Свиток Хатшепсут

«Если боги захотели сделать тебя рабом, они сначала дадут тебе всё, что ты хочешь. А потом отнимут это — и ты поймёшь, что был рабом всегда».

из папируса Анастаси I, XIX династия

***

Гермиона проснулась за час до рассвета, как и все последние три года. Но сегодня — не так, как обычно. Сегодня она открыла глаза и сразу вспомнила: фараон. Фараон Мернептах, да будет он жив, здрав и невредим, сегодня прибывает в Хемену. Не с военным смотром, нет — с религиозной церемонией. Он принесет дары Тоту, Владыке Восьми, и будет ночевать в храмовом комплексе, а через два дня отплывет дальше, в Абидос. Для Дома Жизни это означало одно: все писцы должны быть на месте, и все должны выглядеть так, чтобы не опозорить храм перед лицом фараона. Гермиона села на циновке и посмотрела на угол комнаты, где на деревянном колышке висело её лучшее платье. Она берегла его для праздников Осириса и для дней, когда её работу показывали высоким гостям. Сегодня — такой день. Она встала, потянулась. Пол под ногами был земляной, утрамбованный до твердости камня, устилали его старые циновки, которые она меняла раз в год, когда Небкауре выдавал новую партию из храмовых запасов. В углу стоял глиняный кувшин с водой. Девушка плеснула на лицо, почистила зубы корой акации, расчесала волосы гребнем из слоновой кости и, наконец, подошла к платью. Оно было белым. Не желтовато-льняным, как её повседневные калазирисы, а ослепительно-белым, как известняк храма в полдень. Тончайший лён, почти прозрачный, но с плотной вышивкой по краям — серебряной нитью, которая при свете казалась золотой. Платье было скроено необычно: оно начиналось от плеч, плотно облегая грудь и спину, а от талии ткань расходилась свободными волнами, по бокам — глубокие разрезы, открывающие бёдра при ходьбе. «Платье для танцовщицы», — сказала Сенет, когда Гермиона купила его у чужеземного торговца за десять медных дебенов.  Она надела платье. Ткань скользнула по коже, холодная и гладкая, как вода. Затем — украшения. Сначала тяжелое золотое колье с подвесками в виде цветов лотоса, инкрустированными бирюзой и сердоликом. Его подарил отец, когда ей исполнилось пятнадцать, сказав: «Ты не выйдешь замуж, потому что слишком умна для замужества. Но ты носи это, чтобы помнить: ты — достойна». Она трогала его в особые дни. Затем были браслеты. На правое плечо: широкий золотой обруч, гладкий, без узоров, но такой тяжелый, что оставлял красную полосу на коже, если носила слишком долго. На запястья — тонкие, изящные, с гравировкой в виде глаз Уаджет. Каждый браслет был символом защиты.  Гермиона надела их все и посмотрела в медное зеркальце. Из темноты на неё смотрела чужая девушка — взрослая, почти красивая, с горящими черными глазами и волосами, уложенными в сложную прическу с золотыми шпильками.  «Ты похожа на царицу», — сказала бы Сенет.  Девушка поморщилась. Она не хотела быть царицей. Она хотела, чтобы фараон заметил её работу, а не её плечи. Но плечи, увы, были открыты. Она вздохнула, накинула сверху легкий плащ, так как утром было прохладно, и вышла из комнаты. В коридоре пахло луком и жареной рыбой — Тану уже возилась у своей печи. Увидев Гермиону, повариха охнула и перекрестилась знаком анх. — О, дочь моя, ты сегодня — как Хатхор в день её явления, — Тану всплеснула руками. — Иди, иди, пусть все увидят. А то вечно ты в своих мешках, как хенеретет из Фив. — Спасибо, Тану, — Гермиона улыбнулась уголками губ. — Лепешки не осталось? — Для такой красавицы? — женщина сунула ей в руку горячую лепешку, присыпанную тмином. — Ешь. И не чавкай, когда будешь идти мимо жрецов. Гермиона вышла во двор, жуя на ходу. Солнце уже поднялось над стеной, когда она дошла до Дома Жизни. По пути её обогнал ученик Кен-Амон, тот самый, что всегда смотрел на неё с обожанием. Увидев её сегодня, он споткнулся о собственную сандалию и чуть не уронил папирусы. — Г-Гермиона… — пробормотал он, покраснев до корней волос, что было редкостью для египтянина. — Госпожа… Вы прекрасны… — Папирусы уронишь, — холодно ответила она, проходя мимо. Она не была жестока по природе. Просто не хотела поощрять то, что всё равно