Спасатель или спаситель.

Жан не любит пляжи, море и воду — и это, наверное, самое очевидное, что существует в его мире, наполненном сухими фактами, полностью противоположное влаге моря, словно подсушенное нещадно палящим солнцем.  Но вот уже идёт, кажется, третий день, когда он является к набережной ровно к четырём дня, когда лучи особенно припекают, и его спину, покрытую чёрной тканью, особенно жжёт.  Почему? Жан сам себя спрашивает.  В этом безобразии нет ни толики логики, и он, блядь, знает это, хотя градуса абсурдности это не убавляет. Скорее, совершенно наоборот, щедро повышает. Он ненавидит здесь каждый клочок существующего: от рассыпчатого, нагретого, кажется, почти до стеклянного отлива песка, который липнет к ногам и обжигает кожу, до морского запаха, что забивает лёгкие и разум панической дымкой загнанного страха, что Жан безжалостно душит, глушит ещё где-то на подходе, напоминает себе, что жил раньше недалёко от моря. И становится, он думает, только хуже.  А ещё хуже, когда он видит, что ровно в четыре часа сменяется местный спасатель. Это, на деле, обычные студенты, которым в редком случае не плевать, кто в воде и что с ними, если это не действительно серьёзный случай, которые, слава богу, в Калифорнии редкость. Здесь работает один особенно ответственный, до мерзости правильный парень. Имя его Жан ни разу не произносил, да и с самим спасателем ни разу-то не говорил, но как ёбаный кретин приходит сюда уже который день.  Чёртов. Летний. Отвратительно жаркий. День.  Ради белозубой, калифорнийской улыбочки, которая никогда не будет адресована ему, нескольких замечаний особенно резвящимся в воде подросткам и детям, и, может быть, короткой, безмолвной переглядки, которая действует на Жана хлеще едких воспоминаний. Которые, к слову, скоро прожгут его глазницы, а потом мозг (его остатки?), если он не перестанет пялиться на бушующие волны и, может быть, переместит взгляд на нечто более прекрасное и не такое травмирующее. Серый взор устало скользит к толпе и замирает на заветном высоком стуле.  Возможно, здесь он ещё ради чего-то крепкого, явно накаченного и обтянутого чертовски короткими шортами, с искрящей звездой сзади, чуть выше поясницы.  Жан быстро вспыхивает, словно его поглощает пламя, и склоняет голову, зарывая пальцы в непослушные волосы и дергая за них, будто пытаясь втрясти мозги назад, чтобы процесс перезапустился, вернулся к старой работе. Но он знал: уже поздно что-то менять. Всё перевернулось, как неиронично, в первую встречу. Хотя если кто-то скажет Моро, что это любовь с первого взгляда, он без промедлений будет готов ударить человека.  Жан неспешно ступал по еле знакомым улицам: это не попытка побыть типичным туристом или скука, что удивительно. Жана буквально прогнали с его собственной квартиры: соседка Каталина, довольно бойкая девушка, пригласила в гости свою девушку, и кто-кто, а Моро не желал быть третьим лишним. Кэт и без того уже успела задолбать его навязчивым режимом учителя полового воспитания, ему не хватало «наглядной практики».  Так что этот акт можно было вполне считать обыкновенным бегством. Он ещё плохо знал Южную Калифорнию, приехав сюда около месяца назад и почти всё время торчав либо дома, либо в зале, восстанавливаясь после травмы в прошлом университете, из-за которой покинул середину чемпионата. Поэтому немного прогулок вредными не показались, и Жан отказался от очередного похода в зал. Или всё дело было в воскресенье, когда тот был закрыт. Неважно.  Его шаги были неторопливыми, а взгляд пустым — ни капли любопытства к окружающим видам, кроме обычной попытки запомнить хотя бы что-то, пока взор не зацепился за блеск несуразной ткани. Город был ослепительно ярок, особенно в конце июня, когда землю беспощадно жгло солнце, но даже в таком кошмаре переливающиеся на свету шорты казались ужасно неуместными. И короткими. Очень-очень-очень короткими.  