Бархатной розе оду пою

Эрен с утра был как на иголках. Приготовления к празднику успокоения не прибавляли: утренний туалет, включающий в себя обязательное принятие ванны с маслами, скрывающими его истинный запах, излишне резкий для юного омеги, после — подбор наряда и завтрак с родителями, во время которого ему кусок в горло не лез. Так раздражало ловить на себе многозначительные взгляды, ведь для Эрена этот день должен был стать самым важным в его не столь долгой жизни. Казалось, весь дом гудит, как пчелиный улей в предвкушении радостного события. Отец — Гриша Йегер — вёл себя чуть более сдержанно, он всё же по долгу службы королевским врачом привык держать свои чувства в узде, но мама Карла буквально лучилась от радости, а на единственного сына смотрела с выражением до отвращения участливым и «всё понимающим». Только ни черта она на самом деле не понимала! Эрен был взвинчен вовсе не из-за предстоящего пиршества в честь своего обручения. И о том, как его примет жених, он совершенно не переживал. Ему было наплевать на готовый наряд, на красивое убранство двора и дома, на роскошь, в которой он будет купаться после, на двери, которые якобы перед ним откроются. Эрена это всё не интересовало. Он презирал своего жениха. А потому готовил дерзкий побег со своими единственными друзьями — верным пажом Армином и телохранительницей Микасой, уникальными в своём роде омегами. Армин, внук садовника семейства Йегеров, был очень умным для своего возраста и обладал феноменальной памятью. Он знал наизусть все травы в аптекарском огороде Гриши, а ещё увлекался разными опытами и картографией. Микаса же, бедная сиротка, которую Гриша почти в восьмилетнем возрасте спас от эпидемии и приютил в своём доме, оказалась невероятно сильной, наверное даже слишком сильной для маленькой омеги. У неё почти сразу проявилась склонность к различным единоборствам, и тренер охраны достаточно скоро принял её, как свою дочь, и начал ставить в спарринги с альфами. При этом характер Микасы остался довольно покладистым и незлобивым. Она быстро завоевала доверие Эрена, стала его наперсницей, советчицей и главной охранницей. Она и придумала весь этот план. Для бегства всё уже было готово и оговорено: на окраине леса их должен был ждать наполненный тёплым воздухом шар с припасами и тёплой одеждой, на котором они доберутся до побережья, а там Эрен собирался нанять ботик и добраться на нём с друзьями до континента, чтобы исчезнуть для острова Парадиз и его жителей навсегда. На случай, если накопленных денег не хватит на отдельное судно, Эрен придумал ещё один план: он мог наняться в матросы, выдав себя за альфу. Яркий, тяжёлый запах, не свойственный для омеги, позволил бы некоторое время поддерживать эту иллюзию. Проблема была лишь в том, что омега в Эрене так до конца и не пробудился, и случись это на корабле, его разорвали бы на куски озверевшие от похоти настоящие альфы. Но даже такой исход для него не казался настолько ужасным. Эрен давно решил, что лучше сдохнет собачьей смертью, чем станет одной из омежек гарема Дариуса Заклая — главного судьи Парадиза. Единственным человеком, с которым Эрен жаждал связать судьбу, которому он больше года назад пообещал своё непокорное сердце, был сын главного королевского повара, отбывший на срочную военную службу на другой конец острова. Но от него уже больше месяца не было ни единой весточки. Эрен отчаянно злился. Он бы добрался до него сам, чтобы устроить хорошую взбучку, как в детстве, но времени было в обрез. Микаса настаивала на том, что необходимо в первую очередь побеспокоиться о себе. Поэтому Эрен решил забыть о подлом предателе, хотя легче было по собственной воле совсем перестать дышать. Его звали Жаном Кирштайном, и он был самым невыносимым зазнайкой, которого Эрен знал на своём веку. Их поместья располагались буквально