никуда не приведет. Кен-Амон был сыном торговца вином, не умел читать иератику быстрее, чем ползет улитка, и его отец уже сосватал ему невесту из соседнего нома. Вздыхать по Гермионе было бессмысленно, и она дала ему это понять три месяца назад. Но он продолжал вздыхать. В дверях Дома Жизни её встретила Сенет. Подруга ждала у входа, прислонившись к колонне с головой богини Мут. Сегодня Сенет была в своем обычном шафрановом платье, с бубном в руке, так как шла на репетицию храмового хора. Но когда она увидела Гермиону, бубен выпал из её рук и покатился по камням. — Hwt-Ḥr меня раздери, — прошептала Сенет. — Ты... ты... — Я одета по случаю, — перебила Гермиона, поднимая бубен и возвращая подруге. — Фараон будет в храме. Верховный Жрец сказал, что все, кто работает в Доме Жизни, должны быть при параде. Даже мы, писцы. — При параде? — Сенет окинула её взглядом, полным восхищения и легкой зависти. — Дорогая, ты не при параде. Ты — сам парад. Где ты взяла это? Оно стоит целое состояние. — Подарок отца, — девушка коснулась золотых лотосов на груди. — Он сказал, что я должна носить его, когда хочу, чтобы меня воспринимали всерьёз. — Тебя и так воспринимают всерьёз, — фыркнула Сенет. — Ты единственная женщина, чье имя упоминается в отчетах о переписи священных текстов. Но сегодня... — она отошла на шаг, прищурилась. — Сегодня ты выглядишь как та, кто может командовать не только папирусом, но и мужчинами. — Мне не нужны мужчины. Мне нужен новый свиток «Книги Мертвых» для копирования, — отрезала девушка, но в голосе не было привычной твердости. Украшения делали своё дело, она чувствовала себя иначе: сильнее, опаснее, как будто золото на плечах давало ей право смотреть на мир сверху вниз. — Ладно, — подруга взяла её под руку. — Пошли. Но сначала расскажи мне, что ты вчера делала после ужина. Небкауре сказал, что ты переписывала какой-то сложный раздел о сотворении мира. Они вошли в Дом Жизни. Внутри было шумно — для Дома Жизни, конечно, то есть тихо, но слышно было больше обычного шарканья сандалий и шепота. Писцы готовились к приезду фараона: мыли полы, протирали статуи, проверяли, чтобы все свитки лежали на своих местах. Небкауре, старший писец, стоял у алтаря Тота и командовал: — Вы, двое, принесите свежие цветы. Вы, трое, проверьте, чтобы в чернильницах не было комков. А ты, — он ткнул пальцем в Гермиону, — подойди сюда. Она подошла. Небкауре оглядел её с головы до ног. Его старые глаза, обведенные синим, задержались на колье, на браслетах, на разрезах платья. — Ты сегодня... не похожа на писца, — сказал он наконец. — Я сегодня — дочь писца, которая встречает фараона, — ответила Гермиона, выдержав его взгляд. — И которая продолжит переписывать «Книгу Небесной Коровы», как только церемония закончится. Небкауре хмыкнул, но ничего не сказал. Он указал на её обычное место — длинный стол из сикоморы, где лежал незаконченный свиток. — Садись. Работай. Но как только услышишь трубы — бросай всё и выходи во двор. Фараон будет проходить через комплекс. Все писцы должны стоять в две шеренги. — Я помню, — кивнула она и села на скамью. — Удачи, — шепнула Сенет и выскользнула наружу, к своим барабанам и песням. Гермиона работала почти два часа, не поднимая головы. Текст «Книги Небесной Коровы» был сложным: архаичные иероглифы, необычные грамматические обороты, строки, которые нужно было восстанавливать по обрывкам старых свитков. Она уже дважды переписывала раздел о том, как Ра создал небесную твердыню, чтобы защитить людей от демонов, и всё равно находила мелкие ошибки. — Jw rnpt tn jb n Ḏḥwty, — прошептала она, выводя очередной знак. — Wn m t… Внезапно — шум. Не тот, который был с утра, а новый, громкий, нарастающий, как прилив. Сначала дальние крики глашатаев: «Ḥrj! Ḥrj! Jw pr-   ii.f». Затем зазвучал лязг металла от сотни ног в сандалиях, подбитых бронзой. Затем трубы, играющие гимн в честь живого бога. Небкауре хлопнул в ладоши: — Все! Во двор! Живо! Гермиона отложила кисть, быстро провела рукой по волосам, поправила украшения и вышла из Дома Жизни. Двор храма Тота был уже полон. Жрецы в белых одеждах стояли ровными рядами, держа в