Жан почувствовал себя мерзким от собственных разглядываний. Ему хотелось залезть в душ и царапать тело, пытаясь смыть эту грязь, пока алые полосы не перекроют всё старые шрамы. Хотя знал, что это было бессмысленно. Он пробовал.  Парень перед ним — настоящее олицетворение солнца, которого Жан был так долго, непоправимо лишён, и он жалел о каждой минуте, проведённой без него. Лучи грели мягко-мягко, облачали живую, неприкрытую натуру мира, которой Моро никогда ни видывал и ни касался. Он просто не мог.  А сейчас протяни руку, и, казалось, мягкий свет разольётся по ладони, как нежные капли росы, но Жана лишь обожжёт.  И он, очевидно, даже не пытается наивно тянуть ладони. Смотрит на силуэт, что дурачится с небольшой компанией из девушки с парнем, и пьёт ужасно выряженный коктейль, обхватывая полными губами соломинку. Видит нагретую спину, золотистая кожа которой отливает лучам солнца, словно зеркало, и ощущает пустоту, когда образ медленно исчезает.  Жан не думает. Он просто не может позволить себе — своей одержимой рациональности, которой его недавно лишили, выбив почву из-под ног — вновь охватить его. Он просто идёт следом.  Жан, увиливая от шумных компаний и любопытных взглядов, успешно следует за золотистым отливом волос, к которому так тянутся его несуразно тонкие, неровные пальцы. Когда он замирает, ощущая выбивающийся в ноздри солёный запах, ему хочется умереть на месте — быстро, без мучений, которые и без того полонили его жизнь. Но что-то не даёт ему уйти. Парень, чьё имя тонет в глухом смехе девушки, которую он резко поднимает на руки и кружит в вихре веселья, пока парень рядом снимает это на небольшой телефон. Жану думается, что, вероятно, он встречается с юной особой, что оплетает ладонями его шею. И это жжёт хлеще обещанного солнца, которое угадывалось во всём юноше: и в его лучезарной улыбке, и в образовывающихся ямочках на миловидных щёках, и в загорелой коже, и в золоте волос.  Он ушёл. Не позволил себе больше ни минуты там, не позволил глазам прожечь в чужом лике дыру от пристального взгляда, ждущего, когда, очевидно, чужая маска спадёт от неверного движения, чего, к удивлению Жана, не происходило поразительно долго. Не позволил себе быть там.  Жан думал, что это забудется. Всегда забывалось с слабовольной лёгкостью, потому что заставляли, потому что вбивали в голову, что нельзя. Но где-то в глубине француз уже знал ответ — никогда не забудет. И, конечно же, так оно и случилось. Тёмные, непроглядные ночи, спрятанные под покровом кошмаров, осветили первые лучи — не утра, как могло показаться, а мягкого свечения, которое лилось из аккуратных, сильных ладоней, щедро делившихся своей бескорыстной добротой с Жаном. Юноша, слишком чистый для его обители тьмы, улыбался. Так ярко и лучезарно, как светило солнце в день их случайной встречи. Он прогнал кошмары, заставил их сгореть под эгидой собственной беспрекословной силы, что витала в воздухе с его появлением. Это не показатель власти — не грубый отпечаток, к которому привык Жан — это несусветная мягкость, спрятанная в сильных руках, цепком взгляде и широком размахе плеч.  Моро чувствовал себя настоящим идиотом, привалившимся к земле, словно прибитый дождём. Его накрывала вся тяжесть планеты, вездесущей гравитации, и эта сила сдавливала его грудную клетку, что сердце билось как бешеное, казалось, впервые не гонимое страхом. Там расцвело нечто другое. Нашлось место среди вязкой злобы чему-то освящённому, непростительно яркому и такому жгучему.  Жану хотелось вырвать это вместе с сердцем.  Утро началось, о ирония, с солнца, нагло бьющего по глазам. Жан думал, что в этом нет ничего такого: он часто оставлял окна намеренно не задернутыми — пора привыкать, он не в Гнезде. Это была обыденность. Ему хотелось верить, что это была она. Но Жан знал — с этого утра ничего не будет как раньше.  И он был до ужаса прав.  