«Покажи зубы»
10 апреля 2026 г., 19:44
Щелчок наручников навсегда делит жизнь на «до» и «после».
Это звук, который не забывается.
Он холодный, сухой и абсолютно безжалостный.
Ник помнил его до мельчайших деталей. Как помнил и тяжелую, горячую ладонь Хэнка — Тренера — опустившуюся на его плечо в полутемном кабинете УБН. Хэнк смотрел на него не как агент на преступника, а как человек, у которого на глазах только что сгорел дом. — Какого хрена, Ник? — голос Тренера тогда дрогнул, выдавая всю ту горечь, что не положена по уставу, — Габа? Картели? Ты, мать твою, умнейший мужик из всех, кого я знаю. Владелец гребаной империи. Зачем? Ник тогда промолчал. Он просто сидел, глядя на свои сложенные в замок тонкие, но цепкие пальцы, и чувствовал, как внутри него расползается абсолютная, вымораживающая пустота. Он не мог сказать Тренеру, что всё это было ради Элис. Ради того, чтобы ее мир всегда был устлан шелком и бриллиантами. Ник, мужчина, поднявшийся с низов своими силами, который старался доказать, что способен обеспечить безбедную жизнь любимой женщине, сейчас откатился в состояние того мальчишки из холодного Хабаровска, каким был тяжёлые, душные двадцать лет назад. Воспитанный отцом-тираном, как солдат с безупречной выправкой, который вечно должен всем, Ник не терпел к себе жалости. Сначала он открыл свою аптеку. Потом ещё одну. И ещё. Пока любимая женщина ни в чём не нуждалась, Ник чувствовал себя по-настоящему важным. По-настоящему нужным. Но к хорошему быстро привыкаешь, и запросы Элис неумолимо росли. Прекурсоры, встречи с людьми, чьи лица были скрыты под капюшонами и плотными шарфами на окраине города, духота, холодный расчёт и за шкирку выброшенный за задворки сознания страх — такова была их цена. Он контролировал всё. Его руки казались чистыми. Он был гениальным стратегом. Игроком, читающим карты оппонентов насквозь. Но он не смог просчитать одного — Элис ушла, как только запахло гарью. Она просто собрала вещи, смотря на него как на абсолютного чужака, и оставила гнить в руинах империи, которую он построил для нее. Во имя неё. И вот теперь Ник здесь. Столовая исправительного учреждения гудела как растревоженный улей. Воздух был вязким, пропитанным запахом вонючей хлорки, пота и безнадеги. Ник сидел на краю длинной металлической скамьи, ссутулив и без того узкие плечи. При росте среднем, но ближе к высокому, он весил едва ли семьдесят килограммов. Там, на воле, сейчас кажущейся так далеко, его фигуру защищал визуальный панцирь: безупречный костюм с тщательно заутюженными лацканами, стрелками на брюках и подплечниками на пиджаке. Идеальная иллюзия, когда в мире хищников хочешь казаться жёстче. Больше. Но сейчас заместо брони у него была лишь безразмерная казённая роба, висящая как мешок из-под картошки. Совершенно не оттягивающая внимания от тонкой, почти фарфоровой кожи, под которой, казалось, можно было пересчитать все позвонки. Темные гладкие волосы некогда зализанные в безупречную укладку теперь жалостливо спадали на глаза, закрывая узкое, посеревшее точёное лицо. Серебряный православный крест на тонкой цепочке холодил ключицы под застиранной грубой тканью. Ник не притронулся к еде. Серая жижа на алюминиевом подносе вызывала лишь глухую тошноту. Его пальцы, длинные, изящные пальцы пианиста или картежника, слегка подрагивали — никотиновая ломка рвала нервы на части, превращая и без того вымотанного мужчину в оголенный провод. Ник был раздавлен. Уничтожен. Тенью самого себя. Он опустил глаза, включив свои внутренние «заглушки», отрезая себя от гогота зэков, от сальных взглядов, которые то и дело бросали на «новенького сноба» местные обитатели. Он хотел просто исчезнуть. Занимать как можно меньше места в пространстве. Но в пищевой цепи этого места нельзя быть невидимкой. Если ты не хищник — ты мясо. С другого конца столовой, сквозь гул и мельтешение оранжевых роб, за этой сжавшейся фигуркой неподвижным взглядом наблюдал некто из первой касты. Френсис Миттермайер. Он буквально являлся физическим воплощением того первородного хаоса, которого Ник так тщательно избегал на воле: рост — почти два метра и крепко так за центнер достаточно сухой мышечной массы. Френсис сидел широко расставив ноги, откинувшись на спинку скамьи, и жевал зубочистку, демонстрируя абсолютную невозмутимость. Открытые части его широкой монолитной фигуры — руки и шея — были испещрены татуировками весьма провокативного содержания; наколки банды, сделанные ещё на свободе, оккультная символика, больше служившая в пользу имиджа, а не религиозных убеждений; терновые ветви, обнажённые дьяволицы, перекаченный амбал с головой козла; розы, револьверы, черепа, языки пламени и прочие элементы «американского трада». Короткий ежик каштановых волос, жесткая борода и шрамы превращали его лицо в опасную хищную маску; глубоко посаженные, практически неподвижные карие глаза внимательно сканировали каждый шаг, каждый жест, каждый взгляд из её отверстий. Френсис был скалой. Грубой, обточенной плавящим солнцем и дорожной пылью, за годы за рулём ревущего «Харлея» оставившей на коже глубокие рытвины. Он считал эту бетонную коробку своим личным чистилищем. Своеобразным катарсисом, в котором не искал ни понимания, ни сочувствия. Но в отличие от остальных, Френсис не гнил здесь. Он здесь царствовал. И сейчас его цепкий взгляд буравил новенького до того состояния, что на робе того впору было появиться сквозным дырам. Френсис видел, как новенький зажимается, как пытается слиться со стеной. Как старается не отсвечивать. Френсис отчётливо помнил свои первые недели на зоне так, будто это было вчера. Но тогда, года эдак два-три назад, он сам вгрызался в глотки, чтобы выбить себе место под солнцем. А этот… этот просто ждал, когда его сожрут. И всё же под этой аурой свербящего отчаяния и отстранённости, Френсис, обладая звериным чутьем, улавливал что-то еще. Какую-то затаенную холодную искру. Ему вдруг до одури захотелось ткнуть в эту фарфоровую куклу палкой, просто чтобы посмотреть, как поведёт себя эта искра: чиркнет и потухнет, потому что ей перекрыли кислород, или же вспыхнет леденящим кровь пожаром. Френсис выплюнул зубочистку, неспешно поднимаясь. Зэки инстинктивно расступились перед ним, как вода перед ледоколом. Он подошел к столу Ника и с грохотом опустил свои огромные, сбитые кулаки прямо по обе стороны от подноса новенького. Металлический стол прогнулся. — Чё, принцесса, баланда в горло не лезет? — зычный, рокочущий бас Френсиса перекрыл шум столовой. В его голосе сквозила тяжелая, давящая насмешка, — Или ждешь, когда тебе лобстеров на серебре подадут? Ник не дрогнул. Его внутренний аналитик, который когда-то выстраивал логистику контрабанды, мгновенно оценил угрозу. Габариты противника: подавляющие. Шансы в физическом столкновении: нулевые. Ник медленно, очень медленно поднял голову. Его синие глаза, холодные и пустые, встретились с насмешливым взглядом байкера. Ник ничего не ответил. Он привык молчать. Привык терпеть. — Я с тобой разговариваю, дерьма кусок! — Френсис сузил глаза, моментально вспыхивая от этого ледяного, высокомерного молчания. Ему хотелось эмоций. Ему хотелось пробить эту стену. Байкер нагнулся ближе, вторгаясь в личное пространство Ника, обдав его запахом крепкого пота и ярости, — Ты тут не в своем элитном клубе! Здесь твоё умное табло стоит меньше использованной туалетки. Френсис протянул свою лапу и грубо, с пренебрежением пихнул Ника в плечо. Для байкера это был просто тычок, но для Ника, измотанного, лишенного сна и никотина, это послужило детонатором. В голове Ника мгновенно вспыхнул образ, который он бы желал забыть. Тяжелая рука, удары за любую оплошность, жесткое правило, вколоченное в подкорку: «Если тебя загоняют в угол — бей первым. Ломай, пока не сломали тебя». Но Ник был добрым. Он был справедливым и защищал слабых. Сейчас слабым, загнанным в угол, был он сам. Но и терять ему было абсолютно нечего. Бизнес разрушен, жена ушла, мать, узнав, что он натворил, тоже отвернулась от него, свобода потеряна. Логика отключилась. Инстинкты сорвали чеку. Движение Ника было настолько быстрым, резким и неожиданным, что Френсис, со всей своей реакцией уличного бойца, просто не успел его прочитать. Тонкие длинные пальцы Ника мертвой хваткой сомкнулись на краях алюминиевого подноса. В одно смазанное мгновение мужчина вскочил на ноги, вкладывая весь свой вес, всю свою скопившуюся боль, ярость и животный страх в один единственный замах. ГЛАХ! Глухой, тяжелый звон алюминия, врезавшегося в человеческий череп, эхом отскочил от бетонных стен. Удар пришелся Френсису прямо в левую сторону головы, чуть выше виска. Поднос погнулся от силы столкновения, серая баланда разлетелась во все стороны, пачкая оранжевые робы. Столовая мгновенно вымерла. Наступила та самая звенящая, мертвая тишина, предвещающая бойню. Зэки замерли с открытыми ртами. Никто, мать вашу, никто в здравом уме не поднимал руку на Миттермайера. Ник стоял, тяжело дыша. Узкая грудная клетка судорожно вздымалась. У пальцев, всё еще сжимающих погнутый поднос, побелели костяшки. В глубине души он был в ужасе. Пульс бился в горле, оглушая. Он понимал, что сейчас этот амбал просто размажет его тонким слоем по грязному кафелю. Но Ник не опустил глаз. Его подбородок был упрямо вздернут, а в синем, потемневшем взгляде горела отчаянная, безумная готовность умереть хоть прямо здесь и сейчас, но не сдаться. Френсис медленно открыл глаза. Его голова накренилась набок от удара, но он сам даже не пошатнулся. Байкер неторопливо поднял свою огромную, забитую татуировками руку и дотронулся до виска. На кончиках пальцев осталась кровь — алюминиевое ребро рассекло кожу. Секунда. Две. Воздух в столовой можно было резать ножом. А затем Френсис сделал то, чего не ожидал никто. И меньше всего — сам Ник. Губы байкера, пересеченные старым шрамом, дрогнули. Он посмотрел на свою окровавленную ладонь, затем перевел взгляд на загнанно дышащего, красного от притока адреналина Ника. И Френсис… усмехнулся. Эта усмешка была кривой, жутковатой, но абсолютно искренней. В груди байкера вспыхнуло странное, но хорошо знакомое чувство уважения. В этом тощем, изломанном мужчине с дрожащими руками и мертвым взглядом оказался спрятан стальной стержень. Френсис внезапно увидел перед собой не жертву. Он увидел хищника, который просто забыл как охотиться. — А ты резкий, — рокочуще произнес Френсис. Его карие глаза загорелись тем самым нездоровым интересом, — Резкий и дурной. Мне это нравится. Ник замер, словно пойманная в силок птица. Он ожидал удара. Ожидал боли. Но этот жуткий амбал смотрел на него не с ненавистью. Он смотрел на него так, словно нашел в куче мусора неогранённый алмаз. Возможность. От адреналинового отката, под слоями льда, боли и отчаяния, Ник почувствовал, будто его только что окатили кипятком. Шахматная партия началась, и Ник, сам того не желая, сделал первый ход.Пронзительный, режущий барабанные перепонки свисток надзирателя вспорол вязкую тишину столовой.
