Свиток Хатшепсут

«Тот, кто ищет знания, найдёт их даже в пыли под ногами. Тот, кто ищет друга, найдёт его даже среди чужих».

из папируса Анастаси II, школа писцов, XIX династия

***

Гермиона проснулась от того, что кто-то танцевал у её постели. Сначала она подумала, что это сон, слишком уж нереальным было зрелище: Сенет кружилась по крошечной комнате, размахивая руками, как мельница, и напевала что-то настолько фальшиво, что даже кошки на крыше замерли в ужасе. Колокольчики на её лодыжках звенели в такт непонятному ритму, а бусины в волосах стучали друг о друга, как кастаньеты. — Вставай! Вставай! Вставай! — пропела Сенет, делая пируэт и едва не сбив кувшин с водой. — Солнце уже над храмом! Твой варвар, наверное, уже разбил все таблички от нетерпения! Гермиона села на циновке, протирая глаза. Сон не хотел отпускать — веки были тяжёлыми, в голове гудело после вчерашнего перевода. Она с трудом сфокусировала взгляд на подруге. Сенет остановилась, тяжело дыша, и встала в позу — руки на бёдрах, голова гордо поднята, ноги на ширине плеч. И только сейчас Гермиона по-настоящему увидела свою подругу. Сенет была красива той красотой, которую не сразу замечаешь — как запах жасмина после дождя, как первый луч солнца, пробивающийся сквозь утренний туман. Она была невысокой, почти на голову ниже Гермионы, но казалась выше из-за своей удивительной осанки танцовщицы, привыкшей держать спину прямой даже во сне. Её кожа была цвета тёплой меди, с золотистым отливом, который появлялся на солнце. Но самое удивительное было в её волосах. Они были рыжими. Не огненно-рыжими, как у чужеземцев с севера, о которых рассказывали купцы, а мягкими, медово-рыжими, с золотистыми прядями, которые переливались в утреннем свете, как расплавленная медь. Сенет красила их хной раз в месяц, но не простой, а особой, которую привозили из оазиса Сива, смешанной с шафраном и мёдом. Результат был потрясающим: волосы казались живыми, горящими изнутри, и когда Сенет танцевала, казалось, что вокруг её головы пляшет пламя. — Ты снова покрасила волосы? — спросила Гермиона, всё ещё не до конца проснувшись. — А ты заметила! — Сенет тряхнула головой, и рыжие пряди взметнулись, как языки костра. — Вчера ночью, перед праздником. Новая хна. Как тебе? — Ты похожа на дочь Ра. Солнце позавидует. — О, это лучший комплимент, который я слышала за месяц, — Сенет рассмеялась, и её смех был звонким, как колокольчики на её лодыжке. — Но в чём дело? Ты прибежала ко мне на рассвете не для того, чтобы хвастаться волосами и платьем. Подруга опустилась на циновку рядом, и колокольчики жалобно звякнули. Она понизила голос до такого таинственного шепота, что Гермиона невольно подалась вперёд. — Ты слышала о новом работнике на причале? — Я слышу о многих работниках на причале, — ответила девушка, наливая воду в глиняную чашку. — И обычно они мне неинтересны. Особенно когда я только что проснулась и ещё не пила воду. — Этот — интересный, — подруга не обратила внимания на её тон. — Его зовут Хари. Он пришёл в город месяц назад с караваном из Сирии. Говорят, он не совсем сириец. У него странные глаза — зелёные, как изумруды, которые продают в лавке у южных ворот, и волосы чёрные, но не как у нас, а какие-то… дикие. Вечно торчат в разные стороны, как будто он только что дрался с ветром и проиграл. Гермиона умылась, плеснув воду на лицо. — И что он делает? — Таскает амфоры. И ящики. И мешки с зерном. Работает на причале у Минмеса — начальника войск, — она мечтательно закатила глаза. — Говорят, он сильный, как бык, но тихий. Почти не говорит. А когда говорит — у него акцент, какого никто не слышал. Не греческий, не ханаанский, не ливийский. Странный. — Может быть, он немой? — предположила Гермиона, вытирая лицо. — Немой не может таскать амфоры. Ему кричат «сюда», «туда», «стой». Он понимает. Но сам молчит, — Сенет вздохнула и поправила выбившуюся прядь. — И ещё у него шрам. Вот здесь, — она провела пальцем по собственному лбу, от левой брови вверх, почти к линии волос. — Как молния. Белый, тонкий, будто удар божественного жезла. Говорят, он получил его в детстве, когда на караван напали разбойники. — Ты слишком много говоришь о каком-то носильщике, — заметила девушка, вставая и потягиваясь. Хрустнули позвонки — ночь на жёсткой циновке дала о себе знать. — Ты влюбилась? — Я? В носильщика? — Сенет фыркнула, но щёки её чуть порозовели, и на этом розовом фоне её рыжие волосы горели особенно ярко. — Просто… он необычный. И сегодня он