Изменения, любой сдвиг в его системе — и крах. Так всегда казалось Жану. Его выстроенный по крупицам покой был не готов ни к переменам, ни к новым устроям. Но когда он остался на пепелище прошлого мира, ничего не оставалось, как воссоздать новый. И его «новый мир» был чуждый, мерзкий и шумный. Жан возжелал его смерти, такой же горькой и ранящей всех, как и его когда-то погибель собственного. Но время текло незаметно, урывисто — и он привык. К громким соседям сверху, новому университету, вырвиглазному цвету экипировки, искореженным правилам «нового мира» и остальным мелочам, что в сумме ломали каждую старую привычку, без толики жалости растворяя её в закоулках памяти.  Привык Жан ко всему. Но запах моря остался кошмаром.  Едким и липким, он оседал на теле несгибаемой стальной тяжестью, готовой сломать его и прибить к земле с пущей болью, словно ему не хватало её в полной мере. Словно на нём ещё было место для новых трещин.  Это осталось странным, огрубевшим страхом, который заставлял обходить набережную и судорожно глотать воздух, который был забит неприятной влагой и морской солью.  И Жан всё равно пришёл на следующий день. К грёбаному пляжу. Он стоял поодаль, глядя, как дети, возраста, некогда приближенного к его сестре, весело смеялись. Их голос был звонким, не таким приглушенным, словно через толщу воды, как он помнил такую же юную девочку в жёлтом платье и пятнами ежевики на щеках. Дети сбивали песок в кучки, формировали башни и, кажется, замки. Жан когда-то видел очень похожие, но скосы были неровные, как и всё остальное, потому что у них не было ни ведёрок, ни лопаток.  Он не смог переступить невидимую грань, как бы новизна ни влекла его, словно сирены в морской гуще из древнегреческой мифологии.  Жан невольно вспомнил Кевина. Этот образ заставил его поморщиться. Перед глазами перестал не второй сын экси — гордый, статный, вежливо улыбающийся и искрящий поддельным огнём сгорающего леса. Жан вспомнил другого, как он тихо называл его, «своего» Кевина — мягкого юношу, чьи глаза давно потухли, оставив пепелище зелёного леса. Он горбился над тарелкой еды, не силился даже взять ложку, потому что не мог. Он украдкой дарил Жану самые искренние взгляды, которых не был достоин ни единый журналист, ни единая фанатка. Он медленно, на пробу, произносил каждое новое слово, что Моро шептал ему ночью, которая служила для них единственной защитой. Жан ушёл. Ушёл, не обернувшись. Так и не узнав, что некий парень долго-долго смотрел ему вслед, словно силуэт был током, запустившим в теле жёсткий импульс. На следующий день Моро вновь явился туда «случайно». Ну, так он говорил. Дайте мальчику помечтать, ладно? Он просто гулял. В очередной блядский раз. Ненавидя улицу, шум и вообще существование всей ебучей Калифорнии. Потому что она совсем не похожа на Вирджинию. Жан не знал, что двигало им. Это ужасающе быстро разжигалось в душе, разрушало всё, что он торопливо пытался собрать воедино после того, как это успели жёстко разрушить. Неужто он мог потерять это вновь, не успев найти в себе и каплю сил, остаться прежним? Почему-то в этот раз идея вернуться к «истокам», к его долгой, непосильной «правде», которой он верил как фанатичный сектант, показалась отвратительной. Почему-то долгий, осторожный взгляд, который подарил ему незнакомец на пляже, подливал масло в разруху, которая теперь сопровождала Жана, казалось, во всём. Когда он явился туда уже который раз (нет, блядь, он не будет дальше считать), он ощутил слабость. Не физическую — даже после изнурительной утренней тренировки едкое, травящее изнутри изнеможение не ссылало его к убитым мышцам. Его будто ранили где-то внутри — трещины, что он так упорно и, уже стало очевидно, бессмысленно пытался залатать дежурным способом, становились ярче, заметнее, наглядными. И эта дикая открытость, словно он — раскрытая книга, пугала сильнее, чем