Трудно любить

      Когда Пьер Гасли добрался до своего гостиничного номера, с его волос еще капала вода. Его промокший гоночный комбинезон был брошен в раздевалке Alpine вместе с неизменно начищенным шлемом. Гонка была адской, но тем даже лучше. Второе место у Эстебана. Третье — у него. В тот серый промозглый день они вписали себя в историю.       Дверь за Пьером захлопнулась. Он плюхнулся в кресло у окна и наспех вытер волосы полотенцем. В руке завибрировал телефон. Эстебан: Перемирие?       Пьер несколько секунд пялился на сообщение. Затем улыбнулся. Пьер: Только если к нему прилагается пиво.       Примерно через полчаса Эстебан Окон переступил порог его номера с ящиком крафтового сан-паульского пива и пачкой чипсов. Они уставились друг на друга на одно долгое мгновение, слишком уж долгое для двоих мужчин, которые ещё несколько недель назад едва выносили друг друга. — Ещё мокрый? — спросил Эстебан, приподняв подбородок в сторону растрёпанных волос Пьера. — Лучше мокрый, чем напомаженный, как ты даже после гонки в апокалипсис, — рассмеялся Пьер, похлопав по кровати и приглашая Эстебана сесть.       Эстебан закатил глаза, но подошел и сел, скрестив ноги, с уже открытой бутылкой пива в руке. Наступившая следом тишина была... странной. Знакомой. Как будто их тела настолько привыкли к присутствию друг друга, что даже не нужно было больше с этим бороться. — Знаешь, — сказал Пьер, сделав глоток, — сегодня я вспомнил, почему начал гоняться. — Ради адреналина? — Ради славы. Ради возможности однажды, пусть даже всего на один день, почувствовать, что я сделал невозможное. Например, затащил альпиновский тарантас на подиум. Вместе с тобой, — он рассмеялся, качая головой. — Ирония судьбы.       Эстебан ответил не сразу. Он пил, уставившись в экран выключенного телевизора. — Думаешь, это было везение? — Нет, — ответил Пьер, чуть повернувшись, и его колено коснулось колена Эстебана. — Думаю, это были мы. Как бы сильно мы друг друга ни ненавидели... Оно работает. У нас получается.       Повисла почти осязаемая тишина. — Я тебя не ненавижу, — чуть не шепотом произнес Эстебан.       Пьер удивленно поднял бровь. — О, правда? — Я ненавижу то, что ты меня провоцируешь. Я ненавижу, что ты никогда не затыкаешься. Ненавижу, что ты вечно хочешь что-то кому-то доказать. Но тебя я не ненавижу, — Эстебан отвернулся, его темные глаза блестели в тусклом свете.       Пьер рассмеялся, держа горлышко бутылки между пальцев. Хриплый раскатистый смех заставил Эстебана повернуться обратно к нему. — Это признание, или в тебе говорит пиво? — Не знаю, — сказал Эстебан теперь уже тише. — Но ты слишком близко.       Пьер не отодвинулся. — А тебя это, кажется, не сильно напрягает.       Прошла секунда. Еще одна. Эстебан протянул руку, забрал бутылку из рук Пьера и поставил ее на землю. Дерзкий жест. Почти интимный. — Завтра мы об этом уже не вспомним, да? — Тогда давай сделаем так, чтобы сегодняшний день не прошёл даром, — ответил Пьер низким, проникновенным голосом, не отрывая взгляда от губ собеседника.       Поцелуи начались страстно, но не были небрежными. Под каждым прикосновением таилась едва уловимая осторожность, словно один проверял пределы другого, словно говорил: «Ты ещё можешь отступить, если хочешь». Но ни один из них этого не захотел. В противостоянии Пьера и Эстебана границы между ненавистью и вожделением всегда были размыты, и там, в удушающей жаре гостиничного номера, всё наконец достигло апогея.       Пьер провел рукой по затылку Эстебана, притягивая его ближе, чтобы углубить грубый поцелуй. Он почувствовал, как язык другого со сдавленным стоном встретился с его. Эстебан был горячим, словно горел, его тело прижималось к Пьеру с той страстью, которой Пьер от него не ожидал, но о которой желал уже слишком долго.       Спина Пьера встретилась с матрасом, и он оказался на смятой простыне. Эстебан оперся на руку рядом с его головой, удерживая вес своего тела, в то время как другая его рука скользнула по ткани футболки Пьера, задирая ткань, чтобы обнажить горячую, мокрую от пота и дождя кожу. — Ты меня бесишь, — прошептал Эстебан, прижимаясь губами к горлу Пьера и слегка покусывая его шею. — Из-за тебя мне хочется крушить всё вокруг, — продолжил он с кривой улыбкой, просунув пальцы под край своей футболки и приподняв ее.       