будет помогать носить факелы для церемонии «Ночи факелов» в храме Хатхор. Ты должна его увидеть. — Я должна идти на урок к варвару, — сказала Гермиона, надевая чистое платье — на этот раз серо-зелёное, с длинными рукавами, которые защищали руки от чернил. — У меня нет времени смотреть на носильщиков. — А я всё равно приведу его к тебе, — заявила она, вставая. — После урока. Выпьем вина в саду. Ты, я, Хари и, может быть, этот твой варвар с белыми волосами. Устроим маленький праздник. — Драко не пьёт вино. Он пьёт кровь своих врагов. — Ещё лучше. Сенет засмеялась и выбежала из комнаты, звеня колокольчиками и оставляя за собой шлейф запаха хны и жасмина. Гермиона покачала головой, глядя на пустой дверной проём. Сенет вечно влюблялась в кого-то — то в жреца с красивым голосом, то в музыканта из храма Хатхор, то в торговца амулетами, который подарил ей браслет из слоновой кости. Но носильщик с зелёными глазами и шрамом на лбу? Это было ново. Она взяла свой узелок — кожаный мешочек с палочками, чернильницей, пемзой и табличками — и вышла из дома. Утро было свежим, солнце только начинало золотить верхушки пальм, и воздух пах влажной землёй и цветущим лотосом. Где-то вдалеке жрецы начинали утренний гимн — низкие, тягучие голоса, похожие на жужжание пчёл. Она пошла в Дом Жизни, чувствуя, как с каждым шагом сон отступает, а мысли становятся яснее. Малый зал был пуст, когда она вошла. Это было странно. Драко обычно приходил раньше неё, садился на свою циновку, раскладывал таблички. Но сегодня его не было. Впервые за три дня. Гермиона разложила на низком столике таблички, проверила чернила, которые были достаточно хорошими, густыми, пахнущими сажей и камедью, поправила лампу — масла было достаточно, чтобы гореть ещё несколько часов. И только тогда заметила, что там, где обычно сидел Драко, лежал свёрток. Маленький, аккуратный, перевязанный льняной лентой, с вышитыми на ней синими нитями иероглифом nfr. Лента была новой, не из храмовых запасов, слишком тонкая, слишком изящная. Гермиона оглянулась на дверь — никого. Она осторожно развязала узел, боясь повредить хрупкую ткань. Внутри оказалась восковая табличка. Старая, потёртая, с обломанным углом, та самая, которую Драко носил на поясе с первого дня. На воске, аккуратно, старательно, почти каллиграфически, были написаны египетские иероглифы. Не её рукой. Чужим, неуверенным почерком — как у ребёнка, который только учится писать, но старается изо всех сил. J s t n sš. Jw jb.j nfr jm.j. Ошибок было три: знак «сердце» был написан зеркально, детерминатив «женщины» перепутан с детерминативом «богини», и порядок слов был латинским, не египетским. Но Гермиона всё равно прочитала и замерла. Она смотрела на эти каракули так долго, что чернила на её собственной кисти высохли, превратившись в чёрную корочку на кончике тростника. В горле встал ком. Она не знала, плакать ей или смеяться. Варвар написал ей послание. Варвар, который в первый день швырнул в неё табличкой и назвал варваркой. Он сидел ночью — когда? после службы? перед сном? — выводил эти кривые знаки, мучился, стирал, писал заново. Ради чего? Чтобы сказать «моё сердце хорошо по отношению к тебе»? Она провела пальцем по буквам, чувствуя неровности воска. Написано было с нажимом — слишком сильным, так, что стилос почти процарапал деревянную основу. Он злился, когда писал? Или боялся? Циновка откинулась. Гермиона быстро сунула табличку в узелок, под папирусы, и схватила кисть, делая вид, что проверяет чернила. Сердце колотилось где-то в горле. Драко вошел без Пиуса. Это было ещё более странно, чем его отсутствие. Пиус был его тенью, рыжий, веснушчатый, вечно ухмыляющийся, он переводил, объяснял, спорил. Но сегодня Драко пришёл один. Он был в белой схенти и алом плаще, но на этот раз без медного пектораля — только простая льняная повязка на поясе. Волосы влажные — видимо, только что мылся в храмовом бассейне, — расчёсаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. На щеке — вчерашняя царапина затянулась, оставив тонкую розовую линию. Он выглядел… спокойнее. Как будто за ночь что-то решил для себя. Сел на своё место, напротив неё, и положил на стол свои вещи: восковую табличку (новую, чистую), стилос, маленький кожаный мешочек, затянутый шнурком. Движения его были медленными, почти ленивыми, но она видела, как напряжены его плечи. — Где Пиус? — спросила Гермиона по-гречески, зная, что он, скорее всего, не поймёт, но надеясь, что хотя бы имя узнает. Драко пожал плечами. