До заката

Гудок конца смены был единственной хорошей вещью на заводе БВК-3. Он не был приятным. Он был резким, ржавым, как крик умирающего левиафана, застрявшего в бесконечных трубах Гигахруща. Но он означал конец. Конец пара, который оседал на коже липкой плёнкой. Конец гула насосов, который въедался в кости. Конец запаха. Кисловатый, дрожжевой, с химической нотой витаминных добавок — запах БВК, белково-витаминного концентрата, въедался в одежду, в волосы, в кожу. Рабочие пахли им даже после душа. — Всё, обезьяны, на сегодня хватит, — Абай, бригадир, хлопнул в ладоши. — План выполнен и перевыполнен. Партия ждёт от нас трудовых подвигов и получает их. Максим, Зен, последние паллеты на склад — и по домам. Максим, протирая свои неизменные чёрные очки рукавом робы, тут же подскочил к Натусич, которая проверяла плотность последнего брикета своим щупом. — Натусь, а может, того? Я талоны на этанол раздобыл. Посидим? Натусич даже не повернулась. — Максим, если бы ты был последним мужчиной в блоке, я бы перешла на самоопыление. Отвали. — Да я же просто… — Просто отвали, — она вытащила щуп из серой массы, вытерла его тряпкой. Посмотрела на Абая. — Готово, бригадир. Твои обезьяны сегодня хорошо поработали. — А то, — Абай ухмыльнулся. — Кроме главной самки гориллы, она только командовать умеет. Натусич на эту шпильку только фыркнула. Это была их игра, старая и привычная. Зенбог, высокий и светлый, молча грузил банки на тележку. Он не слушал их. Он смотрел на Пикс. Она сидела в углу у стола, отмывая руки от краски. Рядом лежал свежий плакат: румяный рабочий сжимал в руке банку БВК, а над ним сияла надпись «БВК — ОСНОВА ЗДОРОВЬЯ!». Рабочий на плакате был неуловимо похож на Зенбога. Зенбог этого не знал. Пикс надеялась, что он никогда не узнает. — Что пялишься, Ромео? — Максим пихнул его в бок. — Иди, скажи ей что-нибудь. — Отстань, — буркнул Зенбог, и его щеки предательски покраснели. Из радиоточки под потолком бубнил безликий голос диктора: «…за прошедшую смену в блоках с девятьсот пятого по тысяча сотый зафиксировано три проявления самосбора средней интенсивности. Потерь среди гражданского населения — восемь. Потерь среди личного состава ликвидаторов — двенадцать. Блок семьсот тридцать второй остаётся на карантине. Повторяем сводку…» Никто не слушал. Это был просто шум, как гул насосов. Ками, девушка Абая, тихая санитарка из заводской медчасти, подошла к нему сзади и положила подбородок ему на плечо. — Устал? — Как собака, — Абай прижался щекой к её щеке. — Сейчас бы лечь и не вставать до следующей смены. Антон, техник, вытирал руки ветошью, подходя к Даше, которая сверяла что-то в своей тетради на складе. — Ну что, товарищ кладовщик, все талоны на месте? Ничего не экспроприировала в пользу мировой революции? Даша подняла на него глаза поверх очков. — Когда мировая революция случится, Антон, тебя как представителя мелкобуржуазной интеллигенции расстреляют первым. И я лично выпишу талон на патроны. — Жду не дождусь, — хмыкнул Антон. Пикс подошла к Зенбогу. В одной руке у неё была металлическая кружка с чаем, в другой — такая же для себя. Из-за уха торчал кончик старой деревянной кисточки. Она молча протянула ему кружку. — Спасибо, — выдохнул он, беря её. Их пальцы на секунду соприкоснулись. Как от статики на синтетическом свитере. Оба сделали вид, что ничего не произошло. Пикс быстро отвернулась, её шея стала розовой. — Чёрт, — Абай хлопнул себя по лбу. — Даш, я забыл ведомость на новые фильтры подписать. Сгоняй на склад, будь человеком, принеси. Она на столе у входа, в синей папке. — Тебе лишь бы свою работу на других спихнуть, — проворчала Даша, но тетрадь закрыла. — Левак должен работать, — подколол её Антон. Даша показала ему кулак и пошла по коридору в сторону дальнего склада. Лампа дневного света над её головой мигнула, её очки блеснули. Она скрылась за поворотом. Прошла минута. Две. Зенбог допил чай и поставил пустую кружку. Натусич потянулась, хрустнув спиной. Абай уже рассказывал Ками какую-то чушь про нового начальника цеха. И в этот момент привычный гул завода утонул в другом звуке. Не в гудке конца смены. В вое. Низком, утробном, от которого, казалось, вибрировали пломбы в зубах. Сирена. Близко. Очень близко. На их этаже. Все замерли на полсекунды. Лица мгновенно стали одинаковыми — белыми, с расширенными зрачками. — Самосбор! — крикнул Абай. — Ко мне! Быстро! И они побежали.

