Чонгука, которого раздевают руками бессовестными, ещё больше — глазами бесстыжими. Жрут его тело и душу на поздний ужин, давятся сочным мясом с кровью. Сглатывают гулко и чавкают громко, процеживая сквозь стёртые зубные бугры жёсткую человеческую плоть заместо животного отруба. — Смелее, — фривольно тянет Чон, играючи с чувствами хрупкого омеги, что лишь услышав разрешение, зарывается носом чуть ниже живота, в опасной близости от паха альфы, ведёт по стекающим к нему чернильным узорам, и вбирает лёгкими настолько концентрированный запах горького тёмного шоколада, что создаётся такое ощущение будто Чонгук измазан им с ног до головы. Знаете, такие шоколадные фигурки в виде зайцев или Дедов Морозов? Вот и Чон на такую смахивают, только эта гораздо больше, слаще и стонет хрипло, когда губы Пака покорно опускаются на его член, растягиваясь вокруг головки пухлыми, тугими и блестящими лепестками, — твою ж мать. Зеркалит слова Чимина, вырывая их прямиком из пересохшей от возбуждения глотки, что надрывно рвётся в хрипах, когда к этим блядским губам присоединяется ещё и язык, которым омега очерчивает тонкую уздечку и толкается самым кончиком прямиком в уретру, откуда уже давно и обильно выделяется липкое предсемя, по вкусу больше смахивающее на фондю. Запах шоколада становится интенсивнее и распространяется по квартире, перемешиваясь с ванильным экстрактом и чем-то, едва уловимым, кокосовым. Он оседает патокой на устах и молочными калетами разбивается об холодный паркетный пол спальни. Пак вбирает член альфы глубже, погружая его в разгорячённое нутро своего рта до предела, пока тот мягко не упирается омеге в заднюю стенку глотки. Давит на надгортанник, заставляя Чимина дышать глубже. Расслабить горло больше. И надеяться на то, что в конце он не задохнётся от члена, чем вероятнее всего сильно насмешит оставшихся двух любовников в своей квартире. Язык блондина скользит вниз, преследуемый шаловливыми пальцами, что копируют плавные движения того, в то же время ритмично надрачивая обильно текущий смазкой орган, отчего эти же пальцы постоянно слипаются между собой, ещё больше напоминая Чону своим видом паучьи. Он загнанно ведёт за омегой взглядом, за его медленно покачивающейся над членом блондинистой макушкой. За худой и впалой поясницей. За тонким рядом рёбер, на которых в сияжных бликах лунного света периодически мелькают очертания набитых на них крыльев. Чонгуку всё ещё чертовски хочется этого омегу вылизать. До белых пятен перед глазами и вспышек сверхновых в ночном небе. До сорванных криков в мягкие перья и их оболочки. До того момента, пока ночь хранит их секреты и топит в вине, с которым в одной руке в комнату вплывает Тэхён. Видимо, после наспех принятого душа. На омежье стройное тело накинут лишь один красный шёлковый халат, полы которого невесомо распахиваются при каждом его плавном шаге, являя взгляду альфы гладкие молочные бёдра. — Занятно, — коротко описывает открывшийся перед его лицом вид Ким, отчего уголки его губ трогая однобокая улыбка. Конечно же. Полностью обнажённый Чонгук на кровати, между разведённых ног которого устроился такой же обнажённый Чимин, сосущий его член — очень занятное зрелище. Шёлковый халат скользит с плеч, опадая красивой тряпкой с кружевами под ноги дерзкому омеге, что грациозной пантерой вышагивает прямиком к кровати, где устроились эти двое, и ловко забирается на неё, оставив бутылку из-под вина на прикроватной тумбочке сбоку. Ким подцепляет подбородок альфы пальцами и переводит его сосредоточенный на отсасывающем ему прямо сейчас Чимине взгляд на себя, что ни на секунду не выглядит разочарованным резко сменившейся перед глазами картинкой, когда Тэхён вдруг вновь глубоко засасывает его своими гранатовыми губами, выбивая из Чона приглушённый стон вперемешку с рваным, сбившимся от такого бешеного