в версте друг от друга, и встретиться на кривой дорожке у озера или на лесной опушке стало для них недоброй традицией. Йегер с Кирштайном не выносили друг друга на дух буквально: стоило одному из них учуять запах другого, и у обоих волосы чуть выше шеи приподнимались дыбом, как шерсть на загривках у двух котов, бесконечно делящих территорию. Дрались они почти так же — с визгами, вырванными клоками волос и одежды, с синяками и ссадинами. После чего получали ещё и от собственных родителей нагоняи за отвратительное поведение, позорящий их внешний вид и изуродованные костюмы. «За что ты его так не любишь?» — спросил однажды Армин, когда они сидели втроём с Микасой на крыше недалеко от окошка комнаты Эрена, что располагалась в маленькой башенке их небольшого замка. В тот момент, Эрен помнил, солнце садилось в алое марево, предвещая наутро дождь, и всё вокруг стало розовым, а щекам почему-то сделалось чуть теплее. Ему тогда было всего двенадцать, и он о себе ещё многого не понимал. «Разве нужна причина, чтобы кого-то терпеть не мочь? — ответил он с вызовом. — Он мне не нравится просто так! Мерзкий, заносчивый выскочка. Думает вечно, что он умнее других. А умнее других у нас только ты, Армин», — улыбнулся Эрен, переводя тему. Армин тогда засмущался и спрятал курносый нос за рукавом чёрной куртки. Но для Микасы тот разговор ещё не был закончен. «Он будет альфой, — спокойно сказала она, глядя прямо на солнце. — Я почти его чувствую». «И что?» — повернулся к ней Эрен, искренне не понимая, причём здесь это, и почему внутри всё так странно сжимается от её слов. Он хотел сказать, что и без её сверх-способностей знает об этом, интуитивно, причём подольше неё, но вовремя прикусил язык. «А то, что ты почти омега, Эрен», — взглянула она на него своим неизменным немного грустным и обеспокоенным взглядом. Была ли она грустна от того, что сама оказалась омегой, при этом питая к Эрену чувство сильной привязанности, или ещё по какой-то пока что ему неизвестной причине, Эрен не знал. Но его в тот момент куда больше занимала тема их разговора. И особенно разволновался он, когда услышал: «Если Кирштайн продолжит ошиваться рядом с тобой, это может плохо закончиться». «Не закончится! — резко ответил Эрен, вскочив на ноги. — Даже если тебя со мной рядом не будет, я смогу за себя постоять. Я уже не раз это доказал, разве не так?» И тогда во взгляде Микасы мелькнуло что-то до боли напоминающее материнское снисхождение, злящее Эрена намного больше излишней заботы. «Эрен, мне кажется, Микаса сейчас говорит не о драках, — тихо проговорил Армин у него за спиной. — Если вы с Жаном окажетесь близко во время вашего пробуждения, он может стать для тебя единственным, и… если ты его действительно ненавидишь так сильно, это разрушит всю твою жизнь…» В последних лучах заката щёки его запылали так жарко, что Эрен почувствовал это всей кожей. «Этого не случится! — выкрикнул он. — Никогда!» — и с шумом умчался в спальню. Он был уверен в тот день, что именно так и будет. Но пролетело лето, осень вступила в свои права, Эрена определили в школу вместе с Армином и Микасой (без них поступать он отказывался категорически, и отцу ничего не оставалось, как заплатить за троих), а там оказался и Жан, и отношение к нему у Эрена стало неуловимо меняться. Сидя в одном кабинете, постигая науки, он неожиданно находил между ними общее, и это обескураживало. К примеру, их веселило одно и то же, или они пыхтели над одинаковыми задачами, не понимая, как их решить, из чего им был сделан вывод, что у них с Жаном схожий склад ума. Были, конечно, и те предметы, в которых они откровенно соперничали, но это лишь добавляло пребыванию на уроках необходимой остроты. И, конечно, Эрен не мог не заметить, как внешность Жана меняется — как исчезают его ещё по-детски пухлые щёки, а сам он вытягивается, подобно юному деревцу. Эрен тоже прибавил в росте за год, хоть и не столь уверенно, однако тело его для омежьего было по-прежнему несколько угловатым, из-за чего порой случались казусы. К примеру, один из одноклассников едва не вызвал Эрена на дуэль на настоящих шпагах, намереваясь «отбить» Армина. После чего Эрен с Микасой ему втолковали вдвоём, что не стоит к ним приставать с подобными предложениями. А через некоторое время преподаватель естественных наук мадам Зоэ, весьма необычная, экзальтированная альфа, руководствуясь слухами или по собственной «наблюдательности», приняла Эрена за «своего», а Кирштайна, наоборот, за омегу, отчего у последнего прямо среди урока случилась гневная истерика. Конечно, учитель потом принесла свои извинения (которых Эрен, впрочем, не требовал), но одноклассники не давали забыть об этом конфузе ещё очень долго, что безусловно как следует подогрело едва затихающую вражду. И Йегер с Кирштайном снова спорили и дрались, хоть и с меньшим запалом, чем раньше, после чего Эрен каждый раз уверял друзей, что терпеть не может вездесущего Жанчика. Окончание первого года они оба праздновали со свежими ссадинами и синяками. Следующий год ознаменовался более яркими переменами. Эрен стал чуть изящнее и округлее в бёдрах, и по настоянию матери начал носить костюмы типично омежьего кроя, чтобы подчёркивать свой второй пол. Конечно же это немало его раздражало, и Эрен долго отказывался надевать гадкие пышные панталоны, в которых его зад казался огромным, как бочка, но не ходить же в школу совсем без одежды. В подобных нарядах драться было уже не с руки, по статусу не положено, да и не так удобно. К тому же Кирштайн заметно подрастерял свой пыл, стал отчего-то серьёзнее и задумчивее и уже не так часто хвастался собственными достижениями, как раньше, словно нашёл высоту, которая никак ему не давалась, и неустанно вёл с собой внутренний диалог о том, как её покорить. Внешне он тоже слегка изменился — вытянулся сильнее, немного раздался в плечах, превращаясь из неказистого тощего сорванца в юного альфу. Некоторые из ранних омег на него засматривались, и Эрена это неожиданно злило. Как будто, определившись с парой, Жан мог лишить его необходимого в этой жизни соперничества. Хотя Эрен теперь не мог бы физически с ним соперничать, будучи омегой. В этих переживаниях минул ещё один год, после которого Жан исчез на всё лето. Эрен отлично запомнил те отвратительно длинные месяцы, когда он в кругу самых близких друзей изнывал от скуки. Если бы он только знал, какая его ожидает, полная переживаний и страстей, жизнь после этого, он упивался бы каждой минутой покоя… Жан после летнего отдыха у дальних родственников возмужал на зависть одним ровесникам и на беду другим. Его аромат оформился окончательно — вобрав в себя благородные ноты полыни и табака с горчинкой жженого сахара. Вот только самим благородством Кирштайн по-прежнему не отличался. И вроде бы вёл он себя достойно, а всё равно Эрен так и улавливал исходящие от него волны самоуверенности и нахальства. И это его задевало невероятно, так что смолчать невозможно. В итоге они сцепились в первый же день. Эрен отлично запомнил, как в пылу спора, приблизившись, понял вдруг, что всё не так. Ему будто стало неловко касаться Жана руками. А ноги не поднимались, чтобы ударить. От запаха Жана колени делались ватными, а в голове наступила звенящая пустота, так что призвать всё своё красноречие и решить конфликт на словах стало категорически невозможно. Хорошо хоть в тот раз Микаса их прервала и рассадила по разным местам, спасая тем самым Эрена от неминуемого позора. Но после этого он ещё долго остерегался приближаться к Кирштайну и даже с ним заговаривать. Эрен не понимал, что с ним происходит. Что это вдруг за обморочная слабость такая? Что это за ощущение в животе, когда хочется