***

Топот ботинок по бетонному полу был рваным, паническим. Кто-то споткнулся, выругался. Никто не оглянулся. Цех остался позади, залитый стерильным светом ламп, и они неслись по узкому служебному коридору, который вёл к жилому сектору. К спасению. — Ко мне! Жилячейка семь-тринадцать! Быстрее! — голос Абая срывался, но оставался командным. Они знали маршрут. Все знали. На каждом этаже была «точка сбора» — самая надёжная, самая близкая ячейка. У них это была квартира Абая и Ками. Металлическая дверь с массивным штурвалом посередине. Абай налетел на неё первым, с силой крутанул вентиль. Лязг. Дверь поддалась. Он держал её, пропуская остальных внутрь. — Шевелись, шевелись! Натусич, Максим, Пикс, Зенбог — все влетели внутрь, как горох из стручка. Антон был последним. Он уже занёс ногу, чтобы перешагнуть порог, его рука тянулась к двери, чтобы захлопнуть её за собой. И вдруг он замер. — Стой. А Даша? Слово повисло в тесной прихожей. Все обернулись. Лицо Абая, всё ещё красное от бега, стало серым. Натусич прижала ладонь ко рту. Антон смотрел в коридор. Фиолетовая дымка уже не стелилась — она клубилась, густела, словно живая, в дальнем конце прохода. Она ползла к ним. Вместе с ней полз запах. Густой, тошнотворный запах сырого мяса, которое начало портиться. Бежать за ней было самоубийством. Не закрывать дверь — самоубийством для всех семерых. Антон посмотрел на их лица. На испуганную Пикс, которая вцепилась в рукав Зенбога. На Максима, который дрожал так, что стучали зубы. На Абая, который смотрел на него, и в его глазах не было ни приказа, ни осуждения — только ожидание. Молча. Без единого слова. Антон шагнул внутрь и потянул на себя тяжёлую стальную плиту. Дверь с глухим, финальным стуком вошла в раму. Антон навалился на штурвал, поворачивая его до упора. Три щелчка массивных запоров прозвучали как приговор. На секунду воцарилась тишина. Они стояли, тяжело дыша, прислушиваясь к биению собственных сердец. — Получилось, — выдохнул Максим. И тут же тонкое, едва слышное шипение донеслось от края двери. Вместе с ним в щель начал сочиться запах. Он стал плотнее. — Негерметично, — голос Ками был тихим, но прорезал воздух, как скальпель. Антон, не говоря ни слова, бросился к двери. Он не бормотал, не анализировал вслух, как делал всегда в стрессе. Он просто действовал. Достал из кармана робы складной нож, подцепил резиновый уплотнитель. Лицо его было каменным. — Антон? — осторожно позвал Абай. Антон не ответил. Пальцы его быстро и точно работали, вправляя съехавшую резину. Он порезался об острый край металла, но даже не поморщился. Кровь смешалась с грязью на его ладони. Наконец, он с силой вдавил уплотнитель на место. Шипение прекратилось. Запах перестал поступать, но тот, что уже проник, никуда не делся. Они замерли снова. Прислушиваясь. Тук. Тук-тук. Стук был тихим. Вежливым. Не паническим. А потом раздался голос. Голос Даши. — Антон. Антон, стоявший у двери, медленно сполз по ней на пол. — Антон, открой. Я знаю, что ты там. Все смотрели на него. На его спину, прижатую к холодному металлу, который отделял их от... неё. — Не она, — прошептала Ками Абаю на ухо. — Знаю, — так же тихо ответил он. — Заткнитесь, она услышит, — злобно прошипела Натусич, в её глазах стояли слёзы ярости и страха. — А что если правда она? — голос Максима дрожал. — Антон, что если мы её там оставили, а она успела? Что если правда? — Максим, помолчи, — твёрдо сказал Зенбог. Пикс не смотрела на дверь. Она смотрела на стену напротив. На едва заметные трещинки в штукатурке. Они ей не нравились. Ей казалось, что узор этих трещин едва заметно, в такт стуку, пульсирует. — Антон, я замёрзла, — голос за дверью стал жалобным, почти детским. — Тут туман. Открой, пожалуйста. Антон обхватил голову руками, закрывая уши. — Антон, ты же не бросишь меня, да? Антон! Голос сорвался на крик. Потом вдруг затих. Тишина. А потом началось царапанье. Медленное, тягучее. *Скре-е-еб.* Словно кто-то водит по металлу чем-то твёрдым. Ногтем. Или когтем. Или кончиком очков. Скре-е-еб. Звук тянулся бесконечно. Потом прекратился. Тишина, которая наступила после, была в тысячу раз хуже. Она давила на уши, заставляя вслушиваться в каждый шорох внутри комнаты. Ками тихо подошла к Антону. Села рядом на корточки, молча положила руку ему на плечо. Он не шелохнулся. В этот момент лампочка над их головами несколько раз мигнула и погасла. Комнату накрыла полутьма, разгоняемая лишь тусклым аварийным светильником над дверью. И в этой полутьме, в дальнем углу, послышался тихий, задавленный всхлип. Это была Пикс. Она плакала беззвучно, закрыв рот ладонями. Зенбог тут же оказался рядом. — Ты чего? — прошептал он. Она посмотрела на него огромными, полными ужаса глазами. И кивнула на стену, на которой теперь ничего не было видно. — Там... на стене... узор, — пролепетала она так тихо, что он едва расслышал. — Он двигался. Он смотрел на меня. Зенбог ничего не видел, кроме серой бетонной плиты. Но он не стал спорить. Он просто взял её холодную, дрожащую руку в свою и крепко сжал.