напора к чертам собачьим дыхания. Сексуальный засранец. Но если блондина Чонгука хочется вылизать, то этого несносного типа чисто по-человечески хочется только выебать. Вжать его смазливую мордашку в пружинный блок матраса и вытрахать из него ту надменную ухмылку, что оседает на уголках его губ каждый раз, когда он со звонким чмоком отрывается от Чона и своими жирно подведёнными тёмным карандашом глазами глядит в чужие притягательные звёздные галактики, что чёрные дыры поглощают. И нет из них ни выхода, ни единой шанса вернуться назад. Остаётся только бесконечно тонуть. Захлёбываться в бурлящих океанах чужой, животной похоти, и медленно всплывать наружу. — Ложись, — давит длинными пальцами на грудь, укладывая Чонгука на мягкие подушки, отдавая мягкие, но в то же время не терпящие со стороны альфы неповиновения приказы. — Ниже. Мне нужно, чтобы твои руки были на уровне изголовья. Что ж, ладно, как скажешь. Зачем вообще это омеге? Чон не задаёт таких глупых вопросов. Он просто послушно сползает вниз и роняет голову на подушку, вытягивая перед лицом Кима свои руки, которые тот оглаживает одними кончиками пальцев, с неподдельным восхищением проходясь ими по вздувшимся синебликим венам, что разлогими ветвями тянутся вдоль предплечий альфы вверх, к путаным шейным сплетениям гулко бьющихся сонных артерий. Чонгук слегка приподнимает голову, чтобы сквозь туманные веки рассмотреть образ Чимина, что кошкой выгнулся на его бёдрах, колдуя своим языком над его покрасневшей головкой. И от того, что он видит, его буквально подкидывает на кровати, когда глаза отчаянно пытаются выцепить цельный образ блондина и сопоставить его с теми тянущими ощущениями, что сейчас концентрируются вокруг налитого члена и отяжелевших от спермы яичек альфы. Выходит, откровенно говоря, хуёво. Потому что лицо Пака плывёт размазанными пятнами и фокусируется на сетчатке лишь отдельными яркими вспышками, что слепят глаза и не несут по зрительным нервам никакой ценной информации в одурманенный двумя сексуальными и сладко пахнущими омегами мозг, в котором не просто каша, а поплывший от жары шоколад. Растаявший на солнце шоколадный рожок — только и успевай слизывать ручейки с ладоней. Щелчок. Звонкий. Металлический. Прямо над ухом. Альфа выходит из транса и переводит взгляд на свои запястья, которые только что заковали в ярко-красные меховые наручники, пристегнув те к металлической перекладине у изголовья. А, так вот зачем она была здесь нужна. Как Чонгук сразу об этом не догадался? Становится ли Чону страшно от осознания того, что два незнакомых парня притащили его в свою квартиру и приковали наручниками к постели, лишая его даже малейшей возможности пошевелиться? Нисколько. Чонгуку в моменте становится так откровенно похуй на то, что там вытворяют с его телом видно оголодавшие до чужого члена омеги, что тот просто поудобнее устраивается на мятой постели и позволяет им вытворять с его телом всё, что душе угодно. Добровольно отдаёт себя на растерзание диким животным, что безжалостно вгрызаются в его тело своими острыми кошачьими клыками и рвут ими татуированную плоть, оставляя на той не шрамы. А эллипсы зубных отпечатков, что красными кровоподтёками украшают шею альфы. Обжигают своим присутствием грудную клетку и ласкают тёмные пепельные соски дыханием. Чонгуку сейчас так по блядски хорошо, что остальное не имеет для него никакого значения. Сначала меховые наручники, а что дальше? Засунете в него кляп и оттрахаете во все дыры? Или изобьёте до лиловых гематом плёткой и придушите в особом порыве неконтролируемой жестокости? Да пожалуйста. Постарайтесь там, ребята. Он уже говорил, что ему похуй, да? Ким в это время смотрит на него хищной пантерой и подцепляет подбородок парня пальцами, несильно тот сжимая, и треплет Чонгука по голове, словно послушного пёсика, который