одновременно вспорхнуть к небесам, словно птице, и растянуться вдоль пола, нежась, как кошка в жаркий солнечный день? Он ведь не мог влюбиться… Одновременно с этим Эрен всё чаще и чаще стал замечать откровенно заинтересованные взгляды омег, направленные на Кирштайна. А тот и рад был позёрствовать, снова изображая из себя то самого сильного, то самого смелого. Эрен зубами скрипел, да поделать не мог ничего. Вот появился бы у него тайный поклонник, он бы себя куда лучше чувствовал. По крайней мере он точно знал бы, что нужен кому-то ничуть не меньше, чем этот зазнайка Кирштайн всем подряд. Возможно, Эрен об этом сказал Армину, но он такого не помнил. В любом случае, то, что случилось вскоре, сложно было списать на обыкновенное совпадение. Одним тёмным, безлунным вечером в конце октября Эрену кто-то бросил цветок прямо в окно — бархатную винно-красную розу. Причём бросил мастерски метко, с первого раза, не промахнувшись, словно до этого долго тренировался. К цветку был привязан груз — маленький камень и крохотный свиток-записка, в которой было всего две строчки: «Сердце моё, явись ко мне в полночь в ваш розовый сад один, умоляю. Даю тебе слово — ни ты, ни твоя честь не пострадают». Эрен возликовал, но ликование это продлилось недолго, ведь из записки не было ясно ни кто написал её, ни его намерений. Если он не собирался Эрену причинять зла, то почему звал его одного, да ещё и в полночь. Не легче ли было встретиться днём, официально познакомившись через родителей, или на худой конец подкараулить у школы? Эрен не слыл семи пядей во лбу, но и он догадался, что это парень-альфа (ведь барышень-альф, кроме мадам Зоэ, в его окружении не было), достаточно молодой для подобных глупостей и, скорее всего, небогатый или ниже сословием, потому что, будь он того же сословия, вряд ли решился бы действовать именно так. В любом случае, Эрен не собирался тащиться куда бы то ни было среди ночи. Его бы Микаса не отпустила, а Армин бы увязался следом. У Эрена быстро созрел другой план, но для его воплощения необходимо было дождаться нового вечера. Весь следующий день Эрен витал в облаках до того, что не смог и двух слов связать у доски, за что схлопотал неуд, и, к своему удивлению, не услышал от Жана ни единой насмешки. Но даже это его не насторожило. Вечер прошёл в ожидании, остром, как нож Микасы. Вторая записка с цветком прилетели в окно, как только он остался один. Эрен вскочил с постели в одной рубахе, схватил заготовленную заранее свою, подпалил привязанную к ней свечку и швырнул в окно наугад. Сердце пустилось в галоп, стоило только услышать, как чертыхнулись внизу. Эрен присел, скрываясь за подоконником, давясь со смеху, радуясь одновременно, что хотя бы одна из его догадок оказалась справедлива. Парень действительно был совсем молодым, скорее всего, его ровесником, и это вполне объясняло столь дерзкое и рискованное поведение. Но не объясняло таинственности. Найдя на ковре свежую розу, Эрен, не поднимаясь на ноги, подполз к ней на четвереньках и с замиранием сердца расправил записку. «Свет очей моих, отчего ты меня избегаешь? Богом клянусь, в моих мыслях нет ничего постыдного и дурного. Единственное, о чём я молю — провести с тобой хотя бы мгновение без извечных свидетелей, дышать с тобой одним воздухом. Прошу, если сердце твоё для меня открыто, возьми с собой завтра этот цветок в качестве обещания нашей встречи. Если же ты не придёшь, так и знай, я не успокоюсь, и буду ждать тебя на скамейке напротив кривого дуба, в самом дальнем углу вашего сада, каждую полночь, пока ты не явишься. Я буду там и в дождь, и в жару, и лютые холода, потому как сильнее твоей холодности меня ничто не побеспокоит». Эрен прочел эти строки и обомлел. Кто-то страдал без него, жаждал его внимания, искал его общества. Кто-то знакомый. Тот, кто встречает, возможно, его