должно было. Это вселяло детскую неуверенность, хищную тревогу, которая с несуразной грацией, свойственной эмоциональному самообману, подбиралась к его горлу с одним-единственным желанием — ухватить Жана за него, сжать так сильно, что на коже поплывут алые пятна, и он покажет истинную натуру — грязную, спрятанную где-то в глубине и зарытую там под пыльным слоем предрассудков, додумок и боязней. Жан ощущал, как контроль сыпался. Он чувствовал, как предательски быстро утекали заветные крупицы, оглаживая кожу и исчезая в небытие сознание, оставляя за собой лишь глухое унижение и страх. Страх, что всё испорчено окончательно, что ничего не вернуть, что эта неизбежность — его вина.  Жан хотел сбежать от этого душащего чувства. Скрыться в чём-то настолько оглушающем, неординарном и пугающем, что ему станет тошно. Исчезнуть, как его драгоценный, рьяно оберегаемый мир, жалкие пылинки которого не было уже смысла бережно хранить в шрамах и тенях.  Жану нужна была едкая вспышка.  Он ощутил её, когда ступни омыли первые волны.  Он накрыл ладонью грудь, за которой отчётливо билось сердце.  Вода холодила щиколотки.  Сердце всё ещё билось.  Он решился пробежаться. Волны коснулись бёдер, скрытых в шортах.  Тук-тук... Тук-тук...  Вода щекотала грудь.  И тут его накрывает дикая, контрастная тишина.  Сердце больше не стучит.  Есть лишь он, бескрайнее море и мелькающие на задворках взгляда буйки — неужто он отплыл так далёко? — а ещё безумный, медленно накрывающий страх.  Ещё секунда, и плотина эмоций окончательно прорвётся. Его утопит это. Он умрёт с мыслью, призрачном воспоминании: на берегу сидит юноша, к которому он не осмелился подойти.  Пучина воспоминаний заполонила лёгкие, а глаза — темнота.  Осколки.  Бесчисленные и нескончаемые — они переливались в отражении друг друга, терялись среди блеклых моментов и ярких вспышек, но самые волнующие, ранящие и запоминающиеся — горели.  И Жану хотелось их сжечь. Хотелось вцепиться в острое стекло так отчаянно, что брызнет кровь, и сжать пуще прежнего, чтобы каждое воспоминание раскололось на мелкую крошку и исчезло, стало пылью. Но Жан знал: каждая крупица залезет в заново оставленные раны, застынет на полотне его болезненно бледной кожи новым слоем шрамов и будет хуже. Это будет так же неизбежно, как и тянущая его на дно гравитация.  Его тяжелит эта грубая, безжалостная сила. Она впивается в плечи, жмётся к нему непозволительно близко и тянет к себе так по-собственнически, словно этим патлам всегда было место там. И Жан знал, что это так.  Он ощущал, как воспоминания перестают обтекать его безучастной рекой, словно они только почувствовали его нахождение здесь. Блеск в стекле отражался знакомой, белозубой, хищной улыбочкой, которую он фанатично пытался выбить из памяти последние недели. Безрезультатно.  Первые раны распороли руки, кровь брызнула алыми каплями, и её тут же забила соль. Жан, казалось, забыл, в какой неге тонул, и от этого на несколько секунд стало легче. А сейчас вновь стало по-свинцовому тяжело, словно тело налилось неподъёмным металлом.  В каждом отражении осколка — незажившая рана, в новом порезе — ощущение неизбежности, в тяжести тела — скоротечность неизменного.  А в голове — пустота и красивый юноша.  Боже, Жан всё бы отдал, чтобы этот богоподобный мальчишка прижался к нему своим складным телом, а его жар согрел грязное нутро Моро изнутри.  И никакой шторм ему будет не страшен. Ему, может быть, не страшно уже ничего, но он видит — боже правый, кажется, действительно видит — кровь. Густую, красно-бордовую. Она смешивается с синеватой, даже, наверное, бирюзовой водой, что красиво отражает, как стекло витража, солнечные лучи, пробивающиеся к самому дну.  На которое скоро опустится Жан.  ***  Джереми обхватывает чужую грудь и делает всё, что может и знает: где-то интуитивно перехватывает, чтобы стало удобнее и легче, где-то опирается только на инструкции из спасательной школы и всё равно уверен, что не успеет.  