только что выучил новую команду и теперь ждёт за это вкусное угощение от своего хозяина в качестве вознаграждения. И то приходит к Чону незамедлительно — Тэхён фиксирует голову альфы левой рукой и бесцеремонно усаживается тому на лицо. Член омеги бьёт по щекам, трётся головкой об сухие сомкнутые губы Чонгука, пачкая их текущей из неё смазкой, что тут же послушно их приоткрывает и с пошлым хлюпающим звуком всасывает аккуратный член Кима практически наполовину. — Какой послушный мальчик, — на выдохе выжимает из себя Тэхён, опираясь правой рукой на стену, и толкается в глотку альфы глубже, полностью усаживаясь на довольное лицо того. А Чонгук с чужим членом во рту, как обожравшийся сметаны кот, лежит кайфует от жизни. И кажется ему, что он не член сосёт, а грёбанный батончик Баунти. Настолько сильно этот сексуальный омега пахнет кокосом, что скатываясь прозрачными струйками предсемени по смазливому лицу альфы, незамедлительно смешивается с шоколадными реками на теле Чона. В какой-то момент смазки становится так много, что Чон начинает в ней тупо захлёбываться, но ни на секунду не прекращает вылизывать член между кокосовых бёдер хищного омеги. Те, в свою очередь, двигаются на чужом лице отнюдь уверенно, отрываются от втянутых щёк — и с липким, чвякающим звуком хлюпаются обратно на призывно высунутый для них язык. Со стороны, больше смахивает на блядское родео — хорошо, хоть наездник попался опытный. И продержался он куда больше положенных ему восьми секунд на этих "хреновых" скачках. А когда бёдра Тэхёна начинают трястись от накатывающего на него оргазма, тот хватается за перекладину по обе стороны от обездвиженного альфы и выгибается дугой, бурно кончая на всё такое же довольное лицо Чонгука под собой, что вновь по блядски высовывает язык изо рта и слизывает семя, которое липкими подтёками стекает с его распухших после отсоса губ. Ким от такого вида альфы истинно дуреет, потому что тот ведёт себя так, будто это он здесь течная и дающая во все возможные дыры омега, ни разу не подавляя своих изнеженных от природы партнёров крышесносящим феромоном и не применяющий к ним большей силы, чем того требует от него ситуация. Да Чонгук вообще при желании мог вздёрнуть взбалмошного омегу, дерзко рискнувшего его окольцевать, на себя и вытрахать из него всю бурлящую дурь, нисколько при этом не напрягшись. Он мог сделать что-угодно. Но Чонгук не делает ничего. И это заводит сильнее всего. Нет. От этого просто размазывает по стенам и бетонным плитам. От этого крошатся в экстазе кости, а суставы — выворачиваются наизнанку. От этого хорошо. По хорошему невъебенно, и до тошнотворного страшно, что всё происходящее сейчас с ним окажется сном. И потому Тэхёну не хочется отпускать Чонгука — ни сейчас, ни когда-либо в жизни. Убирать от него свои руки. Снимать с него наручники. Покидать его тело — и просить покинуть своё. Но он всё же отстраняется и присаживается на крепкую грудь альфы, что тяжело вздымается. — Открой рот, — приказно выдыхает, пока трясущимися пальцами тянется к прикроватной тумбе, на которой, помимо бутылки красного вина, оставил металлическую анальную пробку. Чонгук покорно открывает рот по приказу омеги и тут же чувствует, как Тэхён просовывает холодное основание пробки между его губ, что утопает там в слюне, смазке и чужой сперме. Металл тяжёлым грузом ложится на язык, а красный кристаллик в основе упирается прямо в твёрдое нёбо, неприятно царапая то при каждом незначительном движении головой. — А теперь зажми её зубами, — снова отдаёт приказ Ким, наблюдая, как альфа обхватывает тонкую шейку анальной пробки и застывает в таком положении, не смея возразить в ответ. Руки Чонгука, до сих пор надёжно скованные наручниками, не дают ему и шанса коснуться сидящего на нём омеги — что, блять, безумно бесит в моменте — и как-то