***

Они сидели в полутьме так долго, что время перестало существовать. Оно превратилось в густую, вязкую субстанцию, измеряемую не минутами, а ударами сердца и скрежетом, доносящимся откуда-то из-за стен. Иногда скрежет был металлическим, иногда — влажным, как будто кто-то тащил по полу мокрую шкуру. А потом раздался стук. Не царапанье. Не тихий, вежливый зов. Чёткий, ритмичный стук. Три удара, пауза, два удара, пауза, три удара. — Ликвидаторы, — выдохнул Абай, и это прозвучало как молитва. Он подскочил к двери, посмотрел в глазок. — Наши. Длинноносые. Он рванул на себя штурвал. Запоры отошли с тяжёлым вздохом, и дверь открылась. На пороге стояли двое. Одинаковые в своих тяжёлых бронежилетах и противогазах с вытянутыми фильтрами, от которых и пошло их прозвище. В руках у каждого были длинные грабли, за спиной — цинковые вёдра. Воздух вокруг них пах озоном и антисептиком — резкий, чистый запах, перебивающий тошнотворную сладость гниющего мяса. Один, тот, что повыше, шагнул внутрь. На его бронежилете было нацарапано «СМОЛ». — Гражданские? Все целы? — его голос из-под маски был приглушённым, но спокойным. — Семеро. Все, — кивнул Абай. — Что там? Закончилось? — Не закончилось. Осело, — поправил Смол. — Этаж заражён. Сам не очистится. Партия приказала эвакуировать всех выживших с блока 1487. Мы проведём вас в убежище в 1488. Второй ликвидатор, «НЕЛЬВЕН», остался в дверях, осматривая коридор. — Ещё одна экскурсия по живописным руинам, — его голос был резче, с ноткой цинизма. — Обожаю свою работу. Я на разведку. Пять минут. Он исчез в фиолетовой дымке. Смол тем временем осматривал их. Его взгляд, скрытый за тёмными стёклами противогаза, поочерёдно останавливался на каждом. — На сборы три минуты. Воду, пайки, медикаменты. Больше ничего. Идти придётся быстро. Вопросы? Вопросов не было. Никто не мог вымолвить ни слова. Нельвен вернулся даже раньше. Он остановился на пороге, стряхивая с сапога что-то бурое и липкое. — Соседняя жилячейка, семь-пятнадцать. Семья. Муж, жена, ребёнок. Гермодверь старого образца. Не выдержала. Он сделал паузу. — Там теперь просто... жижа. Натусич судорожно сглотнула. Максим позеленел. Нельвен перевёл взгляд куда-то в стену, не глядя на Антона. — И ваша. Кладовщица. На полпути к складу. Нашли по очкам. Очки. Одно слово. Антон смотрел в пол. Он не плакал. Он просто смотрел в грязный линолеум, и казалось, что он пытается прожечь в нём дыру взглядом. — Нет... — прошептал Максим. — Нет, нет, она же просто... она же только что... Его шёпот перерос в истеричный, сдавленный всхлип. Он вцепился в рукав Натусич. — Это мы... мы её... она же стучала... Хрясь! Звук пощёчины был сухим и оглушительным. Голова Максима мотнулась в сторону. Натусич стояла над ним, тяжело дыша, её рука застыла в воздухе. — Возьми себя в руки, — прошипела она. Максим смотрел на неё, прижимая ладонь к щеке, и в его глазах стоял тупой, детский ужас. — Это не помогает, — тихо сказал Антон, не поднимая головы. — Это в фильмах помогает. В этот момент Пикс, до этого стоявшая как изваяние, взяла Зенбога за руку. Первый раз. Её пальцы были ледяными, но хватка — крепкой. Он сжал её ладонь в ответ. Ками подошла к Антону. Она молча взяла его руку, ту, что он порезал о дверь. Кровь уже запеклась. Она достала из кармана своей робы бинт и маленький флакончик с перекисью, и так же молча, без единого слова, обработала и перевязала рану. Он даже не посмотрел на неё. — Время вышло, — голос Смола был ровным, безэмоциональным. — Выходим. Нельвен впереди, я замыкаю. Ничего не трогать. Ни на что не наступать, кроме как на следы впереди идущего. Не отставать. И что бы вы ни услышали — не оборачивайтесь. Понятно? Все молча кивнули. — Тогда пошли, — Нельвен развернулся и шагнул в коридор. — Добро пожаловать наружу. Они вышли из относительной безопасности жилячейки в свой персональный ад.