Воздух, секунду назад застывший как стекло, разлетелся вдребезги.
— Стоять! На пол, оба, лицом вниз! — заорал тучный охранник, выхватывая резиновую дубинку и, расталкивая локтями, пробиваясь сквозь толпу оранжевых роб. Ник медленно разжал трясущиеся пальцы. Погнутый алюминиевый поднос со звоном упал на грязный кафель. Внутренний стратег в голове Ника с сухой обреченностью выдал неутешительный прогноз: карцер. Одиночка. Избиение. А затем — смерть в этой бетонной мясорубке. Потому что такие, как этот тюремный сверххищник, обид не прощают. Ник поднял взгляд, приготовившись к неизбежному. Он расправил плечи. Отец учил его принимать удар лицом к лицу. Но Френсис лишь лениво повернул обритую голову в сторону бегущей охраны. Он провел большим пальцем по кровоточащей ссадине на виске, размазывая каплю алого по высокой скуле. Карие глаза байкера расслабленно прикрылись. — Отбой, начальник, — раскатистый бас Френсиса остановил надзирателей на полпути. Его голос был тяжелым, уверенным, и пропитанным той властью, которую не дают погоны, — Всё ровно. Первоход поскользнулся, поднос из рук вылетел. Бывает. Мокрый пол, ёбёна мать. Охранник замер, подозрительно переводя взгляд с погнутого алюминия на кровь на лице Френсиса. Вертухаи знали Миттермайера. Знали, что он держит этот блок в железном кулаке, и знали, что если он говорит «ровно» — значит, бунта не будет. Связываться с ним из-за разбитой головы было себе дороже. — Чтоб без фокусов у меня, — процедил охранник и, махнув рукой напарнику, отступил. Ник не поверил своим ушам. В его выверенной, логичной картине мира только что произошел критический сбой. Ошибка в матрице. Зачем хищнику защищать добычу, которая только что пустила ему кровь? Ник смотрел на широкую, буквально необъятную спину байкера, который, даже не оглянувшись на него, тяжело зашагал к выходу из столовой. Этот человек был хаосом во плоти. А Ник Блэквуд хаос ненавидел.***
Холодная вода из ржавого крана смыла кровь, но саднящая боль осталась. Но на удивление, эта боль не приносила ничего, кроме глубокого, тёмного удовлетворения. Френсис уперся мозолистыми ладонями в края металлической раковины и уставился на свое отражение в мутном зеркале умывальника. Полумесяц на скуле. «Лямбда» на лбу. И теперь — свежая красная полоса, рассекающая левый висок. Байкер оскалился в широкой, почти что звериной ухмылке. Ему били бутылки о голову в барах Далласа, ему пытались вспороть живот в портовых драках в Бостоне, его поджидали со стволами в индустриальных переулках Детройта, но чтобы вот так? Подносом? Тощий бледный хлыщ, в котором весу — как в мешке с собачьим кормом? Френсис фыркнул, и этот звук эхом разнесся по пустой душевой. Он вспомнил глаза новенького. Огромные, синие, потемневшие от ужаса, но при этом — отчаянно-злые, несломленные. В этом взгляде Френсис увидел самого себя. Те далекие гнилые времена, когда он, задыхаясь от долгов и отцовского перегара, впервые взял в руки монтировку, чтобы выбить себе право на жизнь. Только вот этот Ник бил не из жажды власти. Он бил из чистой, кристальной безысходности. Как загнанная в угол дворовая кошка, решившая вцепиться бульдогу в нос перед смертью. Миттермайер не любил людей. Не терпел нежности, считал любые привязанности гвоздями в крышку собственного гроба. Ему был понятен исключительно язык силы. Его жизнь всегда была жестокой, но предсказуемой, как удар кастетом. Но этот тощий мужик с фарфоровой кожей и замашками аристократа зацепил в нем что-то глубоко, на самом дне. И Френсис всегда брал от жизни то, что хотел. А сейчас он до одури хотел сломать этот лед. Хотел понять, что еще скрывается за этой маской неприступного сноба. Он решил это так же просто и безапелляционно, как решил бы, сколько подходов сделает сегодня в тюремном спортзале: Ник теперь являлся его собственностью. Не для того, чтобы шестерить, как прочие. А потому что Френсис так сказал.***
Прогулочный двор встречал заключенных серым, промозглым небом и колючим ветром. Ник стоял в самом дальнем углу, прижавшись спиной к холодной сетке-рабице. Облака висели так низко, что практически цеплялись и путались в колючей проволоке на заграждениях. Ломка была невыносима. Она выкручивала суставы, скреблась под ребрами ржавым гвоздем, заставляя тонкие длинные пальцы Ника мелко дрожать. Мужчина прикрыл глаза. В памяти непрошеным слайдом всплыла Элис. Ее тонкие духи, звон ее браслетов, ее мягкий смех… Смех, который он купил ценой собственной свободы. Заглушки работали плохо. Фильтрация давала сбой. Он был один, выброшен на дно, предан и сломан. Но внезапно свет мутного, застланного тучами