направить его зад в нужном направлении. Поэтому всё, что ему остаётся — это молча наблюдать за тем, как Тэхён самостоятельно приподнимается на руках и непозволительно медленно насаживается на пробку. Металлический кончик плавно входит в хлюпающее от смазки отверстие омеги и, растягивая упругие мышечные стенки, безболезненно проникает внутрь него, в конце соприкасаясь с губами Чонгука, которыми тот по-прежнему сжимает увесистое основание анальной пробки. Тэхён надрывно стонет и сжимает бёдрами голову Чона, проталкивая игрушку глубже в себя. — Блядство, — шипит сквозь зубы Ким, после чего наконец-то скатывается с тела альфы на кровать. Зачёсывает взмокшие волосы Чонгука длинными пальцами, открывая себе вид на широкий и красивый лоб парня, и вновь вкушает шоколадно-кокосовый рай с его призывно раскрытых губ, — а теперь, сладкий, позаботься о Чимине, как следует. Наручники с рук Чонгука ловко слетают на пол — и сам альфа, словно загнанное животное, срывается с цепи и тут же вжимает худое тело блондина, до этого вальяжно развалившегося у него в ногах и медленно ласкающего себя пальцами под сорванные стоны трахающихся у изголовья кровати парней. Чимин округляет глаза, притворяясь напуганным, и тихо шипит от боли, хотя в зрачках у этой длинноволосой блондинистой бестии давно уже черти развязные пляшут. Чонгук, однако, абсолютно никак не реагирует на чужие попытки к сопротивлению и пригвождает вытянутые перед его грудью запястья омеги к матрасу. Носом альфа зарывается между ключиц трепещущегося под ним блондина и засасывает молочную кожу на его шее, по свойски помечая омегу парочкой рваных отпечатков зубов и своим усилившимся феромоном. — Ай, больно, — вскрикивает Чимин, когда острые клыки Чона до багровых гематом рвут его кожу, не в силах оторваться от пьяняще пахнущего ванилью тела. И запах этот глубокий, многогранный. Он кардинально отличается от того плоского запаха синтетического ванилина, которым обычно пытаются придать выпечке приторную сладость. Омега пахнет натуральной ванилью — дымной, пряной, с лёгкими ликерными оттенками, что слегка горчат на языке. Он по-блядски свои губы в улыбке растягивает, когда понимает, что в его наигранную святость никто не поверил, и приникает ими к лицу Чонгука, оставляя там парочку сладких поцелуев. Чимин под грубыми касаниями плавится. Низ живота сводит в болезненном, тянущем спазме, когда пальцы Чонгука давят на хлюпающий от смазки вход, медленно проникая внутрь омеги. Фаланги указательного, одна за другой, исчезают в уже итак достаточно хорошо растянутом отверстии и упорно давят на его стенки, что податливо реагируют на чужое вторжение и без всякого сопротивления капитулируют, когда Чон кончиками находит предстательную железу и бесстыдно давит на ту, заставляя разнеженного блондина в его руках вновь вскрикнуть от пронзившей его тело волны удовольствия. Губами же альфа ведёт вдоль подтянутого живота вниз, ласкает мимолётными поцелуями молочные бёдра и кусает Чимина за коленку, на что тот лишь тихо поскуливает, больше не решаясь раздразнивать возбуждённого до предела Чонгука своим непослушанием. За такое, чувствует, сразу же получит от Чона по заднице. А она у него, как известно, в данный момент находится прямо перед лицом альфы, что одним резким движением переворачивает Пака, словно безвольную куклу, на живот и со всей силы сжимает ягодицы блондина. — Знаешь, о чём я думал всё это время? — слегка осевшим, но всё ещё до жути возбуждающе низким голосом, спрашивает Чонгук у омеги, который его слов аж подбирается весь, желая узнать ответ. Но Чон, отчего-то, не спешит удовлетворять интерес Пака, загадочно улыбаясь, что не ускользает от пристально наблюдающего за ним из-под полуопущенных ресниц Кима. Альфа приникает губами к спине Чимина, обводит ними выбитые крылья под рёбрами, молясь на этот