каждый день… Только кто мог это быть? Мысли забегали, закружились. Эрену стало тревожно и муторно на душе. А вдруг это кто-то, кого он раньше не замечал, о ком он даже не думал? Что ему делать тогда? Если несчастный тот так и останется пустым местом, разве возможно с ним будет связать свою жизнь? Это же будет не жизнь, а сплошное мучение! Но если наоборот это кто-то ему хорошо знакомый? Так хорошо, что вязнет, как сахар в зубах… Эрена окатило душной волной. Нет, он не мог поверить в то, что это Кирштайн! Он никогда в жизни не написал бы подобного. Его ведь хватает только на то, чтобы гадости говорить!.. Эрен в ту ночь промаялся почти до рассвета, уснул в бессильных слезах, а утром, когда Армин разбудил его — не смог сдержать своих переживаний и всё рассказал ему и Микасе. Подруга к подобным выходкам незнакомца отнеслась с небывалой строгостью и едва ли не постановила, что будет отныне спать с Эреном вместе, на силу он от неё открестился. Армин же наоборот предложил им ходить неизменной троицей не так часто. Логика была самой простой: если таинственный незнакомец видит их каждый день, но не находит смелости подойти к Эрену для личного разговора, возможно, он сделает это, когда тот останется в одиночестве. В конце концов, Армину и Микасе не обязательно находиться совсем далеко, они могут быть чуть подальше, спрятаться и наблюдать. Микаса с большой неохотой согласилась на это, взяв с собой пару ножей для метания. «А что ты ему написал в ответной записке?» — спросил аккуратно Армин, когда они ехали в школу на личной коляске. Воздух был свеж и приятен, лошади весело цокали по мостовой. «Спросил у него, кто такой, отчего он скрывается, — хмуро ответил Эрен сквозь вялый зевок. — Предложил ему встретиться днём, чтобы я мог увидеть его лицо». «Умно́», — отметил Армин. Микаса лишь фыркнула. «И что это значит?» — вспыхнул раздёрганный Эрен. Сон как рукой сняло, а портфель от веса цветка показался вдруг неподъёмным. «Бьюсь об заклад, ты эту физиономию знаешь получше собственного отражения в зеркале, — недобро усмехнулась она. — Пусть только попробует после такого прятаться в кустах, я ему уши отрежу». «Ты никому ничего не сделаешь, пока я этого не скажу!» — отчеканил Эрен. Он никогда прежде не позволял себе говорить в таком тоне с Микасой, не указывал на её место, и теперь в глубине души ему было стыдно. Но он не мог допустить, чтобы по вине его телохранительницы пострадал какой-то робкий мечтательный идиот. «Ты меня поняла?» — добавил он, пристально всматриваясь в лицо. «Я тебя поняла», — вынужденно согласилась девушка и отвернулась. «А что до лица, которое я знаю лучше своего отражения…» — продолжил Эрен кипеть, но в этот момент возница остановил коляску у здания школы и крякнул, поправляя густые усы: «Приехали, барин!» — и юным омегам пришлось поспешить, чтобы не опоздать за занятия. В тот день все так или иначе заметили перемены в Эреновом состоянии и настроении. Даже профессор Бернер, который обычно не заострял внимания на подобных вещах в силу своей тактичности, не преминул спросить, всё ли с ним хорошо, и не надо ли послать за доктором. Эрен отнекивался и опускал пылающее лицо всё ниже и ниже, а на Кирштайна и вовсе боялся взглянуть, даже искоса. Чтобы поймать его взгляд и получить в ответ равнодушие? Ну уж нет! Подобного удовольствия Эрен ему не доставит! Да и сам Жан за весь день не издал ни звука. Один только запах его закладывал Эрену ноздри, как вата, так что дышать сквозь него было невыносимо. Поэтому, когда прозвенел звонок на долгожданный большой перерыв, Эрен собрал учебник и записную книжку в портфель, и выскочил даже раньше, чем с места встала Микаса. Маленький фонтан в парке неподалёку от школы бил едва-едва в отличие от большого, что во внутреннем дворе здания. Он почти не давал прохлады, но всё равно рядом с ним