Боже. Он не простит себе, если не успеет.  Если этот чарующий парень, ради которого он ни разу не опоздал на смену за последнюю неделю, вновь не распахнёт гранитные, пронизывающие глаза, которые холодили Джереми хлеще воды у самого дна.  Ему радостно, что он спортсмен. Мышечная масса сейчас была самым нужным ему, помимо капельки веры в собственные силы, потому что прекрасный парень, чья жизнь буквально возлагалась на плечи Джереми, был кошмарно высокий и оттого, очевидно, тяжёлый.  Будь они в несколько иной ситуации — желательно кардинально другой — Джереми бы очень глупо пошутил, как делал всегда, когда его характер ужасно не сходился с другим человеком, чтобы пустота между ними не давила на Нокса. Почему-то он заведомо был уверен, что они несовместимы.  Он плывёт так быстро, как позволяют силы. Ноги ещё на половине пути начинают неустанно ныть, прося хоть секунду покоя, и Джереми ненавидит себя за эту слабость.  Голову травят самые ужасные мысли: вдруг парень пошёл топиться? Он был достаточно близко к буйкам и, даже при всём его росте, стоять там было тяжело каждому без исключений. Вдруг он не умел плавать? Но это предположение казалось бессмысленным. Экстремиста он не напоминал, а значит, это была заведомо плохая идея. Вдруг...  И эти короткие, рябью мелькающие перед глазами «вдруг» травили Джереми изнутри острыми, рваными ударами, едко, словно жало медуз.  Он должен был успеть.  Искусственное дыхание — ужасная вещь, Джереми знал, потому что делал его не в первый раз. Это дико — глядеть на человека, чья грудь не ходила ходуном от беспорядочных вздохов и выдохов, оставляя лишь пустую гладь, как на озере, и больше ничего. Это было страшно. И Джереми давил, действовал, как учили, и прятал страх: толкал его куда-то глубоко и жался губами к чужим. И, может быть, надеялся, что этот поцелуй не станет для них последним.  ***  Жан задыхался. Он ощущал страх. Боль. И соль. Много соли.  А ещё что-то тёплое и тяжёлое, навалившееся на грудь с грубой силой, и Моро прошибло пугающее предположение.  Эвермор? Это Рико. Блядство. Наверняка, Рико. Безжалостно, в своей фирменной манере, давит ему на грудь, сильно, беспечно, скинув ночью с кровати и залив водой, даже побыстрее разбудить и увидеть реакцию.  И всё же теплота была неуместной и крайне странной. Она то щекотала губы, то превращалась в эхо неразборчивого шёпота.  Ему надо разомкнуть глаза. Сделать вид, будто ему страшно. И прожить очередной день там, что является персональным адом на земле, без намёка на спасителя. И, кажется, это было ложью. В его жизни появился спаситель. Или, блядь, вернее, спасатель.  Как же Жан чертовски влип.  Казалось, прошла короткая вечность. Людей рядом с ними чрезмерно много, и таинственный незнакомец понимает это так же быстро, как и сам Жан. Он быстро отрывается от Моро, не услышав отдалённо разочарованного вздоха, и разгоняет народ, убеждая, что с ним, Жаном, всё будет более чем нормально. Жан уже знал — нормально с ним не будет больше никогда.  — Ты в порядке? — тело плюхается рядом, беспорядочно устраиваясь на песке. Жан вздыхает, стараясь прозвучать убедительно:  — Всё в норме, — и звучит это слишком дежурно.  — Ты успеешь плавать? — Жан несдержанно закатывает глаза. Этого вопроса он боялся и ожидал. Хотя было глупо не задать его ему.  — Умею, представь себе. — Грубее, чем изначально хотелось, прозвучал Моро.  — Я не виню тебя в чём-то и тем более не пытаюсь отругать, просто я хотел бы знать, не пошёл ли ты... — он неловко обрывается. Жану требуется лишняя секунда, чтобы уловить ход неожиданно беспокойных мыслей.  — Пошёл что? — они переглянулись, зная, что обоим не надо заканчивать предложение. Губы незнакомца, которых Жан удивительно недавно касался, разомкнулись в очередном желании высказать нечто бессмысленное. Моро подумывал, что они были созданы, чтобы их просто целовать, поэтому грубо прервал даже не начатое, поднявшись на ноги.  