грехоподобный образ блондина, что грёбанным божеством у себя в мыслях величает. Спускается ниже, пересчитывая носом позвонки под туго натянутой на них плотью, и похоже, пропадает где-то на расселине ягодиц, которые своими безбожно татуированными пальцами он наглым образом разводит в стороны. — О том, как сильно я хочу тебя вылизать, — окончание слетает из его уст уже в тот момент, когда он толкается кончиком языка внутрь текущего приторно сладкой смазкой входа омеги. Чимина от этого подкидывает прям на кровати, когда он чувствует, как чужий длинный язык альфы буквально таранит его зад, выбивая из глотки блондина надрывные стоны один за одним. Чонгук жадно присасывается липкими от осевшей на них ванили губами сфинктеру и причмокивает от удовольствия, когда тело омеги под ним начинает мелко дрожать от накатывающего на него предоргазма. Пак мечется из стороны в сторону от распирающих его ощущений, сжимает в кулаки край подушки и задушевно зовёт Тэхёна, возлежащего на другой половине кровати. Ким тут же подхватывается и на коленях подползает к изнывающему от перевозбуждения омеги, что уже было начинает потираться членом об простыни, подвиливая бёдрами, тем самым только сильнее насаживаясь на язык Чонгука. Тэхён обхватывает лицо Чимина руками и заботливо проводит по раскрасневшимся щекам омеги пальцами, а после притягивает того, чтобы поцеловать. Поцелуй этот у омег выходит чрезвычайно нежным — практически интимным — что, конечно, в данной ситуации звучит уж слишком глупо, но для упоённо целующихся парней не имеет абсолютно никакого значения. Ким ласкает шею и грудь блондина трепетными касаниями, под которыми на коже вырастают хрупкие бутоны кремовых орхидей, дополняя композицию из тех кроваво-алых роз, которые до этого оставил на теле омеги Чонгук. — Тэхён, я больше не... — Чимин извивается в умелых руках Тэхёна, когда своими тянется к обильно текущему предэякулятом члену и обхватывает тот в кольцо, несдержанно проводя по распухшей головке вверх-вниз. Вдруг, сильные руки альфы вскидывают Чимина вверх и заламывают хрупкие запястья за его спиной. Чон злобно смотрит омегу, и тут же строго пресекает любые попытки самостоятельно доставить себе удовольствие, когда в приказном тоне кидает в сторону Кима: — Дай мне наручники с пола, — Тэхён на секунду тушуется от такого Чонгука, который ещё немного и окончательно сорвётся с цепи и просто перегрызёт несносным омегам глотки за то, что осмелились дразнить альфу, как им только вздумается. — Быстрее, Тэхён, — взгляд Чонгука тёмный, глубокий. По истине, животный. Он им на Кима смотрит — и к полу того пригвождает, отчего омега безропотно скатывается с кровати вниз и, отыскав наручники валяющиеся возле изголовья, послушно протягивает те Чону. Металлические оковы с ярко-красным мехом тут же оказываются защёлкнуты на руках Пака, а он сам прижат к мощной груди альфы, что одной рукой тянет кисти в наручниках к себе, а второй — обхватывает пальцами шею блондина выше подъязычной кости и ощутимо давит на ту, отчего голова Чимина вместе с его длинными блондинистыми волосами падает на плечо Чонгука. Тот слегка наклоняет корпус парня вперёд для удобства и бьёт Пака наотмашь по ягодицам, отчего омега поджимает раскрасневшиеся от поцелуев губы и тихо скулит от боли, когда на его роскошную округлую задницу один за другим продолжают сыпаться звонкие шлепки, по всей видимости, в качестве сурового наказания за столь своенравную выходку. Тэхён же, которого гнев Чонгука вроде как обходит стороной, забивается у самого изголовья кровати, где он ещё каких-то жалких полчаса назад грубо трахал рот Чона своим членом, а сейчас и пары слов из уст вымолвить не может — так сильно на него влияет та доминантная аура, исходящая от разгневанного альфы. Ким откидывается на мягкие подушки позади себя и наблюдает за тем, как