Черный прямоугольник или просто Шарль

— Курильщик, алло, — Черный прижимает телефон плечом к уху. В руках – 6 коробок, и у всех отправителями подписаны Циммерманы. Даже нашлась двойная фамилия: Циммерман-Стругацкий. «В духе их семейства», — думает Черный, вспоминая, как Курильщик таскал его по органам, чтобы Черному поменяли его совершенно дурацкую фамилию. — Да? — Курильщик находился в подобном положении, только в руках – кисть и палитра. — Булка, щщщ, я разговариваю, — он прокашлялся. — Что случилось? — Тут, — Черный толкнул ногой дверь, — Спасибо, ага, — хлопок, — письмо от Таба… — Он щурится, —…ки Шарля. Это кто? У вас вроде не берут фамилии, отличные от вашей. Минута набирает в секундах. Прекращается возня с красками. Неочевидный плюс быть сиротой: тебе не приходится запоминать, кто кому приходится троюродным внучатым племянником. Очевидным является отсутствие родительского давления. — Курильщик? Телефон падает на пол. *** — Вообще не знаю такого человека, — задумчиво произнес он, поглаживая конверт. Вертеть его в руках он закончил спустя полчаса. — Вино 10-летней выдержки. Еб… — Черный, молчи, — он осторожно протягивает руку к нему. Тот сжимает ее в своей. Курильщик поворачивает голову, — Черный, нож. — А… Извиняй, — ритмичные щелчки, — держи. Курильщик вдыхает, заносит нож над конвертом и останавливается, говорит: — Может, правда, отцу позвонить? Или… — Я поговорил с ним еще до того, как ты отнекивался. — Черный, вот только не надо со Сфинксом моего отца делить, — Курильщик хмурит брови. Так по-детски. — Пф, не очень и хотелось, — Чёрный пытается вытащить какую-то плоскую черную штуку из низов коробки. «Застряла, проклятая». — Старик у тебя правда странный. И не из-за того, что с этим возится, а… А просто. Честно, я удивился, когда узнал, что ты к нему притерпелся. — Так сильно видно было? — он откладывает нож на столик, а после кулаком подпирает щеку. Взглядом упирается в ряды настенных рамок. — Ну-у, разница между моим представлением ваших отношений и реальностью была внуши-ительна, вух. Черти что придумают, — он достал плоский предмет, конверт которого был расписан узорами. — И что это? — Маца, — не глядя. Молчание Черного выдало его с головой, и Курильщик поспешил пояснить: — Пресный сухой хлеб. Религиозное блюдо, типо такого. Положи на стол. — Понял, — Черный отошел. Курильщик оглянулся, и потом только открыл конверт. Нож отложил почти сразу: руки дрожат, порежется – начнется беготня. «Фотография», — соображает Курильщик, видя знакомую полоску глянца. Берется за нее, тянет. Зрачки расширяются. В сердце колит. Страх – льдом в мозге. Он раскрывает губы. Крикнуть или не надо, крикнуть и… — Черный! — Да?! — А-а, там окно хлопает на балконе, не закрывается, посмотри, пожалуйста! — Ладно! Окно и вправду не закрывалось. Другое дело, что Курильщик уже посмотрел и знал, что там надо просто винты подтянуть у ручки. Но не то чтобы Черный должен об этом знать. Курильщик сует сам конверт между подлокотником дивана и сиденьем: Булка сожрет, не дай боже. Курильщик смотрит. Дрожь нападает на него по многу раз, отхватывая приличные комки нервов. Пятнистый и светленький, как леопард. Леопард. Но маленький. Котенок. Леопардов котенок. Крошечный, он держал в руках кого-то, кого Курильщик бы предпочел зарезать. Ебаный малолетний Гигер с его гигеровой улыбкой. Ушастый кусок дерьма, слишком радостный, чтобы быть настоящим. Слишком свой, чтобы тонкими отблесками отражаться в Курильщике. – Леопард, само собой. Все забываю, что ты здесь недавно. Его рисунки легко отличить. – Подумав, добавил: – Леопард был вожаком второй. Года три тому назад. За два вожака до Рыжего. Каждое слово, каждую буковку Черного Курильщик вспоминал и помнил. Он не заучивал. Он небешеный. Ну, насколько это позволяли и позволяют обстоятельства, окружающие его по сей день. Так вышло. Черный так вышел. Так появился. Так сказал, что его можно цитировать дословно. Курильщик точно знает его и помнит его. Во главе – Рыжий. Зеленые очки вполлица, бритая голова, на щеке – роза, и ухмылка. Крысиный вожак. На моей памяти второй. Вожаки у них плохо держатся. Эти мысли у