***

Коридор был бесконечным. Они шли гуськом, тень за тенью, в слабом, дрожащем свете аварийных ламп. Нельвен впереди, его грабли едва касались пола, прощупывая дорогу. За ним Абай, потом Ками. Максим. Антон. Зенбог, чья правая рука сжимала левую руку Пикс. Пикс, которую он инстинктивно поставил ближе к стене, думая, что так безопаснее. За ними Натусич, её ладонь почти касалась спины Зенбога. Замыкал Смол, прикрывая тыл. Каждый шаг отдавался влажным хлюпаньем. Бурая слизь на полу пузырилась, как смола на солнце. С потолка капало. Каждая капля — густой, тяжёлый шлепок. Запах сырого мяса стал таким плотным, что, казалось, его можно было потрогать, сгрести в ладони. Из боковых проходов, чёрных провалов в бетоне, доносились звуки. Где-то плакал ребёнок. Где-то кто-то смеялся — высоким, дребезжащим смехом. Откуда-то доносился методичный металлический стук, будто кто-то раз за разом бил ложкой по пустой миске. — Не оборачиваться, — голос Смола был тихим, но проникал под кожу. — Продолжать движение. Они прошли мимо очередного тёмного проёма. Нельвен, Абай, Ками — миновали. Очередь была Максима. Из темноты оно не выскочило. Оно вытекло. Медленно, как патока. Оно было размером с человека, но на этом сходство заканчивалось. Тело, покрытое скользкой хитиновой бронёй цвета старой кости, двигалось на шести или семи суставах, сгибающихся в неправильных местах. У него не было головы. Вместо неё — пульсирующая мембрана, в центре которой медленно открывался и закрывался круглый, похожий на сфинктер, рот. Оно было безглазым, но каждый его сегмент поворачивался точно в сторону Максима. Из-под панциря доносился тихий, щёлкающий звук, как от сотен насекомых. Один из его отростков, тонкий и острый, как игла, метнулся вперёд и пробил плечо Максима, пригвоздив его к месту. Максим закричал. Это был не киношный крик. Это был визг — высокий, тонкий, на одной ноте, такой, какой бывает у живого тела, в которое вошло что-то твёрдое. Он рванулся назад инстинктивно, всем весом, и отросток разорвал его плечо ещё сильнее. Из дыры в робе хлынуло что-то тёмное. — Ма… — выдавил он сквозь зубы. — Ма-ма-ма-ма… Тварь потянула его на себя, в проход. У Максима было несколько секунд. Он видел вблизи то, чего не видела группа: гладкую, влажную поверхность её «лица», чувствовал исходящий от неё запах не просто мяса, а чего-то кислого, перебродившего. Он видел, как вторая конечность, похожая на клешню, обхватила его руку и начала поворачивать. Против сустава. — МАМА! — заорал он по-настоящему, уже без контроля, как ребёнок. — МАМА, МАМОЧКА, ПОЖА… Сначала хрустнула ткань робы. Потом раздался мокрый, тошнотворный треск. Кость. Крик сорвался в животный, нечеловеческий вой. Тварь работала быстро, методично. Она не ела его. Она его разбирала. Третья конечность вонзилась ему в живот, и вой захлебнулся, превратившись в булькающий, сиплый звук. Изо рта пошла густая, тёмная струя. Но он всё ещё пытался. Всё ещё. Губы складывались в форму того же слова, снова и снова, без звука, потому что звук уже не выходил. — М-ма… — М… Оно потащило его в темноту. Последнее, что увидела группа — это его лицо, по которому скользнул ещё один отросток, стирая черты, как ластик стирает карандаш. И ещё одну попытку губ сложиться в первый звук. На этот раз губ уже не было. Тварь исчезла вместе