дышалось значительно легче, чем в кабинете. Эрен уселся на край мраморной чаши, окунул ладонь в прохладную воду и умыл лицо. Лёгкий ветерок, хранящий остатки летнего тепла любовно обдул его, остужая щёки. И что он так разволновался из-за каких-то дурацких записок? Кирштайна ещё зачем-то приплёл. Вот уж кто здесь совсем не причем… Внезапно его посетила крамольная мысль — не приходить на последующие уроки, и в животе забилось сомнение, как выброшенная на берег рыба. При всём буйстве характера, при всей своей непоседливости Эрен был не из тех, кто прогуливает. Даже если предмет ему не давался, он грыз его до последнего, пока не поймёт, пока не прочувствует до конца. Это Кирштайн мог, бывало, уйти раньше или прийти позже, или вообще не явиться… «Да что ж это?..» — недовольно процедил Эрен сквозь зубы. Любая мысль цеплялась за этого олуха, заставляя произносить про себя его имя снова и снова. И почему-то дышать из-за этого становилось труднее — чудилось, что поблизости снова витает его навязчивый запах. Эрен бездумно достал из портфеля розу, прижал к лицу лепестки и вдохнул аромат. Успокаивало. Папа обмолвился как-то, что в запахе Эрена присутствует яркий акцент бархатной розы. Сам Эрен не различал его, но склонен был верить отцу. Зачем тому врать? Однако тогда выходило довольно забавно, что тайный поклонник кидал в окно Эрена именно розы. Это могло быть простым совпадением… или намёком на нечто бо́льшее. Ведь почувствовать Эрена раньше его затянувшегося пробуждения мог только близкий родственник, либо такой же уникум, как Микаса… либо тот альфа, что от рождения является его истинной парой. «Слава богиням, нашёл! — раздался за спиной такой раздражающий снисходительный притворно-добропорядочный тон. — Ты чего здесь рассеялся, Йегер? Тебя там все обыскались, а ты, значит, тут прохлаждаешься?» Эрен вскочил, пряча цветок за спину. Сердце забилось с удвоенной силой. «С Шадисом шутки плохи, он с тебя три шкуры снимет за нарушение дисциплины». Жан приближался. Его выражение лица было до странности невозмутимым, решительным. И почему-то, подёрнутое румянцем, казалось очень красивым. Высокий лоб, наполовину прикрытый чёлкой, которая совсем недавно Эрена злила, теперь вызывала желание провести по ней пальцами; его прямой нос, настолько ровный, будто его по линейке чертили; тонкие брови, которые Жан легко выгибал при любом сомнении, делая взгляд ещё выразительнее; и сами глаза… Эрен сжал стебель крепче, наколол руку до крови, но отвернуться так и не смог, только слегка поморщился. Пальцы раскрылись, и несчастный цветок тихо упал на землю чуть позади него. «Что с тобой, Йегер? Язык проглотил? — усмехнулся было Кирштайн, но взгляд его скользнул Эрену под ноги, и всё веселье как ветром сдуло. — Что это?» — тихо спросил он на удивление хриплым голосом. Эрен запаниковал, казалось, Кирштайн своим взглядом весь воздух выжег вокруг фонтана, а после заполнил пространство собственным запахом — терпким, слегка сладковатым, густым. Но сдаваться без боя было не в его правилах. «Где?» — он завертел головой, отчаянно краснея ушами. «Рядом с тобой, на земле». «А, — Эрен слегка огляделся, присел наконец и поднял за красные лепестки цветок двумя пальцами, будто дохлую крысу. — Ты про вот это?» Сладкое чувство отмщения за все обиды забурлило в его животе, когда наблюдал он, как потемнело у Жана Кирштайна лицо. Будь оно небом, покрылось бы всё свинцовыми тучами и загремело своей утробой. Казалось, в этот момент и ветер вокруг затих, и птицы умолкли. «Оно было здесь, когда я пришёл», — ухмыльнулся Эрен. Ему почему-то казалось совсем не страшным тягаться с этой стихией, хотя должно было — воздух в ноздрях загустел от едкого запаха табака, предостерегая о возможной опасности. Только азартное желание уязвить самолюбие Кирштайна перевешивало здравый смысл и всю