В глазах зарябило, колени грозили подогнуться, и парень соскочил за ним, протянув руку, но так и не коснувшись Моро. Жан был отчего-то благодарен ему за это, даже если собирался поступить как последний мудень. Ему не нужно жалеть. Но он жалеет.  Глаза Жана скользят по Джереми. Он позволяет себе на секунду подумать о нём как об обычном парне, что помог ему. Хотелось сказать больше, чем просто благодарность, но Жан знал, что не может сказать ничего.  Он покинул компанию этого ангела, ощутив, как снова возвращается в свой ад, даже если тот сменил интерьер. А спину прожигал всё тот же ощутимый взгляд.  Жан не знает, сколько времени, и, может быть, даже не хочет знать. Зато, очевидно, Каталина хочет, чтобы он знал. Моро без понятия, как эта девушка умудряется крутить им, но сейчас ему точно не до этого. Он идёт по улицам, уже достаточно изученным, ощущая, как ноги заплетаются, и злится. Невольно, без понятно на кого, но злоба эта гложущая, грызущая его и выскребывающая остатки каких-либо эмоций. Он не вслушивается в лепет девушки, и он уверен, что ей это известно. Может быть, она хочет просто заполнить хотя бы толику пустоты, которая слишком ярко отражается на лице Жана. Может быть, ей просто хочется поговорить. Но Моро — дерьмовый друг. Каждое слово — призма нормальности, которая создаёт ненужную иллюзию, в которую хочется наивно верить.  Когда Каталина заканчивает громкий спич, Жан понимает, что они пришли. Девушка продолжает приглушённо говорить что-то сейчас слишком бессмысленное. Хотя Жан уверен, бессмысленным ему сейчас будет казаться каждое из многих, окружающих его, вещей, помимо Джереми.  Джереми, который стоит в одиночестве, поодаль от людей, спрятанный за широкой рубашкой, которую развивает вечер.  Джереми, который не улыбается так лучезарно, что хочется закатить глаза.  Джереми, чьё имя он уловил по глупой случайности и запомнил, сохранил в памяти как самое важное, что мог только представить.  Джереми.  Каталина исчезает из поля зрения.  Жан ощущает, что всё исчезло. Есть только он и юноша, которого не просто хочется, его нужно обнять.  Шаги Моро чересчур медленные, но он не торопится. Пересекает пляж, утопая в песке, и раздумывает, насколько плохая это идея.  Они не виделись неделю, которая прошла в нагруженных мыслях и нескончаемых делах.   Джереми, кажется, только замечает его и замирает, словно Жан — нечто неземное и несуществующее. Но когда до него доходит, что он действительно видит его, улыбка, та самая, растекается по губам желанной сладостью. Моро останавливается недалёко от Джереми, протягивая ладонь.  — Возможно, мне стоило познакомиться с тобой. В тот раз, — Джереми поджимает губы, словно сдерживая усмешку, и пожимает его руку. — Я Жан. Ты ведь Джереми?  Жан уверен, что тот задержал дыхание. Всего на незначительную секунду, будто его окатило ледяной водой. Улыбка стала скромной, очаровательно застенчивой, и Жану хотелось попробовать её.  Джереми, словно слыша его мысли, притягивает чужую ладонь к себе ближе, аккуратно обходя ткань рубашки. Холодная кожа Жана поразительно контрастирует с загорелой тёплой, что идёт от Джереми плавными волнами. Это не тот бушующий океан, который обещал без остатка поглотить Жана. Это умиротворение в лике обычного человека, чьё лицо станет для Жана ознаменованием новой жизни, новой главы, нового мира.  Два тела останутся стоять так чрезмерно долго, переплетённой кучей конечностей. Жан не найдёт смелости первым попросить коснуться чужих губ своими — Джереми и тут показался отличную храбрость. Моро навсегда отпечатает в голове сладкий, солнечный вкус, который оседает на языке морской солью.  Может быть, Жан и не любит пляжи, море и воду — он любит того, кого встретил, ища эмоции в своих страхах и их границах.