с тем, что от него осталось. В коридоре, на границе света и тени, остались лежать его чёрные очки с треснувшей левой линзой. Один ботинок. И широкий, тягучий, бурый след, уходящий в темноту бокового прохода. Никто не двигался. Казалось, никто даже не дышал. Нельвен вскинул было оружие, но Смол, шагнув вперёд, положил ему руку на плечо. — Поздно. Натусич смотрела на след. Последнее, что она сделала для него — ударила по лицу. Эта мысль была острой, как стекло. Зенбог развернул Пикс к себе, прижал её голову к своей груди, чтобы она не смотрела. Слишком поздно. Она уже всё увидела. — Идём, — голос Смола был холодным, как сталь. Они пошли. Через три шага ботинок Зенбога наступил на чёрные очки Максима. Раздался тихий хруст пластика. Он не остановился.

***

Они шли минуту. Может, две. Время сжалось в комок боли. Порядок колонны сбился. Антон, шедший за Максимом, не сократил разрыв — он просто шёл на автомате, глядя в спину Ками, и не заметил, как сбился с чистых следов Нельвена. На очередном повороте он оступился и задел стену правой рукой. Той самой рукой, которой он три часа назад закрыл гермодверь жилячейки. Той самой, которую он порезал об острый край металла. Той самой, которую Ками молча перевязала. Слизь, покрывавшая стену, не была пассивной. Она потянулась к нему. Медленно, как живая. Он не успел отдёрнуть руку. Она коснулась его запястья. Прямо поверх белого аккуратного бинта. Слизь не растеклась по бинту. Она впиталась в него, как вода в сухую губку. Антон замер и посмотрел на свою руку. Ничего не сказал. — Стоять, — приказал Смол. — Не трогайте его. Нельвен отступил на шаг. Зенбог дёрнулся было к Антону, но Натусич мёртвой хваткой вцепилась ему в плечо. Прямо под аккуратным белым бинтом Ками что-то зашевелилось. Бинт начал темнеть изнутри, пропитываясь фиолетовым. Он вздулся. И с тихим треском лопнул. Из раны, которую он должен был защищать, медленно, почти изящно, полез тонкий, как проволока, фиолетовый щупалец. Потом второй. Они подрагивали, исследуя воздух. Антон смотрел на это спокойно. Как техник смотрит на сломанный механизм, который не починить. Он не был сломлен. Он просто всё понимал. Ками не отвернулась. Она смотрела на свой бинт. На свою работу, через которую прорастало чужое. Антон поднял голову. Не взглянул ни на кого. Не сказал ни слова. Перевёл взгляд на Смола, который уже поднимал оружие. И кивнул. Коротко, по-деловому. Словно согласовывая последний пункт в плане работ. Выстрел был сухим и коротким. Антон упал. — Идём, — повторил Смол. Ками смотрела назад до последнего, пока тело Антона не скрылось за поворотом. Они шли молча. Зенбог сжимал руку Пикс так сильно, что его костяшки побелели. Она не отвечала. Она смотрела на стены, по которым ползли узоры, видимые только ей. Коридор впереди расходился надвое. Развилка. Нельвен поднял руку, сжатую в кулак. Сигнал «стоп». Группа замерла. Мама… Мама-а-а, подожди… Больно… Голос донёсся сзади. Из того самого бокового прохода. Тихий, плачущий, до ужаса знакомый. Она замерла на полшага. Сердце пропустило удар. Не он. Не он. Это уже не он. Она знала правило. Не оборачиваться. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и сделала следующий шаг. Голос затих. Никто, кроме неё, этого не слышал. Не оборачиваться. Не оборачиваться. Не. Оборачиваться.