Чёрная футболка одним движением была брошена на пол. Пьер сделал то же самое со своей. Кожа к коже — контраст температур и импульсов выжигал искры. Живот Эстебана соприкасался с животом Пьера с каждым глубоким, прерывистым вдохом. В их взглядах читалось нечто среднее между недоверием и желанием, словно они ещё не знали, чем всё это обернётся, но уже не могли остановиться.       Бедра Пьера легонько прижались к бедрам Эстебана, и услышанный им судорожный вздох был словно подливание бензина в огонь. Провокация произошла сама собой. — Видишь? Тебе нравится. — Заткнись. — Заткни меня.       Эстебан прорычал что-то по-французски — что-то непристойное, торопливое, — и укусил Пьера за нижнюю губу. Гасли усмехнулся сквозь зубы и притянул его еще ближе. Руки Эстебана уже были на поясе спортивных брюк Пьера; нетерпеливые, они проникли внутрь горячими, уверенными, настойчивыми пальцами. Пьер выгнул спину, прикрыв глаза, и впился пальцами в спину Эстебана, словно хотел оставить его там, в ловушке, прилипшим к себе.       Они яростно терлись друг от друга, и ритм нарастал по мере того, как жар разгорался меж их ног. Это было необузданно и интимно. Потно и реально. Несколько минут они не произносили ни слова; комнату наполняли лишь приглушенные вздохи и влажные поцелуи.       Пьер прищурился, когда Эстебан одним быстрым движением перевернул его, меняясь местами. Теперь он был сверху, и победная улыбка, растянувшая его губы, заставила Пьера издать хриплый смешок. — Всегда нужно побеждать, да? — Только когда это важно, — и он снова поцеловал Пьера, на этот раз медленнее, глубже; их тела притирались друг к другу, пока не нашли идеальную состыковку.       Брюки были брошены куда-то вглубь комнаты. Полутёплое пиво было забыто на полу.       Пьер чувствовал вес Эстебана сверху, его пальцы впивались в рёбра, словно он мог исчезнуть, если Пьер не будет держать. Толчки, глубокие, не остановились ни на секунду, но спешки не было. Казалось, каждый толчок хотел что-то сказать. Хотел наказать, хотел оставить след.       Эстебан молчал. Мочал и Пьер, не смея нарушить тишину. Единственными звуками были шлепки кожи к коже, прерывистое дыхание и тихий скрип матраса.       Глаза Эстебана были закрыты. Челюсть сжата. Что-то было заперто внутри. Что-то, что касалось не только этой ночи. Что-то, чего Пьер не мог разгадать, но что чувствовал каждый раз, когда Эстебан низко стонал и зарывался лицом в его шею, будто хотел спрятаться.       Пьер тоже закрыл глаза. Он старался не думать. Он пытался забыть, что всё это безумие. Что они товарищи по команде. Соперники. Мужчины. Что всё это, вероятно, сменится молчанием на следующий день.       Но его тело знало. Его тело помнило прикосновение, вкус, почти отчаянный ритм, с которым Эстебан вбивался в него. Он попытался заговорить, сказать что угодно — шутку, провокацию, признание, — но смог выдать лишь придушенный стон, когда Эстебан ускорил темп, теперь уже жестокий, словно хотел сломать его. — Merde... — прошептал Пьер, вцепившись в простыни.       Эстебан поднял голову. Глаза были красными, не от слез, но от чего-то близкого к ним. — Зачем ты делаешь это со мной? — спросил он сорванным голосом.       Пьер ахнул, пытаясь удержать его взгляд. — Что именно? — Выбиваешь меня из колеи. Заставляешь хотеть тебя. Заставляешь меня ненавидеть тебя еще сильнее за то, что я не могу остановиться.       Эти слова проникли глубоко. Они резали. И защититься было нечем. Ни высокомерия, ни гордости не осталось. Только они двое, лишенные всего, ранили друг друга единственным известным им способом.       Пьер притянул Эстебана за затылок и поцеловал сильно, почти со злостью. Его язык был требовательным, зубы скрежетали, словно он хотел, чтобы тот почувствовал на его коже все то, что он не мог выразить словами. Они снова столкнулись, теперь быстрее, отчаяннее, как будто знали, что у этой ночи есть конец и что следующий день придёт, чтобы потребовать плату за всё.       