руках курильницы и систры. Писцы — включая Гермиону — выстроились у южной стены, за ними стояли слуги, рабы, носильщики воды. Все головы были повернуты к восточным воротам, откуда должна была появиться процессия. Девушка встала в первом ряду, рядом с Кен-Амоном, который снова покраснел, увидев её наряд, и старой писчицей по имени Ипут, которая отвечала за хранение медицинских папирусов. Ипут была глуха на одно ухо, но видела остро, как сокол. — Фараон на носилках? — спросила она громким шепотом. — Говорят, на колеснице, — ответил Кен-Амон. — Он хочет показать свою силу. — Глупости, — фыркнула Ипут. — В храм Тота въезжают на носилках. Это святое место. Даже фараон не осквернит землю колесами. Гермиона не слушала их. Она смотрела на ворота. И вот — они распахнулись. Первыми вошли солдаты — меша в кожаных доспехах, с длинными копьями и щитами, покрытыми шкурами львов. За ними шагали двадцать жрецов, несущих золотую статую Тота на носилках. Затем вплыли музыканты с арфами и двойными флейтами. Затем — сам фараон. Он сидел на носилках. Не колесница, как хотел Кен-Амон, а именно носилки — легкий паланкин из кедра, покрытый золотом, с балдахином из синего льна, расшитого звездами. Четыре нубийских раба несли его на плечах, ступая в такт, медленно и торжественно. Фараон был молод. Мернептах, тот самый, кого греки позже назовут Победоносным, но сейчас ему было чуть за двадцать. Он сидел, выпрямив спину, в белой схенти и двойной короне пшент — красной и белой, символизирующей объединенный Египет. Его лицо было красивым, жестким, с тяжелой челюстью и тонкими губами. На груди лежало широкое золотое колье, на запястьях — браслеты с головой кобры. Но Гермиона почти не смотрела на фараона. Она смотрела на того, кто шел за носилками, справа, на расстоянии вытянутой руки. Драко. Он был в египетской одежде — белая схенти до колен, сандалии с золотыми ремешками (подарок жрецов?), и короткий плащ, наброшенный на плечи, алый, как кровь. На груди — медный пектораль с изображением сокола, символ охраны фараона. На поясе держался короткий меч в кожаных ножнах. Его белые волосы, почти прозрачные на солнце, были зачесаны назад и стянуты черной лентой. Он шел нехотя. Девушка видела это сразу, по тому, как его плечи были напряжены, как он чуть отставал, как его серые глаза смотрели не на фараона, а в сторону, на толпу жрецов, на колонны, на небо — куда угодно, только не на своего господина. Каждый его шаг был шагом человека, которого заставили идти. Он не хромал, нет, но в его походке была тяжелая, сдавленная ярость. Как у льва в клетке, который ходит из угла в угол, зная, что выхода нет. Рядом с Драко, чуть позади, шагал рыжий Пиус, тот самый, что хихикал вчера. Он тоже был в египетской одежде, но на его лице не было ярости. Только ухмылка. Ухмылка человека, который нашел самое интересное представление в своей жизни. Процессия медленно двигалась к главному храму. Жрецы падали ниц. Писцы кланялись. Гермиона тоже склонила голову, когда фараон поравнялся с ней, но глаза подняла. Драко проходил мимо в трех локтях от неё. Его взгляд скользнул по её лицу, по белому платью, по золотому колье, по браслетам на плече, и остановился на секунду. Его губы чуть дрогнули, словно это был вопрос: «Опять ты?» Она не ответила. Смотрела прямо на него, с вызовом и холодным любопытством. Она была в золоте, он — в цепях невидимых, но от этого не менее тяжелых.  Кто из нас теперь варвар?  Он прошел мимо. Процессия скрылась за дверями храма. Трубы замолкли. Во дворе остался только запах ладана и горячий песок. — Nfr, — сказала Ипут, глядя вслед фараону. — Очень красиво. А этот беловолосый — кто он? — Пленник, — ответила Гермиона, не отрывая взгляда от дверей, за которыми исчез Драко. — Которого Верховный Жрец сделал охраной. — Странная охрана, — заметил Кен-Амон. — Он шагал так, будто хотел убить фараона, а не защищать. — Может, и хотел, — тихо сказала девушка. — Но не может. Она повернулась и пошла обратно в Дом Жизни. Свиток ждал. Иероглифы не смотрели на неё так, как этот варвар — с холодным, чужим любопытством, от которого по коже бежали мурашки, даже под золотом.