сердечную теплоту. Тёмный, как небо, лик метнул короткую молнию. «Значит, таков твой ответ?» — тихо спросил его Жан. Эрен опешил, открыл было рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент их уединение прервали Армин и Микаса. «Стой, где стоишь, Кирштайн!» — предупредила она, хватаясь за нож. Жан на её слова лишь усмехнулся. «Ты меня с кем-то спутала, Аккерман. Я не касаюсь чужих омег», — и, развернувшись, он удалился, преисполненный собственного достоинства, а Эрен так и не смог его остановить. В тот же вечер от переживаний у Эрена случилась горячка. Микаса уговорила Карлу, что будет следить за ним денно и нощно лишь для того, чтобы сберечь его тайну, которую сам он в бреду мог разболтать. Она почему-то была уверена, что болезнь отступит, и всё у них будет, как прежде, но Эрен пришёл в себя, а настроение его так и осталось дурным. В голове его бились слова Кирштайна раненой птицей: «Я не касаюсь чужих омег»… «Чужих?! — возмущался он про себя. — Кретин длинномордый! Бестолочь! Паршивый ишак!» — и рвал его маленькие записки на ещё более крохотные кусочки. После их встречи и его слов Эрен уже ни капли не сомневался в авторстве тайных посланий. Но тем хуже было для самого Кирштайна. Как он посмел назвать Эрена чьим-то?! Метку на нём никто не поставил, даже кольцо обручальное на руку не надел! А пока этого не случилось — Эрен ничей! Он свой собственный! И если так и пойдёт, он таковым и останется, потому что все эти переживания — слишком тяжёлое испытание для его несчастного сердца! Сказавшись больным, Эрен не торопился вернуться в школу, но по настоянию отца всё-таки согласился гулять вечерами с верными спутниками — Микасой и Армином. Он бесконечно им доверял и, погружённый в чёрную меланхолию, не замечал ничего вокруг — пышных, цветущих почти круглый год винно-красных бархатных роз на кустах, ни золотисто-алого заката. Каково же было его удивление, когда на одной из скамеек среди кустов он обнаружил Жана. Сердце едва не выпрыгнуло из груди от радости, боли и возмущения. «Это всё вы подстроили?» — пролепетал тогда Эрен едва шевелящимися губами. То, как смотрел на него Кирштайн — жадно, взволнованно — сводило с ума. Армин взял Эрена за руку и осторожно подвёл к скамье. «Прости, но мы оба с Микасой считаем, что вам надо объясниться. И это я говорю не как твой слуга, а как близкий друг. Уверен, ты тоже так думаешь». «Ничего я не думаю!» — вспылил Эрен, но Армин уже отпустил его и отступил на приличное расстояние. «Мы будем поблизости», — пообещал он, и они с Микасой исчезли в наступающих сумерках, а Эрен остался на месте, скованный терпким запахом карамельной полыни. Странно, что табака почти не было. Но без него было лучше. Спокойнее. Эрен обмяк и осел на угол скамьи. «Прости, что посмел тревожить тебя, — произнёс Жан. — Мне было необходимо увериться в том, что с тобой всё в порядке». Голос его был тихим, с уже знакомой Эрену волнующей хрипотцой. Он так приятно касался самого сердца, что хотелось слушать его снова и снова, не важно, о чём бы тот говорил. И отвечать что-то, перебивая, казалось лишним. «Но вижу, тебе моё общество неприятно. Поэтому больше не смею тебе докучать», — Жан резко встал, и Эрен не смог продолжать молчать, что-то внутри него потребовало держать ответ. «Это не так! — воскликнул он слишком громко и испугался, когда Жан к нему обернулся. Взгляд его полыхал от сжигающей сердце надежды. Эрен потупил взор от смущения, не в силах смотреть ему прямо в лицо. — Я думал, что ты никогда не придёшь, — признался он уже значительно тише. — Что не захочешь видеть меня…» Тогда Кирштайн сделал такое, чего Эрен даже в самом безумном сне от него не мог ожидать: он приблизился и встал перед ним на одно колено, склоняя голову. «Я никогда не смог бы этого захотеть, — произнёс он так тихо, что Эрен едва расслышал за