солнца, померк. Тень, огромная и плотная, накрыла Ника с головой. Ник распахнул глаза. Перед ним, засунув руки в карманы безразмерных штанов, стоял Френсис. Вблизи байкер казался еще более зловещим. Его широченные плечи полностью перекрывали обзор, а от тела исходил жар, почти осязаемый в холодном воздухе двора. Ник внутренне подобрался. Точёное лицо мгновенно превратилось в идеальную бесстрастную маску. Аналитик внутри него лихорадочно просчитывал пути отхода, хотя бежать было некуда. — Чего тебе нужно? — голос Ника прозвучал сухо, тихо, с идеально выверенной холодной интонацией. Ни капли дрожи. Ни следа того страха, что сейчас сжимал его внутренности стальными тисками. Френсис молчал. Его тяжелый взгляд медленно, почти осязаемо скользнул по фигуре Ника. По его острым плечам, впалой груди, на которой тускло блеснул православный крест. По тонкой длинной шее, на которой билась голубая жилка пульса. По чуть ощетинившимся щекам и темным гладким волосам, совершенно нетипичным для местной обритой публики. Байкер достал из кармана мятую, но целую сигарету, и небрежным, ленивым жестом протянул ее Нику. Зажатая между толстыми, огрубевшими пальцами Френсиса, сигарета казалась зубочисткой. Ник замер. Взгляд синих глаз впился в белый цилиндр. Желание закурить было невыносимым. Но инстинкт самосохранения кричал об опасности. В этом месте никто ничего не дает просто так. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. В мышеловке, что обязательно захлопнется на твоей шее. — Я не беру подачек, — процедил Ник, упрямо вздернув острый подбородок. Его голос был ровным, но глаза выдавали жгучую, отчаянную потребность в никотине. Френсис издал короткий низкий смешок. Этот рокочущий звук заставил вибрировать сетку за спиной Ника. — Это не подачка, принцесса, — грубо, с нажимом ответил Френсис, делая полшага вперед. Теперь он стоял непозволительно близко. Настолько, что Ник чувствовал запах мускуса и крепкого мужского пота, — Это плата за шоу в жральне. Давно меня так не веселили. Бери, пока я не передумал. Тяжелая, подавляющая аура Френсиса прижимала Ника, словно гранитной плитой. Но вместе с угрозой в ней крылось что-то еще. Что-то прямолинейное, лишенное двойного дна. В отличие от партнеров по бизнесу или агентов УБН, этот байкер не играл в сложные игры. Если бы он хотел его убить — убил бы еще там, в столовой. Тонкие бледные пальцы Ника медленно, с легкой дрожью потянулись вперед. Он осторожно, стараясь не коснуться забитой чернилами кожи Френсиса, вытянул сигарету из его руки. Френсис тут же чиркнул хлипкой пластиковой зажигалкой, поднося огонек к лицу Ника. Мужчина чуть наклонился. Пламя осветило его резкие, красивые черты лица, длинные густые ресницы, дрогнувшие от первой глубокой затяжки. Ник втянул едкий дым так жадно, словно это был кислород. Он запрокинул голову, выдыхая сизую струйку в пасмурное небо, и его плечи на долю секунды расслабленно опустились. Френсис наблюдал за этим процессом не отрываясь. Ему очень доставлял этот интересный контраст. Тощий, изломанный аристократ с руками пианиста, курящий мерзкий — как на вкус, так и на запах — зэковский табак на фоне колючей проволоки. Современное, мать его, искусство. — Как звать-то тебя, стрелок? — нарушил тишину Френсис, скрестив руки на широкой груди. Татуированные рукава напряглись, расползаясь по мышцам узором, что словно ожил на краткое, невидимое глазу мгновение. — Ник, — привычно сухо, не глядя на собеседника, ответил Блэквуд. Он затянулся во второй раз, чувствуя, как никотин успокаивает разодранные нервы, — Николас. — Николас, — медленно, словно пробуя имя на вкус, повторил байкер. Его губы, пересеченные старым шрамом, скривились в излюбленной хищной ухмылке, — А я Френсис. Запомни это имя. Потому что с сегодняшнего дня ты ходишь под моей крышей. Ник поперхнулся дымом. Он резко повернул голову, и его синие глаза метнули в байкера ледяные молнии. Гордость, растоптанная судом и предательством, внезапно подняла голову. — Я не нуждаюсь в «крыше», — ледяным тоном отчеканил Ник. Его спина вновь стала прямой, как натянутая струна, — Я сам по себе. Если тебе нужны шестёрки — ищи в другом месте. Я ни перед кем выслуживаться не буду. Я лучше сдохну здесь, понятно? Это была открытая, дерзкая провокация. Плевок в лицо вожаку стаи. Френсис шагнул вплотную. Огромная, тяжелая ладонь байкера метнулась вперед, и с силой впечаталась в сетку-рабицу прямо над ухом Ника. Металл жалобно лязгнул. Ник инстинктивно вжался в ограждение, но не отвел глаз, хотя его сердце забилось где-то в самом горле. Разница в их габаритах сейчас была пугающей: Френсис нависал над ним, заслоняя собой солнце, вдавливая его в решетку одной лишь своей подавляющей, дикой аурой. — Ты, кажется, не понял, Никки, — прорычал Френсис низким, вибрирующим басом. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Ника. Карие глаза потемнели от потаённой ярости и чего-то еще, более тяжелого, — Я не спрашивал твоего мнения. Мне плевать, что ты там себе надумал. В этом блядском цирке ты сам не выживешь и месяца. Тебя сожрут, а кости выплюнут. Но ты мне нравишься. У тебя яйца из стали, хоть и выглядишь так, будто тебя соплей перешибешь. Ник молчал, тяжело дыша. Запах пота, запёкшейся крови и ревущей, маскулинной агрессии окутывал его плотным коконом. Никто и никогда не разговаривал с ним так. Никто и никогда не подавлял его физически. Но в агрессии Френсиса не было садизма. В ней была животная, извращенная форма защиты. Словно бурый медведь обозначал границы своей территории, когтями разрывая древесную кору. — Ты не будешь шестерить, — жестко, чеканя каждое слово, продолжил Френсис, глядя прямо в расширившиеся синие зрачки, — Ты просто будешь держаться рядом. А если кто косо на тебя посмотрит — я вырву ему кадык. Усек? В этот момент, прижатый к холодной сетке огромным, грубым мужчиной с изрезанным шрамами лицом, Ник вдруг осознал странную, иррациональную вещь. Его больше не трясло. За этой неотёсанной и несгибаемой горой мышц скрывалась надежность. Безусловная, лишенная сложных схем и интриг. Френсис был скалой, беспощадно разрезавшей любые волны. И эта скала только что добровольно заслонила его от шторма. Длинные, предательски подрагивающие, но не от страха, пальцы Ника медленно поднесли сигарету к губам. Он сделал очередную затяжку, не отрывая взгляда от карих глаз байкера. Выдохнул дым тонкой струйкой, которая разбилась о суровое лицо Френсиса. — Усек, — тихо, но абсолютно твердо ответил Ник. Френсис довольно оскалился. Он убрал руку, отступив на шаг, и давая Нику возможность дышать. Байкер не сказал больше ни слова. Он просто развернулся на пятках и зашагал прочь, растворяясь в серой массе тюремного двора. А Ник же ещё долго стоял у сетки, сжимая в пальцах окурок. В его понятном, точном мире, где всё покупалось и продавалось, появилась переменная, не поддающаяся логике. И, к своему собственному тихому ужасу, Ник понял, что эта переменная стала единственным фактором, заставившим его вновь вздохнуть полной грудью. Хотя бы разок.***
Серые, пахнущие плесенью дни сливались в одну бесконечную бетонную кишку. Время в тюрьме не шло — оно гнило, как застоявшаяся вода в засорившемся стоке. Ник не сдавал позиций, держась особняком. Диалог у сетки-рабицы оставил в нем странный осадок. В его чёткой системе координат любой договор, не скрепленный подписями и понятной взаимной выгодой, был ловушкой. А этот байкер предлагал именно ловушку. «Ты ходишь под моей крышей». Ник презирал саму мысль о том, чтобы быть чьей-то собственностью. Он игнорировал Френсиса, его шавок, да и вообще всех подряд. Проходил мимо в столовой, не поднимая синих глаз, смотрел буквально сквозь, если случалось пересечься на выходе служебного блока, курил в одиночестве на полюбившемся месте у ограждения, экономя каждую перепавшую сигарету. Настоящей отдушиной был самый тёмный угол библиотеки — в целом непопулярного в обществе твердолобых зэков места — в котором Ник мог буквально забаррикадироваться, закрываясь стопками ветхих книг по экономике, медицине, физике и прочим «мёртвым грузом». Он был призраком в оранжевой робе, скользящим по краю чужой территории. А Френсис… Френсис наблюдал. «Вожак» сидел на верхнем ярусе зрительских скамей в спортзале, широко расставив ноги, и лениво качал в зубах спичку. Его вкрадчивые карие глаза следили за каждым движением внизу, но мыслями он был далеко отсюда. В этом игнорировании, в этой звенящей, высокомерной тишине Френсис видел не страх, а вызов. — Эй, Финн, — рокочущим басом бросил Френсис, не поворачивая головы к сидящему рядом лейтенанту своей банды, — Чё там по Блэквуду? На воле кто чё нарыл? Финн, лысый уголовник со шрамом через весь лоб, пожал плечами, звякнув цепью на шее. — Да странный он, брат. Не отсвечивает. Баланду местную почти не жрет, худеет на глазах. В картах шарит так, что с ним что шпана, что бывалые за стол садиться ссут — говорит, он их насквозь видит. Читает много. Не шестерит, ни к кому не прибивается. Чи призрак, чи статуя. Брезгливый, сука. Руки моет так, будто мы тут все прокажённые. Френсис усмехнулся. Резкая складка залегла у изрезанной шрамом губы. «Брезгливый». Значит, у принцессы всё еще есть стандарты. Ему нравилось, как Ник держит спину — прямо, словно лом