Ты мой любимый герой

Я резко вдохнула — и тут же пожалела об этом. Воздух ворвался в лёгкие так, будто внутри всё было разорвано. Грудь вспыхнула болью. Острая, резкая, тянущая — она прошла сквозь меня волной, и я инстинктивно схватилась за себя, пытаясь понять, где именно болит. И почти сразу пришло воспоминание. Свет фар. Удар. Глухой, сокрушающий звук, как будто мир сломался пополам. Я дёрнулась, пытаясь сесть быстрее, но тело не слушалось так, как должно было. Каждое движение отдавалось болью — не только в груди, но где-то глубже, в каждом вдохе, в каждом напряжении мышц. Словно меня собрали заново, но не до конца правильно. Я открыла глаза. Белый. Слишком белый. Потолок был идеально ровным, без единой линии, без тени. Свет не исходил из одного источника — он просто существовал вокруг, плотный, давящий, как вода, в которой невозможно спрятаться. Я моргнула, и на секунду мне показалось, что я всё ещё там. На дороге. И этот момент, когда время растягивается, а ты уже понимаешь — ничего не изменить. Я резко вдохнула снова, и боль вернулась, но уже мягче, тупее, как эхо. — Нет... — вырвалось у меня почти без звука. Я попыталась подняться и поняла, что лежу на огромной кровати. Простыни были холодные, идеально гладкие, как будто их никто никогда не сминал. Ни складки, ни следа жизни. Комната была пустой — но не в обычном смысле. Стены, пол, мебель — всё белое. Слишком чистое. Слишком правильное. Как место, которое не предназначено для людей. Я медленно опустила ноги на пол. Холод ударил снизу, проникая в кожу. И вместе с этим пришла мысль, от которой стало страшнее, чем от боли: Я должна была умереть. Я закрыла глаза на секунду. Но в голове всё равно стоял он — момент удара, вспышка света, и тишина после неё. И тогда я поняла ещё кое-что. Если я не умерла... то где я? Дверь открылась, и я сразу напряглась. Я не слышала ни шагов заранее, ни звука замка — просто в один момент она была закрыта, а в следующий уже стояла троица внутри комнаты. Я сделала шаг назад, неосознанно. Первый вошёл мужчина в белом костюме. Он остановился почти сразу, как вошёл, и посмотрел прямо на меня. Не бегло, не случайно — так, как будто он пришёл именно ко мне и больше здесь ничего не имело значения. За ним вошли ещё двое — мужчина и женщина. Оба тоже в белом. Они встали чуть позади него и по сторонам, как будто заняли свои места заранее. Я сразу почувствовала, что в комнате стало теснее, хотя пространство не изменилось. Никто не торопился говорить. Они просто смотрели. И это молчание было хуже любых слов. Я сглотнула. — Кто вы? — спросила я снова, уже более резко, чем хотела. Мужчина впереди наконец заговорил: — Элиара. Я резко выдохнула. Имя ударило странно — не как чужое, а как забытое. Как слово, которое ты знаешь, но оно застряло где-то глубоко, за пределом памяти. Я покачала головой, делая шаг назад. — Нет. Я не понимаю, кто вы? Где я? Я ждала реакции. Любой. Сомнений, удивления. Но ничего этого не было. Женщина чуть повернула голову, как будто просто фиксировала мои слова. Второй мужчина смотрел так, будто меня проверяют, и я не прохожу проверку. Главный мужчина сделал шаг ближе. Я отступила назад ещё раз. Он это видел. Но не остановился. — Твоя задача была найти Азазеля, — сказал он ровно. От этого имени у меня внутри что-то неприятно дёрнулось. Не страх сразу — скорее ощущение, что я его уже слышала, но не могу вспомнить где. Не воспоминание — тень воспоминания, от которой внутри всё сжалось, хотя разум отказывался понимать почему. — И ты её не выполнила. Тишина снова стала полной. Я почувствовала, как у меня пересыхает во рту. — Я не понимаю, о чём вы говорите, — сказала я тише. Но теперь даже мой голос звучал неуверенно. — Элиара, — сказал он снова, и теперь в этом имени было не просто обращение. Приговор. — Ты сделала то, что не должна была. Ангелам не дозволено ослушиваться Отца. Мир качнулся. Я почувствовала, как ноги становятся ватными. Его взгляд был холодным, почти презрительным — как будто перед ним стояло не существо, а ошибка, которую нужно исправить. Я сделала ещё шаг назад. Потом ещё один. Комната начала темнеть по краям — не из-за света, а из-за того, как страх сжимал зрение.