Чонгук вжимает уже практически плачущего от непрекращающихся ударов по его ягодицам Чимина лицом в матрас, и разведя колени омеги пошире, проникает сразу двумя пальцами в разработанный вход блондина. Тот подвиливает бёдрами навстречу — и насаживается на них уверенно, по самые костяшки, искренне желая наконец получить долгожданную стимуляцию от этого несносного типа, что и вовсе не спешит его как следует трахнуть. Чонгук вынимает пальцы из жаркого нутра омеги и проводит ими, прохладными и липкими от смазки, по тонкой пояснице Чимина — обратно к расселине, надавливая на сжимающуюся дырочку большим пальцем, отчего Пак снова задушевно стонет, однако все его стоны тонут в простынях, лишь отголосками лаская слух альфы. На смену пальцам приходит головка члена, которой Чонгук без предупреждения входит в омегу и толкается глубже, пока припухшее от слегка грубой растяжки колечко мышц полностью не засасывает ту внутрь. Член медленно движется в разработанном отверстии — и в какой-то момент с хлюпающим звуком проникает на всю длину. — Ах, блять, — вымученно хрипит Чимин, когда после этого его снова вскидывает на кровати и рывком притягивают к себе, впиваясь в хрупкую шею омеги своими острыми зубами. Это не метка. Нет. Чонгук бы никогда не посмел сделать что-то подобное без разрешения. Но сейчас в его крови бушует такой коктейль из запахов кокоса, ванили и шоколада, что когда под его зубами рвётся нежная плоть, он без всяких зазрений совести вкушает омегу целиком. Пак выгибается под натиском чужих грубых касаний, не прекращая желать их так отчаянно и надрывно, что едва сдерживает себя от того, чтобы не начать умолять альфу разрешить ему наконец-то кончить. Чонгук грубыми и резкими толчками входит в блондина, что после всего уже еле держит себя на ногах, которые то и дело постоянно разъезжаются в разные стороны, когда Чон входит особенно глубоко, задевая головкой чувствительный комок нервов. — Тэ-хён, — не перестаёт звать омегу Чимин, пока Чонгук продолжает грубо таранить дырку блондина, что обессиленно повис на теле альфы, будучи уже не в состоянии самостоятельно стоять на коленях с заломленными за спину руками. Ким, на свой страх и риск, подползает к Чимину и вновь оглаживает его заплаканное лицо в успокаивающем жесте. Член омеги, что упирается ему прямиком в бедро, он стоически игнорирует, тем самым боясь снова разозлить альфу и навлечь на себя его гнев, и проводит пальцами сначала по тёмным бусинам сосков омеги, а потом и по его впалому животу, минуя лишь гладковыбритый пах блондина, после чего сразу же поднимается выше, к напряжённым предплечьям, что затекли от такого неудобного положения, и острым ключицам, полностью испещрённых бордовыми засосами и укусами. Можно подумать, что они действительно ведут себя как животные этой ночью, если не знать, что они могут творить во время течки или гона. Тэхён утягивает Пака в поцелуй под пытким взором Чонгука, что на сластно целующихся омег перед ним никак насмотреться не может. Поэтому Кима он также обхватывает поперёк талии свободной рукой и прижимает его нагое тело к груди Чимина, чем окончательно заключает омегу в ловушку из тесно сплетённых между собой конечностей пылких любовников, которые ни на секунду не перестают ласкать блондина — губами, руками, языками и даже членом. Ким хаотично мажет губами по лицу Чимина, каждый раз промахиваясь мимо пухлых губ из-за мощных толчков члена Чонгука, глубоко проникающего в омегу сзади. Приторные запахи кокоса, ванили и шоколада, которыми пропахла вся квартира, сливаются воедино, оседая на языке тяжёлой сладостью и сахарными кристаллами. Такими же блестящими, как и россыпь бусин пота на лице затраханного до предела Чимина, который уже еле-еле держится, чтобы не кончить раньше, чем ему позволят это сделать. И достаточно одного мимолётного касания