Курильщика вьются полупрозрачным жидким стеклом, плавятся и парят туманом. Неуловимые, но видимые. Дверь с балкона открывается. Курильщик поспешно катит в мастерскую. Щеколда. Нет, не надо, это подозрительно. Нет, а вдруг он… Или. Нет. Хотя если так глянуть, то… Нет. Нет. Нет. — Курильщик? Что в письме? — Э, напутствие по жизни: «Глубокие чувства безмолвны; о них так и сказано: мысли вслух есть ложь». Вот. — Это… — Традиция! — не оборачиваясь, Курильщик запихал фотокарточку под подстилку коляски. — …И очень глубокая. Я так и не понял что с окном, — виновато переключился Черный, топчась на пороге. — Вызовем мастера? — повернул голову Курильщик. — Ни в коем случае! Сам управлюсь как-нибудь. — Хорошо. — Я пойду? — Да-да, иди, конечно. Я тут, э-э, знаешь, идею нашел. — Угу. Хлопок. «Ушел», — констатировал Курильщик. Фотография. Фотография не мялась и была вообще ламинирована, и ламинирована, что называется, по первому слову техники. Единственное, задняя сторона была черной, что довольно нетипично… Но в остальном Курильщик разбирался: зеркал, телевизоров, газет, дневников и даже портретов – все это он категорически не переносил, и от того их никогда не водилось подолгу. Поэтому большое значение в его, и Черного с недавних пор, жизни, заимели ФО-ТО-ГРА-ФИ-И. Цветные, бело-черные, коричневато-красные, анфас, профиль, свет сзади-спереди-сбоку. Фотографии были в рамках или без, стояли, висели и лежали. Фоток было немного, но они были искренними. Улыбки на их лицах растягивались не оголенными проводами меж столбов. Они скорее были как… Детский пластилин. Что может быть нежнее того, что содержит слово “детский”? — Наверно, только “материнский”, — Черный от природы не умел шутить. А может и не шутил, отвечая на вопрос Сфинкса: “Что может быть ненавистнее и любимее нами одновременно и в равной степени, чем не отчий дом?” Сфинкса он тогда заткнул. Но заодно заткнул и Курильщика. Это мама предложила развод. Поставила перед фактом. Если бы она этого не сделала, отец бы не запил. Не запил бы – не мотался бы с бабами. И не познакомился тогда с этой глупой Мирьям, и не потащил Курильщика с ней на горнолыжный курорт и… Курильщик не оказался бы там. А сейчас он держит это, и… И это не самое большое впечатление за жизнь. Курильщик вдруг ощущает, будто ожидал этого фото всю жизнь, не зная о нем. Не зная о том, что он мог поступить по-другому. Да, очевидно, по коляске сзади, его жизнь пошла к чертям раньше, но быть с Лео, быть со всеми, это… Скрипят половицы. Ритм. Частота. Курильщик узнает Черного, что проходит к стеллажу с книгами и картинами, а после садится на диван, взяв какого-нибудь Стивена Кинга. Затишье перед бурей. *** — Шарль – мой далекий друг, в честь которого я и назвал картину. Его мысли глубже, чем пустая болтовня, коей кличут каждое его слово, но это для него совершенно не беда, потому что тот, для кого важно, и кому не чужды отличные от своего мнения, поймет Шарля, как никто другой! Зал, такой многочисленный в первый день выставки, поглотил пространство вокруг себя. Аплодисменты, шепот, и громкие вопросы с нотками восторга: — Уникально! — Браво! А с этим связан “Черный квадрат” Малевича? — Нет, скорее с картиной “Клоун с шарами”. Конечно, все эти господины, граждане, многоуважаемые медалисты в мире искусства ничего из себя не представляют. Только пафос, одетый в костюм. Только Курильщик, который уволок еще до стирки свои шорты до колена, рубашку, а галстук он и вовсе не надел. Что же до картины… На картине фрагментами битого мутного стекла была нарисована сплошная каша: коричневые спирали, овальные пятна зеленого, красного, оранжевого и результаты их смешения. Множество оттенков, они словно не могли разобраться, кто в какой части картины. Но все расступались перед ним. Перед черным выпуклым прямоугольником. *** Дневник Эрика Циммермана Курильщика КЭЦ Курильщик еще раз взглянул на слово “дневник”. Зачеркнул и его. Сфинкс сегодня мялся у порога зала, наблюдал издалека. Я подъехал к нему, сказал, что пропускаю по старой дружбе. Он назвал меня удивительным нахалом и улыбнулся. Я лишь лениво пожал плечами, мол, не отрицаю.

ХХ.ХХ.ХХХХ