проглотил, несмотря на то, что тюрьма уже начала перемалывать его хрупкое тело. Френсис, привыкший брать нахрапом, понимал: этот замок не вышибить кувалдой. К нему нужен особый ключ. — Кто-то из наших слушок пустил, что на деле типелло не за сбыт присел, а потому, что жинку свою кокнул, — беспристрастно продолжал Финн, по тяжеловесному молчанию босса понимая, что он ждёт дальнейшей информации, — А срок скосили и по другой статье вообще провели из-за связей с русской мафией, но это ж полная херня. Хоть мамка-то у него внатуре русская, кстати. Жёнушка его, уже бывшая, жива-здорова, но знать его не желает… Кстати, брат, ты ж помнишь Лиму? — А как же, — уголок губы Френсиса невольно пополз вверх. Эта шебутная девчонка некогда крупно выручила его лично, а теперь и вовсе была «своим» человеком в УБН. — Если кратко, она погутарила с агентом, который вёл дело Блэквуда. Хэнк Шрейдер, погоняло «Тренер». Тучный такой, чёрный дядька. Грит, мол, даже не помнит такого: каждый день дохуя в себя поверивших аптекарей за жопу ловят, поди всех в морду упомни. Без всяких передал ей копию материалов дела… — Ближе к сути, Финн, — Френсис с нажимом потёр переносицу. Несмотря на тёплые, почти отеческие чувства к девушке, влезшей под кожу государственного ведомства, его мало волновала эта мишура. Она под хорошим крылом, под протекцией. Оставалось понять, была ли эта протекция «снаружи» у непосредственного субъекта этой информации. — Эта сука блядская — ну, в смысле, Блэквуд — всех сдала. Сдала всех своих подельников, потому ему и скостили так прилично. Вместо десятки — три года, ну хоть без права на УДО. Правда, других фигурантов дела, грит, ещё ищи-свищи, и по сути если копать дальше, никто кроме Блэквуда по этому делу и не присел. Только если не попался по собственной глупости. Но эта шваль с потрохами сдала всех! Вообще всех! Миттермайер лишь тяжело вздохнул, заставляя всю гору мышц на плечах вздыбиться, как от землетрясения. Пусть Финн и был ему хорошим, верным товарищем, внимать, если тот говорил без остановки дольше двух минут, для Френсиса было утомительно. — Финн, дружище, — чуть сведя брови к переносице, с непроницаемым, тёмным, мрачным выражением лица, мужчина повернулся к своей «правой руке», — Я уважаю тебя за твою преданность и исполнительность, а не аналитические способности. Какой хороший шулер, по-твоему, сбросит козыри, хлопая крыльями, как слепая, блядь, курица, если его поймали на жульничестве? У него всё просчитано на два хода вперёд. Подельников сдал, говоришь? Ты где такое видел, чтоб после ареста акулы наркобизнеса бошки не полетели одна за другой? В своих потных мечтах? Очевидно, блядь, он пустил этого жирного ниггера по ложному следу. Весьма солидному ложному следу, раз Блэквуду годков не накидали, как хуёв за щеку. — Да понял, понял. Ну ты чё, ёпт, не кипишуй… — попытался дать заднюю мужчина. — А ты, блядь, не думай больше положенного! — рывком поднявшись со скамьи, заставив ту содрогнуться, а голоса, эхом разносившиеся по спортивному залу, притихнуть, выпалил Миттермайер, — Я — голова, а ты — шея, и никак иначе. Ты — доносишь до моего сведения всё происходящее как на зоне, так и на воле, а я делаю выводы и решаю, кому, что, и как достанется. Кнут или ебучий пряник. Усёк? — Как «Отче наш», — облегчённо выдохнул Финн. — Заебись. Вернёмся к сути. Слух про то, что Блэквуд жену грохнул — пусть живёт. Даст ему лишнего пространства для манёвра, хоть мелочь к нему не сунется. Насчёт картишек — ещё один повод держать его на прицеле. Он может нам пригодиться. Личных связей с УБН нет, что тоже ему на руку… — Френсис ненадолго задумался, а по перечёркнутым шрамом губам проскользнула неуловимая тень ухмылки, продолжая вполголоса — Матушка у него русская, значит… Не только «Никки», но и «Колян». Нехуйно. Наполовину из твоей когорты, а? — Ты, бля, палец ему в рот не клади — отгрызёт всю руку, — скептично ухмыльнулся лейтенант. — Он ничего не сделает, если не ебать ему мозги, Финн, — резко резюмировал Френсис, приказно качнув обритой головой, — У нас есть заботы помимо Блэквуда.***