***

Церемония длилась до полудня. Когда фараон закончил молитвы и приношения, он удалился в гостевые покои храма, чтобы отдохнуть перед вечерним пиром. А Драко... Драко остался стоять у входа в святилище, скрестив руки на груди и смотря в пустоту. Гермиона видела его из окна Дома Жизни. Окно было маленьким, квадратным, без стекла, только деревянная решетка, но из него открывался вид на внутренний двор, где пленный стоял у колонны, и солнце падало на его белые волосы, делая их похожими на расплавленный металл. Она не должна была смотреть. У неё была работа. Но перо застыло в руке, и чернила высохли на кончике, образовав черный шарик, который вот-вот должен был упасть на папирус и испортить всё. — Гермиона, — раздался голос Небкауре. — Ты спишь стоя? Она вздрогнула, обмакнула кисть в чернильницу и вернулась к тексту. ...Jnk R jrj ḫprw.f... — вывела она, но мыслями была там, во дворе, где стоял варвар и смотрел на статую Тота так, словно хотел её разбить. Через час, когда она уже почти закончила раздел, циновка откинулась. Вошёл Хаэмуасет. Верховный Жрец выглядел усталым, церемония вымотала даже его. Но глаза горели. — Гермиона, — сказал он без приветствия. — Встань. Она встала. — Ты помнишь того чужеземца, которого я привел вчера? — Помню, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Его зовут Драко. Он сын вождя с севера. Фараон сегодня утром даровал ему жизнь и назначил личным охранником. Но есть проблема: Драко не говорит на нашем языке. Совсем. А те слова, которые он знает, — это ругательства, которым его научили гребцы на корабле, — Хаэмуасет поморщился. — Ты знаешь греческий. Ты знаешь латынь? Нет? Неважно. Ты умнее всех в этом доме. Ты научишь его основам Мду Нтчер. Хотя бы чтобы он мог сказать «спасибо» вместо «я убью тебя». Гермиона почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Меня? — переспросила она. — Я писец, а не учитель варваров. — Сегодня ты — учитель варваров, — отрезал Хаэмуасет. — Фараон хочет, чтобы его новый телохранитель понимал приказы. Я хочу, чтобы этот телохранитель не перерезал горло жрецам, когда они будут молиться. Он хлопнул в ладоши, и в дверях появился Драко. Его привели двое стражников с копьями, на всякий случай. Но Драко не сопротивлялся. Он вошел в Дом Жизни с таким видом, словно входил в отхожее место. Вновь оглядел полки с папирусами, статуи, столы, и скривился. За ним, как всегда, маячил Пиус, который теперь нес на поясе не меч, а деревянную табличку и стилос — видимо, тоже учился. — Оставьте нас, — сказал Хаэмуасет стражникам. Те поклонились и вышли. Жрец повернулся к Драко и медленно, четко произнес по-египетски, показывая жестами: — T sḥmt tn, jw s t n sš, — он указал на Гермиону. — Sš m ḏrt nṯr, — он постучал по свитку. — Sb .s tw. Драко перевел взгляд на Хаэмуасета, потом на Гермиону. Его лицо было непроницаемым, как известняковая плита. — Non intellego, — сказал он по-латыни, пожав плечами. — Он говорит, что не понимает, — перевел Пиус на ломаном греческом, обращаясь к Гермионе. Он, видимо, знал достаточно, чтобы быть переводчиком. — Я поняла, что он не понимает, — холодно ответила Гермиона по-гречески. — Скажи ему, что он будет сидеть здесь пару дней по два часа и учить основы. Пока не научится говорить «мир» вместо «кровь». Пиус перевел на латынь. Драко слушал, и его челюсть сжималась всё сильнее. Когда Пиус закончил, блондин шагнул вперед — один шаг, но Гермиона инстинктивно отступила к столу. Он наклонился к ней, так близко, что она почувствовала запах его пота, металла и чего-то пряного. Его серые глаза смотрели прямо в её черные. — Non sum puer tuus, — произнес он медленно, четко, с расстановкой. — Non sum discipulus tuus. Non sum servus tuus. Intellegis, barbara?  