***

Они замерли у развилки. Нельвен, впереди, сверялся с какими-то едва заметными царапинами на стене, понятными только ему и таким, как он. Пауза длилась несколько секунд, но в ней утонули жизни. Зенбог держал руку Пикс. Она стояла у самой стены, там, куда он её поставил. Безопасность оказалась иллюзией. Натусич стояла прямо за ними, её ладонь висела в сантиметре от спины Зенбога, готовая в любой момент лечь, поддержать, удержать. В эту звенящую паузу Пикс смотрела на стену. Там текло. Не слизь, нет. Что-то медленнее, гуще. И в этой густой массе проступал узор. Тот самый, из трещин на штукатурке в жилячейке. Тот, что пульсировал в такт стуку мёртвой Даши. Только теперь он был настоящим. Он жил в самой стене, медленно вращая свои невозможные спирали. Он её догнал. Он был здесь всегда — в трещинах, в тенях, в углах глаз. Он шёл за ней с самого начала, и вот она наконец увидела его лицо. Она открыла рот. Не чтобы предупредить. А чтобы что-то сказать ему. Она не успела. Не было ни рывка, ни крика. Не было звука. Его ладонь только что сжимала её пальцы. А теперь сжимала пустоту. Тепло её руки ещё оставалось на его коже. А руки уже не было.

***

На бетонный пол с тихим, двойным стуком упали её ботинки. Рядом, звякнув, откатилась старая деревянная кисточка. Всё. Это видели все. Натусич, стоявшая в шаге позади, видела. Её глаза расширились, она сделала короткий, судорожный вдох. Смол, замыкавший колонну, видел. Он даже не дёрнулся, просто застыл, и за тёмными стёклами его противогаза на мгновение воцарилась абсолютная неподвижность. Ками, обернувшись на тихий звук, увидела. Увидела пустое место рядом с Зенбогом и два ботинка на полу. Зенбог медленно опустил взгляд. Посмотрел на свою ладонь. Тёплую с одной стороны. Потом на пол. На ботинки. На кисточку. Он не закричал. Не обернулся. Он медленно, словно у него в коленях не осталось костей, опустился на пол. Протянул руку и поднял кисточку. Не ботинки. Только кисточку. Он расстегнул верхний карман своей робы, положил кисточку внутрь. Туда, где было сердце. Застегнул. Натусич шагнула вперёд. Опустилась на корточки рядом с ним. Не пыталась заговорить — она знала, что для этого нет слов и не будет. Она просто подняла руку и положила её Зенбогу на затылок, на коротко стриженые, мокрые от пота светлые волосы. Прижала его голову к своему плечу. Как держат маленького ребёнка, который только что разбил коленку, и пока ещё не понял, что ему очень больно. Так и держала. Молча. Смол подошёл сзади. Его голос был тихим, лишённым всякой интонации. — Нам надо идти. Зенбог встал. Как марионетка. Натусич встала вместе с ним и, не отрывая руки, переложила её с его затылка на плечо. Так удобнее идти. И они пошли. Он — глядя прямо перед собой, в никуда. Она — рядом, шаг в шаг, ведя его, как поводыря. Или как того, кто стоит на краю крыши.