татуированных пальцев альфы к его члену, чтобы омега с протяжным стоном излился прямо на живот Тэхёна, пачкая белёсыми потёками собственной спермы звёзды на чужом теле. Чонгук делает ещё несколько грубых толчков внутри Пака и кончает вслед за Чимином тому на поясницу, всё ещё крепко удерживая руки блондина сцепленными за спиной. — Дай мне ключи, Тэхён — расслабленно тянет Чонгук, когда разъединяет двух нежившихся с друг другом омег, и утягивает Чимина в медленный, практический ленивый, поцелуй, пока Ким переклоняется через изголовье кровати, чтобы отыскать ключи от наручников, что он оставлял до этого на прикроватной тумбочке, после чего услужливо протягивает их альфе. Чонгук расстёгивает замок наручников — и Пак тут же валится на кровать, разминая ужасно затёкшие за это время запястья. Его волосы полностью растрепались, тушь размазалась по лицу, а губы ещё больше распухли, а в некоторых местах вообще превратились в кровавое месиво, от грубых поцелуев и вкушающих его мягкую, сладкую плоть острых клыков альфы. Чон ложится рядом с сжавшимся на кровати тельцем омеги и сгребает того в свои объятья. Он зарывается носом в копну длинных блондинистых волос, всё ещё ощущая на языке сладкий, переплетающийся вкус кокоса и ванили, и укладывает голову парня себе на грудь. Запястья омеги он обхватывает предельно осторожно и целует багровые полосы на изнеженной коже. Возможно, в какой-то момент Чонгук всё же слегка перегнул палку, пока сорвано трахал желанное тело Чимина, что не переставал стонать и просить большего даже тогда, когда сам был уже не в состоянии держаться на ногах и хоть как-то контролировать действия альфы. — Всё хорошо? — спрашивает он у Пака, который после всего забился на его груди, словно тот напуганный котёнок. Тогда Чонгук подцепляет подбородок омеги пальцами и заставляет посмотреть на себя, чтобы окончательно убедиться, что с ним всё действительно хорошо. — Чимин, — нежное обращение ласкает уши блондина, что лишь утыкается носом в крепкую шею альфы и шепчет тихо и едва разборчиво: — Надеюсь, байк ты водишь так же хорошо, как трахаешься, сладкий, — и так довольно при этом улыбается, что сердце Чонгука пропускает удар при виде такой его лучезарной улыбки. Этот омега не ругает его на синяки, что расцветают на его запястьях от оков наручников, не жалуется на увечья, нанесённые его шеи и ягодицам, он просто мило улыбается в ответ Чону и возвращает голову обратно на его грудь, после чего моментально проваливается в сон. Тэхён же в этот момент успевает допить бутылку вина с прикроватной тумбы и вернуться к ним на кровать. Он оглаживает спящее лицо Пака и убирает взмокшие волосы с его лба, пока за ним пристально наблюдает пара тёмных глаз лежащего рядом Чонгука. Ким хищно смотрит на него в ответ, пока на самом дне его зрачков плещется азарт и горючая смесь из текилы и вина, что разом отрубает все возможные, и не возможные, предохранители в мозгах омеги, из-за чего он вообще слабо что-то соображает, когда залезает сверху на бёдра альфы и мило просит: — Одолжи мне свой член ненадолго, — говорит Ким, после чего аккуратно обхватывает тот своими длиннющими пальцами, медленно оглаживая член альфы по всей длине. Чонгук от услышанного хмурится и уже было хочет приподняться на локтях, чтобы скинуть с себя омегу, а после — трахнуть его как следует, когда Тэхён давит на грудь альфы ладонью, заставляя того лечь обратно, и очаровательно лепечет: — Мы же не хотим потревожить сон нашего Чимина. Весомый аргумент. Хоть и не исключает того факта, что этот дерзкий омега попросту не даёт себя нагнуть, а уже во второй раз нагибает самого Чонгука. Блядская бестия, не иначе. Чон устало откидывается на подушки, тем самым давая Тэхёну полную свободу действий, что тут же присасывается к соскам альфы губами и беспощадно кусает те своими острыми