Он говорил на латыни, но интонация была такой же, как вчера, когда он швырнул табличку. Презрение. Гнев. И усталость от того, что его заставляют делать то, что он не выбирал. Гермиона не знала латыни. Но она поняла смысл — по его лицу, по его позе, по тому, как он сжал кулаки. Она медленно выпрямилась, поправила браслет на плече — золотой обруч блеснул в свете ламп — и ответила на греческом, чтобы Пиус мог перевести: — Τότε μάθε, βάρβαρε, — она взяла со стола глиняную табличку, что была дешевле, чем папирус, и тростниковую палочку. Положила перед Драко. — Γράψε το όνομά σου. Пиус перевел. Драко посмотрел на табличку, потом на Гермиону. Несколько секунд он не двигался. Потом, медленно, с преувеличенной неохотой, взял палочку и написал на латыни, заглавными буквами, такими же острыми, как его скулы: DRACO MALFOY Затем он отшвырнул палочку в сторону — она покатилась по полу, ударившись о ножку стола — и скрестил руки на груди.  Его лицо говорило: Я сделал это. Довольна? А теперь убирайся. Гермиона медленно наклонилась, подняла палочку, положила обратно на стол. — Хорошо, — сказала она на египетском, зная, что он не поймет, но ей было всё равно. — Ты умеешь писать. Это уже больше, чем я ожидала от куска сырого мяса. Она села на своё место, взяла папирус и продолжила переписывать «Книгу Небесной Коровы», как будто ничего не случилось. Драко стоял, глядя на неё. Его серые глаза сузились. Пиус тихо, почти неслышно, прошептал на латыни: — Ea non timet te. — Tace, — ответил Драко, не отрывая взгляда от Гермионы. Они простояли так целую минуту. Она — работая. Он — глядя. Воздух между ними был горячим, как пустыня в полдень, и таким же пустым. Наконец Драко развернулся и вышел из Дома Жизни, не сказав ни слова. Пиус иронично поклонился Гермионе и последовал за ним. Циновка упала. Девушка выдохнула. Её рука дрожала — только сейчас, когда варвар ушел, она позволила себе дрожать. Она посмотрела на табличку, где было написано DRACO MALFOY. — Draco, — прошептала она. По-гречески это звучало как δράκων — змей. Чудовище. Она взяла палочку и под табличкой, на той же глине, написала по-египетски: Ḥf . А потом стерла.

***

Вечером, когда солнце село и храм погрузился в прохладную темноту, Гермиона сидела в своей комнате, сняв украшения. Золотое колье лежало на сундуке, браслеты — рядом. Платье она повесила на колышек, чтобы проветрилось. Сама была в старой, застиранной калазирис, с распущенными волосами и босыми ногами. Сенет сидела рядом, на циновке, и ела финики, выплевывая косточки в глиняную чашку. — И что, — спросила она с набитым ртом, — он правда такой высокий? Как пальма? — Выше, — сказала Гермиона, глядя в потолок. — И гораздо более злой. — Злой — это хорошо. Злой — значит живой. А мертвые не злятся, — Сенет протянула ей финик. — На, съешь. Ты сегодня почти ничего не ела. Гермиона взяла финик, но не стала есть. Она вертела его в пальцах, глядя на сморщенную кожицу. — Он не хочет учиться. Он смотрит на меня так, словно я — насекомое, которое случайно заползло на его подушку. — Может, он просто не привык, что женщина может быть умнее его, — философски заметила Сенет. — Знаешь, многие мужчины такие. Даже египетские. Особенно египетские. — Это другое, — Гермиона положила финик обратно в чашку. — В нём есть что-то... не знаю. Он сломан. Но не так, как раб. А так, как человек, который потерял всё, но не научился просить. Сенет посмотрела на неё с неожиданной серьезностью. — Ты говоришь о нем, как о больном животном, которого хочешь вылечить. — Я не хочу его лечить, — Гермиона резко села. — Я хочу, чтобы он завтра выучил десять слов, чтобы Верховный Жрец отстал от меня. И всё. — Конечно, — мягко сказала Сенет. — Всё. Они помолчали. За стеной храпел старый писец. Где-то на крыше мяукала кошка. Вдалеке, со стороны храма Тота, доносились звуки вечерней молитвы — низкие, заунывные, как вой шакалов. — Завтра у него урок, — сказала Гермиона. — И послезавтра. И каждый день, пока Фараон не уплывет. — А ты сможешь его научить? — спросила Сенет. Гермиона посмотрела на свои руки — тонкие, с чернильными пятнами на пальцах, с золотой линией от браслета, которая еще не сошла. — Не знаю, — призналась она. — Но попробую. Она погасила лампу. В темноте, прежде чем сон забрал её, она успела подумать о серых глазах, которые смотрели на неё без страха и без уважения, просто смотрели, оценивали, взвешивали. Draco. Змей. Она уснула с этим именем на губах.