***

Путь до бункера занял то ли двадцать минут, то ли час. Никто не считал. Коридор превратился в размытое серо-фиолетовое пятно. Звуки исчезли. Осталась только тишина и хлюпанье их ботинок по грязному полу. В торце коридора показалась дверь. Не такая, как у жилячеек. Массивная, боевая, с несколькими штурвалами и толщиной в полметра. Убежище. Нельвен провернул сложную комбинацию на замках. Дверь со стоном отъехала в сторону. Внутри горели лампы. Вдоль стен стояли простые металлические скамьи. На них сидели и лежали люди. Человек двадцать. Другие выжившие с этажа. Никто не разговаривал. Несколько человек спали, свернувшись калачиком. Воздух был тяжёлым, но чистым. Фильтры работали. У самой двери, на табурете, сидел ещё один ликвидатор в противогазе. Дежурный. Он коротко кивнул Смолу и Нельвену, не сказав ни слова. Их работа здесь была закончена. Его — продолжалась. Они вошли внутрь. Смол был последним. Массивная гермодверь за ним закрылась. Три тяжёлых щелчка запоров отрезали их от коридора. От самосбора. От Пикс. Зенбог, ведомый Натусич, опустился на ближайшую свободную скамью у стены. Она села рядом, плечом к плечу. Её рука всё ещё лежала на его плече. Ками села с другой стороны от Зенбога, замыкая его в тисках молчаливой заботы. Абай сел на пол напротив, обхватив колени руками. Никто не говорил. Прошло время. Кто-то из выживших принёс им кружки с тёплой водой. Зенбог взял свою. Не пил. Просто держал, согревая пальцы. Он чувствовал, как в кармане, у самого сердца, давит твёрдый край деревянной кисточки. Натусич устала. Адреналин, страх, горе — всё это выгорело, оставив после себя только пепел и свинцовую тяжесть в каждой клетке тела. Её голова, сама собой, опустилась Зенбогу на плечо. Он не шелохнулся. Она почувствовала под щекой грубую ткань его робы. Её веки налились свинцом. Я не должна спать, — пронеслась в её угасающем сознании последняя, отчаянная мысль. — Я должна держать его. Я знаю, что он сделает. Сама хотела это сделать сто раз. Я не должна спа… И она уснула.

***

Тишина в бункере была такой же тяжёлой, как и гермодверь, отрезавшая их от коридора. Она давила на барабанные перепонки, смешивалась с запахом пота и страха десятков чужих тел. Ками не спала. Она пыталась — глаза слипались, тело требовало отключиться. Но каждый раз, когда она закрывала веки, она видела одно и то же: белый аккуратный бинт, темнеющий изнутри. Свою работу. Свои руки, обработавшие рану перекисью. Узел, который она сама завязала. И как из-под этого узла лезет наружу что-то, что не должно существовать. Поэтому она сидела с открытыми глазами и смотрела в пол. Это было проще. Натусич спала рядом, уронив голову на плечо Зенбога. Её дыхание было ровным, глубоким. Зенбог сидел неподвижно. Чувствовал, как с каждым выдохом её тело становится тяжелее, а пальцы, до этого сжимавшие его плечо мёртвой хваткой, медленно расслабляются. Он ждал. Ждал, пока её дыхание не станет совсем безмятежным. Ждал, пока её рука, предавшая её собственное отчаянное намерение, не соскользнёт с его плеча и не ляжет на скамью безвольной плетью. Только тогда он пошевелился. Осторожно, миллиметр за миллиметром, он приподнял её руку и аккуратно положил на металлическую поверхность скамьи. Она не проснулась. Он встал. Его суставы хрустнули в тишине. Напротив сидела Ками. Когда он встал, она подняла на него глаза. Их взгляды встретились. В её глазах не было ни упрёка, ни вопроса. Только тихое, усталое понимание. Они сказали всё без слов. «Не ходи», — говорили её глаза. «Я должен», — отвечали его. «Я знаю». «Спасибо». Ками медленно опустила взгляд обратно в пол. Зенбог пошёл к двери. Тихо, стараясь не стучать ботинками. Никто из спящих не пошевелился. У двери на табурете сидел дежурный ликвидатор. Не Смол и не Нельвен — другой, незнакомый. Он молча поднял голову, когда Зенбог подошёл. — Открой, — сказал Зенбог. Это было первое слово, которое он произнёс с момента смерти Пикс. Ликвидатор посмотрел на него через тёмные стёкла противогаза. Долго. Секунд десять. Потом так же молча встал, провернул штурвал и отодвинул тяжёлую плиту ровно настолько, чтобы один человек мог пройти. Удерживать гражданского от выхода наружу не входило в его обязанности. У Партии не было такой статьи в инструкции. Зенбог проскользнул в щель. За его спиной дверь со стоном встала на место. Три щелчка запоров.