Ник Блэквуд имеет стандарты. Ник Блэквуд держит спину — прямо, словно проглотил лом, несмотря на то, что тюрьма уже начала перемалывать его хрупкое тело. Ник Блэквуд хотел остаться чистым. Но тюрьма не любит, когда кто-то пытается остаться чистым в чане с дерьмом. И она всегда подкидывает испытания. Это произошло во вторник, в слепой зоне между прачечной и душевыми. Место, где не было камер, а воздух пропах хлоркой и застоявшимся мыльным налётом. Ник возвращался с работы, неся подмышкой свернутое казённое полотенце. Он шагал практически бесшумно. Аналитический мозг работал в фоновом режиме, просчитывая векторы движения редких зэков в коридоре. Но звук удара плоти о бетон заставил его остановиться. Затем раздался сдавленный, болезненный вскрик и грубый гогот. Ник замер. Внутренний голос, холодный и рациональный, прошептал: «Пройди мимо. Это не твоя война. Выживай». Но Ник Блэквуд сделал шаг за угол. Трое амбалов в куртках с обрезанными рукавами — шестёрки из «Ангелов Ада» — зажали у влажной стены совсем молодого мальчишку. Пацан, едва перешагнувший порог совершеннолетия, размазывал по лицу кровь из разбитого носа, вжимаясь в кафель, подобно загнанному кролику. — Я клянусь, пацаны, я отдам! Грейв завтра зайдет, мамой клянусь, будут вам сиги! — скулил мальчишка, захлебываясь кровавыми соплями. — Твоя мамаша шлюха, щенок, — оскалился один из байкеров, поигрывая в руке заточенной ложкой, — Просрочка — это проценты. А проценты мы берем кровью. Ник почувствовал, как внутри него щелкает невидимый тумблер. Образ отца. Плачущая мать, закрывающая его собой. Вся эта варварская, немотивированная жестокость сильного по отношению к слабому всегда вызывала в Нике приступ кипящей ярости. Он ненавидел несправедливость. Он ненавидел тех, кто упивался своей властью над беззащитными. Логика покорно замолчала, уступив место тому самому мальчишке из Хабаровска, которому приходилось драться на истощение. И всё же, в глубине души Ник надеялся отделаться малой кровью. — Джентльмены, — голос Ника, холодный, резонирующий, как удар серебряного ножа о хрусталь, разрезал сырой воздух коридора, — Маржинальная полезность избиения банкрота равна нулю. Вы не получите с него долг, если сломаете ему челюсть. Трое байкеров медленно обернулись. Мальчишка всхлипнул и сполз по стене. Один из амбалов, сплюнув на пол, смерил тонкую фигуру Ника презрительным взглядом. Атмосфера неумолимо накалялась. — Опа. А вот и Блэквуд голос подал, — заржал второй, поигрывая заточкой, — Ты че, фраер, словарей пережрал? «Маржинальная», блядь. Слышьте, пацаны, у принцессы пидорские замашки прорезались. Че, в рыцаря решил поиграть, сучка? — Я констатирую факт, — дипломатично, ни на миллиметр не сдвинувшись с места, ответил Ник. Его синие глаза потемнели, превратившись в два куска арктического льда. Однако тонкие пальцы медленно сжались в кулаки, готовые ко всему, — Оставьте его в покое. — А то чё? Пафосными словесами нас закидаешь до смерти? — рявкнул первый и шагнул к Нику, занося тяжелый кулак. Они ждали, что «белоручка» испугается. Ждали, что он отшатнется. Но Ник не отступил. Он ударил первым. В нем не было грубой силы Френсиса, но в нем была скорость, отточенная за годы выживания на самом дне, и дьявольский расчет. Ник резко ушел с линии атаки, пропуская пудовый кулак мимо своего уха, и в то же мгновение всадил два напряженных как стальные прутья пальца прямо в кадык нападавшего. Амбал захрипел, выпучив глаза, и рухнул на колени, крепко схватившись за горло. — Ах ты ж сука! — взревел второй, бросаясь на Ника с заточкой. Трое против одного. Математика была против Ника, но на его стороне была хитрость. Мужчина схватил мокрое скрученное жгутом полотенце, которое нёс с собой, и резким, хлыстообразным ударом стеганул нападавшего прямо по глазам. Влажная ткань сработала как кнут. Байкер взвыл от боли, ослепленный. Ник тут же использовал его дезориентацию: он схватил амбала за затылок и со всей дури впечатал его лицом во влажную кафельную стену. Раздался тошнотворный хруст хрящей. Но третий оказался проворнее. Мощный удар тяжелого ботинка пришелся Нику под ребра. Тело картежника, явно проигрывавшее по весовой категории, сложилось пополам от пронзительной боли. Ника отшвырнуло к раковинам, он тяжело ударился спиной о керамику, хватая воздух побледневшими губами, как выброшенная на берег рыба. Во рту появился солоноватый, ржавый привкус крови. Байкер двинулся на него, занося кулак для добивающего удара. Но Ник инстинктивно вскинул длинные ноги, и с размаху, вложив в удар весь свой остаточный вес, ударил нападавшего прямо в коленную чашечку. Сустав выгнулся под неестественным углом. Мужик с диким воплем завалился набок, хватаясь за единственную оставшуюся целой дверь в кабинку туалета, тем самым безжалостно вырвав её вместе с петлями. Ник прижимался к стене, тяжело, с хрипом втягивая воздух. Его оранжевая роба испачкалась в чужой крови и грязной воде. Тёмные волосы взмокли и прилипли к бледному лбу. Он сплюнул кровь на пол, но синие глаза всё ещё лихорадочно горели адреналиновым пламенем. Он победил. Выгрыз эту победу зубами.Тяжелые, размеренные шаги раздались в конце коридора.