Удовольствие наступило внезапно, как обвал. Стремительное, сокрушительное, за которым последовала тишина, длившаяся, казалось, целую вечность. Эстебан упал на Пьера сверху, уткнувшись лбом в его ключицу, сердце бешено колотилось. Пьер обнял его, не задумываясь, хотя и хотел отпихнуть, хотя всё это причиняло больше боли, чем должно было.       Время тянулось медленно. Ни один из них не пошевелился.       Пока Эстебан не отстранился. Молча. Собрал свою одежду с пола, не глядя на Пьера. — Это ничего не меняет, — сказал он почти шепотом, уже надевая футболку. — Завтра... всё между нами будет, как прежде.       Пьер не ответил. Он остался на месте. Обнаженный, прикрытый лишь еще теплыми простынями, он чувствовал, как в его груди оседает пустота.       Эстебан, ссутулившись, сидел на краю кровати с наполовину надетой футболкой. Пьер молча наблюдал за ним, лежа среди смятых простыней; его мышцы еще дрожали эхом того, что они только что сделали. — Это ничего не меняет, — эти слова вырвались из уст Эстебана как приговор. Однако то, что он всё не мог подняться — как он по-прежнему не глядел на Пьера — говорило об обратном. Говорило обо всем.       Пьер медленно сел, простынь соскользнула с талии. В комнате было жарко и влажно, воздух был пропитан потом, пивом, обидой и чем-то, что жгло под кожей. — Ты действительно хочешь притвориться, что это... всё?       Эстебан не ответил. Он сжал кулаки на обнажённых бедрах. Футболка собралась гармошкой на спине, но ниже пояса он оставался голым. Уязвимым, даже в молчании.       Пьер подобрался сзади. Потом медленно обнял его. Не для того, чтобы утешить, а чтобы поддразнить. Тёплая кожа Эстебана под его ладонями ещё горела. Пьер положил подбородок на его плечо и прошептал ему прямо в кожу: — Если это ничего не меняет... тогда тебе будет всё равно, что я сейчас сделаю, да?       Прежде чем Эстебан успел ответить, Пьер неторопливо стал спускаться одной рукой вниз, пока она не достигла самого чувствительного и открытого места Эстебана. Тот затаил дыхание. Его спина напряглась от этого прикосновения. Но он не отстранился. — Пьер... — слабо простонал он, уже не в силах сдержаться. — У тебя ещё стоит, — пробормотал Пьер хриплым и беспощадным голосом. — Это что-то да значит.       Эстебан слегка повернул лицо полубоком, и их взгляды встретились. В них была злость. В них была уязвлённая гордость. Но был и огонь.       Пьер легонько толкнул его обратно на кровать. На этот раз именно он забрался сверху, поменявшись ролями. Эстебан, фыркнув, упал, но не воспротивился. Его взгляд был прикован к Пьеру, грудь тяжело вздымалась. — Ты меня так сильно ненавидишь? — насмешливо спросил Пьер, наклонившись, чтобы укусить ключицу Эстебана. — Ненавижу, — Эстебан вонзил ногти ему в спину, притягивая ближе. — Ненавижу то, как хорошо ты меня знаешь.       Второй раунд начался агрессивнее. Напористее. Словно они оба знали, что третьего раза у них не будет. Рваные поцелуи, прикушенные губы, руки, исследующие уже без колебаний. Пьер дразнил расчетливыми движениями, его бедра двигались то медленно, то быстро, а потом останавливались, чтобы вырвать стон у мужчины.       Эстебан тянул его за волосы, оставлял на спине следы от ногтей и зубов, ругался по-французски, словно хотел проклясть себя за то, что чувствует всё это. И Пьеру это нравилось. Пьер хотел сломать его. Хотел обезоружить его полностью.       Их дыхание сливалось в один звук, сопровождаемый бешеным скрипом кровати; пот стекал между их прижатыми друг к другу телами; приглушенные стоны тонули в ложбинке шеи, в подушке, в коже.       И когда Пьер снова содрогнулся в экстазе, крепко зажмурив глаза и приоткрыв рот, Эстебан держал его так, будто хотел, чтобы он больше никогда с него не слезал. Мгновение спустя он сам громко застонал, сбивая ритм дрожью, пронзившей всё его тело.       На этот раз не двигался никто.       Пьер рухнул сверху. Комната вращалась в тишине. Но в ней царил необычайный покой. Взаимная капитуляция, словно после многолетнего конфликта они сошлись на единственной общей территории: на телах друг друга.       Эстебан глубоко дышал, его грудь с усилием то поднималась, то опускалась. Пьер поднял лицо, его нос коснулся чужого подбородка. — Это меняет всё, Эстебан.       Эстебан не ответил. Но и не оттолкнул Пьера. И не отвёл взгляд.       Война, возможно, закончилась здесь. Или просто изменила форму.