***

Коридор встретил его знакомым запахом и хлюпаньем. Он шёл один. Без фонаря, без оружия. Тусклые аварийные лампы под потолком бросали длинные, больные тени. Он шёл медленно. Ему было некуда торопиться. Он не искал её. Он знал, что её нет. Но он смотрел. На каждое пятно света, на каждый изгиб стены, на каждую тень в боковых проходах. Он проверял каждое место, где её могло бы не быть. Это не надежда. Это ритуал прощания. Он шёл и шёл. Коридор был пустым. Слизь под ногами хлюпала. Где-то очень далеко, может быть в его собственной голове, кто-то всё ещё методично стучал ложкой по пустой миске. Он не помнил, как дошёл.

***

Он дошёл до развилки. Её ботинки стояли там, где упали. Аккуратно, носок к носку, словно она их сняла перед тем, как войти в дом. Зенбог сел на пол рядом с ними. Прислонился спиной к холодной, липкой стене. Достал из внутреннего кармана робы кисточку. Деревянную, тёплую от его тела. Он положил её на пол. Точно посередине между двумя ботинками. Маленькая, завершённая композиция. Он закрыл глаза. В какой-то момент ему показалось, что он чувствует чью-то ладонь в своей. Лёгкую. Знакомую. Он не открыл глаза. Он знал, что если откроет, там никого не будет. А если не открывать — можно было представить, что она сидит рядом. Что она его дождалась. Слизь подползала медленно. Он не двигался.

***

Натусич проснулась резко. Не от холода. Не от шума. От собственного движения — её рука дёрнулась во сне, чтобы поправить хватку на чужом плече, и не нашла плеча. Она рывком подняла голову. Справа от неё было пусто. Её рука лежала на пустой металлической скамье, и пальцы всё ещё были чуть согнуты — в форме того плеча, которое они должны были держать. Она повернулась влево. Ками сидела на том же месте, где и сидела ночью, и смотрела на неё. Натусич не спросила. Она уже знала. Это знание было внутри неё всегда — тёмное, холодное, знакомое. Она знала, как это выглядит, когда человек решает уйти. Она прятала это знание в себе всю жизнь, и теперь оно её догнало с другой стороны. — Когда? — её голос был чужим, сиплым. — Ночью, — ответила Ками. — Ты видела? — Да. — Почему не разбудила меня? Ками молчала. Ответ был, но она не могла его произнести. Потому что ты бы его остановила. А его нельзя было останавливать. Натусич закрыла лицо руками. Она не плакала. Она никогда не плакала. Но её плечи начали трястись в беззвучных, рваных спазмах. Это длилось очень долго.

***

От шума проснулся Абай. Он сел, протёр глаза. Увидел Натусич, сжавшуюся в комок. Увидел пустое место рядом с ней. Он повернулся к Ками. — Где Зен? Ками смотрела на него. Её губы шевельнулись один раз. Второй. И она сказала — тихо, без интонации, как будто констатировала факт из сводки происшествий. — Он ушёл к ней. Абай смотрел на неё. Потом на пустое место. Потом на трясущиеся плечи Натусич. И он понял. Впервые в жизни человек, у которого всегда было слово, шутка или приказ, не нашёл, что сказать. Он открыл рот. Ничего. Он закрыл его. Сглотнул. Открыл снова. Так и сидел. С открытым ртом, глядя в пол. Молча.