зубами, словно в отместку за Чимина, чьё тело вдоль и поперёк испещрено укусами, которые на нём оставил Чонгук. Чон противно шипит от болезненной пытки, которой подвергаются его соски, но даже так остаётся лежать неподвижно лишь из-за того, чтобы ненароком не разбудить лежащего у него на груди блондина. Тэхён довольно ухмыляется, когда понимает, что этот альфа сделает сейчас абсолютно всё, о чём он его попросит, только бы их сладкая ванильная детка продолжила мирно сопеть в объятьях Чона до самого утра, и спускается губами ниже. Длинные пальцы омеги подцепляют металлическое основание анальной пробки и с пошлым хлюпающим звуком плавно вытягивают ту из горячего нутра. Растянутое отверстие, текущее кокосовой смазкой, тут же начинает неприятно сжиматься вокруг пустоты, требуя от омеги незамедлительной замены на толстый член Чонгука, который Тэхён теми же пальцами направляет в себя и медленно насаживается на тот до тех пор, пока полностью не седлает бёдра альфы. Иронично, потому что первым объездить Чонгука изъявил желание Чимин, а по итогу — исполнил его Тэхён, который в данный момент ритмично покачивается на члене альфы и хитро прикусывает нижнюю губу каждый раз, когда увесистая головка внутри него бьёт по простате и заставляет омегу протяжно стонать, отчего двигаться быстрее и насаживаться ещё глубже. Член входит в Тэхёна до упора, а потом так же стремительно покидает его тело, чтобы уже через секунду грубо войти в дырку развязного омеги снова. Он подгибает под себя дрожащие ноги и коленями упирается по обе стороны от торса альфы, сжимая тот в тщетных попытках удержаться на бёдрах Чона как можно дольше. Жаль конечно, потому что у Чонгука на него совершенно другие планы. Звёзды на животе омеги тонут в чёрных дырах, когда альфа глазами ласкает худое тело Кима и взглядом проводит по стройным, но трясущимся в предоргазме, ногам Кима. Тогда Чонгук резко вскидывает бёдра — и Тэхён от неожиданности валится вперёд, прямо на альфу, что ловит его свободной рукой и притягивает за шею ближе к себе, жадно впиваясь в губы омеги требовательным поцелуем. Тот пытается отстраниться от Чонгука, однако сделать ему не даёт тяжёлая рука альфы, которой тот намертво удерживает Кима подле себя. Язык Чона грубо вторгается в рот Тэхёна, где шоколадные реки сливаются воедино с ванильными специями и кокосовой спермой, растворяясь в густой слюне сладким потворством. Это гастрономический экстаз, в котором горькие нотки тёмного шоколада, кремовая ваниль и резкий, экзотический вкус кокоса переплетаются воедино в греховно богатый десерт. Это полиаморный купаж, где каждый партнёр раскрывается в процессе по-новому, и вся эта насыщенная послойность в итоге смешивается на их губах в единую бесконечную сладость. Чонгук отрывается от сладких губ Тэхёна и слегка сдавливает шею омеги рукой, делая пару глубоких толчков с оттяжкой, отчего Кима неестественно выгибает дугой — и он кончает на живот альфы с хриплым стоном, так ни разу и не прикоснувшись к себе уже во второй раз. Тэхён кое-как сползает с бёдер Чона и доводит того до оргазма за несколько движений рукой по возбуждённому члену, и обессиленно валится на кровать, прижимаясь головой к груди Чонгука точно так же, как и Чимин, только с другой стороны. Благо дело, что грудь у альфы настолько широкая и накачанная, что двум измотанным от секса омегам точно хватит на ней места. Тэхён подсовывает сбившееся в ногах одеяло и укрывает их нагие тела, а после и сам проваливается в сладкое сновидение, смыкая руки вокруг шеи Чонгука, который прикрывает глаза от усталости и думает, что хотел бы навсегда остаться в этом моменте, где он лежит в окружении двух очаровательных омег, что этой ночью всё же смогли украсть его сердце. И не важно, в каких отношениях находятся Тэхён и Чимин, Чонгук уже решил, что заберёт их обоих.