оглушающими ударами своего сердца. — Пока я жив и до самой смерти, мои глаза, мои руки и моё сердце всецело принадлежат одному тебе». Эрен не мог поверить своим ушам, своему счастью. Так это и вправду был Жан! Тот самый Жан, с которым они всё детство дрались, ненавидя друг друга, с которым вот уже несколько лет сидели под одной крышей, зубря науки. Тот самый, что почти с первой встречи украл сердце Эрена и его покой, в чём Эрен мог наконец-то себе признаться. Жан раздражал каждый нерв внутри именно по причине желания сделаться ближе и от чудовищной невозможности этой близости. Но теперь, когда всё прояснилось, наверное, можно было коснуться его иначе. Провести по лбу пальцами, задевая чёлку, как Эрен ещё недавно себе представлял, коснуться алеющей скулы, огладить щёку, взяться за крепкий, мужественный подбородок и приподнять лицо Жана к себе, чтобы увидеть воочию, не только чувствовать сердцем, все его переживания, а после прогнать их одной лишь робкой улыбкой. Их взгляды встретились, в груди Эрена что-то уже немного знакомое резко рванулось вперёд. Это омежий инстинкт требовал близости со своим альфой. Но воспитание не позволяло вести себя столь откровенно. Да и сам Эрен мало ещё что смыслил в вопросах близости. Ему бы хотелось упасть в объятья, а что делать дальше он попросту не понимал. Самих объятий казалось так много, что он был уверен — случись они, и после, оставшись один, он умрёт от стыда. Видимо, Жан разглядел все эти метания, глядя ему в глаза, улыбнулся ему в ответ сквозь подступившие слёзы, накрыл его руку своей и прижал к лицу, чувственно и горячо целуя. Эрен затрепетал от восторга и удовольствия, его окатило ни с чем не сравнимым огнём желания, но как же в нём было сладко сгорать, особенно чувствуя с детства знакомый слегка горьковатый полынный запах, что затопил теперь всё вокруг. Однако лето уже отступило, и на земле коленом стоять наверняка было холодно. «Сядь со мной рядом. Пожалуйста», — прошептал он почти в волосы Жана, едва себя сдерживая, чтобы не поцеловать. «Богом клянусь, я не сдвинусь с этого места, пока не услышу ответ». «Но ты не задал вопроса», — заметил Эрен. Он всё понимал, чувствовал кожей, но этикет того требовал. К тому же у них остались свидетели, Эрен не мог о том забывать. Жан с неохотой отнял от губ обласканную ладонь и решительно поднял глаза. «Согласен ли ты стать моим омегой?» — спросил он тихо, и Эрена охватило огнём с утроенной силой, будто его окунули в чан с кипятком. Он отвернулся лишь для того, чтобы перевести дыхание, но это было решительно невозможно, воздух вокруг него с каждым мгновением делался гуще и слаще, а к терпкой полыни добавился аромат луговых цветов, отчего голова пошла кругом. Жан хотел сделать его своим отныне и навсегда, держал его руку крепче, будто у Эрена были силы её отнять. «Умоляю, ответь мне! — с жаром шептал он. — Я ни о чём больше не попрошу! Да? Или… нет?..» Эрен не мог больше мучить ни себя, ни его. Как бы ни были велики его страх перед будущим и глупая гордость, стать для Жана Кирштайна единственным он мечтал сильнее всего на свете. И всё же стало немного досадно, что такую важную вещь, Жан не мог понять сам, без слов, ведь Эрен себя рядом с ним чувствовал абсолютно прозрачным и беззащитным. Поэтому и стремился так страстно себя защитить все годы подряд. «Какой же ты остолоп, Кирштайн», — произнёс он тихо, чувствуя, как по щекам сбегают жгучие слёзы, и затаил дыхание, когда Жан, поднявшись с колена, присел рядом с ним, прижимая его ослабевшую руку к своей груди, прямо к бьющемуся в ней сердцу. «Да»? — прошептал он почти над ухом. — Это значит «да»?» Эрен едва не лишился чувств от подобной близости. Ему захотелось ударить, чтобы Кирштайн так сильно не напирал, но губы его разомкнулись сами, и с выдохом вырвалось из груди: «Да, Жан. Я стану твоим омегой».