Миттермайер выплыл из полумрака, словно грубо обточенный гранитный монумент. С выражением мрачнее грозовой тучи, он окинул взглядом стонущих на полу шестерок своей банды, сжавшегося в углу юнца, и, наконец, остановил карие глаза на Нике, который, шатаясь и держась за ребра, пытался подняться на ноги. — Какого хера здесь происходит? — рокот Френсиса заставил стены вибрировать. Ник выпрямился. Боль прострелила грудную клетку, но он даже не поморщился. Вся его затаенная злоба, всё его презрение к этой тюремной иерархии выплеснулись наружу. — Твои цепные псы, Миттермайер! — выплюнул Ник дрожащим от негодования и нескрываемой ярости баритоном. Он сделал шаг навстречу огромному байкеру, игнорируя собственный визжащий в черепной коробке инстинкт самосохранения, — Трое на одного пацана из-за пары пачек сигарет! Это твое хваленое лидерство? Выбивать дерьмо из слабых, чтобы потешить свое эго?! Вы просто жалкие шакалы, которые… Френсис не дал ему договорить. Мощная, забитая татуировками рука байкера метнулась вперёд, подобно кобре. Френсис схватил Ника за грудки, в одно мгновение впечатывая его в холодный кафель. Удар выбил из Ника остатки дыхания. Френсис наклонился опасно близко к худому, пылающему румянцем от адреналиновой вспышки лицу мужчины. Глаза байкера вполне были способны сейчас прожечь сквозные дыры в бледной коже. Не потому, что Ник побил его парней. А потому, что этот самоубийца снова лез на рожон. — Закрой свой красивый рот, Никки, пока я тебе его не зашил, — пророкотал Френсис, и его голос был подобен рычанию готового к броску медведя. Тяжелая ладонь на груди Ника сжалась крепче, — Ты нихера не смыслишь в правилах этого места. Будешь играть в мать Терезу — завтра найдут твое бледное тело с заточкой в печени. Ты понял меня? Не лезь, куда не просят! Ник, задыхаясь от хватки Френсиса и боли в сломанном, судя по всему, ребре, не отвел взгляд. Синие глаза снова потемнели, и в них плескалась такая концентрированная, ледяная ненависть к этому несправедливому миру, что Френсис на секунду опешил. — Держи. Своих. Псов. На поводке, — раздельно, выплевывая каждое слово прямо в лицо суровому байкеру, прохрипел Ник. Он резким, брезгливым движением скинул с себя тяжелые руки. Оттолкнулся от стены, и, побледневший как полотно, не оглядываясь, пошел прочь по коридору. Он уносил своё помятое тело, но достоинства в нём не убавилось ни на грамм. Френсис долго, не моргая смотрел ему вслед. Ноздри широкого носа раздувались так, что казалось из них вот-вот повалит пар, ведь внутри бурлила ярость, смешанная с таким диким, первобытным восхищением, что у байкера сводило челюсти. Этот тощий, сломанный жизнью мужик только что раскидал троих его бойцов в одиночку, а потом посмотрел в глаза самой смерти и плюнул ей в лицо. Сзади застонал один из избитых шестёрок, пытаясь подняться. — Босс… мы его кончим, — прохаркал амбал с разбитым кадыком. — Сегодня же ночью на перо посадим, суку пидорскую… Френсис медленно, очень медленно повернул голову. Его взгляд был настолько неприподъёмным, что уязвлённый головорез мгновенно подавился собственными словами. — Если хоть один волос упадет с его головы, — низким, спокойным, но до одури жутким голосом произнес Миттермайер, — Я лично вырву ваши кишки и заставлю вас их сожрать. Встали и пошли вон отсюда, куски дерьма. Когда шестёрки, скуля и прихрамывая, скрылись из виду, к Френсису, неслышно поднявшись от стены, подошел Томми — молодой тихий парень, прибившийся под крыло «Ангелов» считанные месяцы назад. Томми сидел за угон. Несмотря на юный возраст, он был наблюдателен и умен, хоть и старался не отсвечивать на фоне старших товарищей. Возможно, ему не хватало жизненного опыта, а возможно, того самого внутреннего стержня. — Он же сам нарывается, — осторожно заметил Томми, глядя в пустой коридор, где скрылся Ник. Френсис достал зубочистку и сунул ее в зубы. По грубо отёсанному лицу медленно расплылся удовлетворённый оскал. — Мы про него еще услышим, Томми, — тихо, но непререкаемо ответил Френсис, — Этот Ник — не стекло. Он — алмаз. А алмазы режут всё. Байкер повернул голову к юноше. — Будешь его тенью. Следи за каждым его шагом. Где жрет, как спит, с кем спит, где дышит. Но пальцем не трогай и лясы с ним не точи. Если встрянет — сразу ко мне. Финна и Франклина в известность поставлю сам. Головой за него отвечаешь, усек? — Понял, босс, — кивнул Томми, утирая рукавом робы струйку запёкшейся крови. — А пока ступай в медблок. Пусть тебя Алан подлатает, а то без жалости не взглянешь, — резко усмехнулся Френсис, с высоты собственного роста замечая рассечённую рваную рану на виске юнца, не менее резко возвращаясь к тому же деловому, но пробирающему до мурашек тону, — Последняя отсрочка — до завтрашнего дня. Не испытывай моё терпение, Томми. Мальчишка, лишь коротко кивнув разбитой головой, испарился вместе с сине-зелёными тенями дверного проёма. Френсис и не ждал, что Блэквуд будет сидеть тихо: вопиющая несправедливость в этом мрачном бетонном доте процветала сплошь и рядом. Вопрос состоял лишь в том, будет ли сам байкер, единственная рулящая сила южного блока, в первых рядах этой пантомимы. Чтобы оценить по её достоинству или же чтобы прервать пошедший не по сценарию спектакль — покажет лишь время.
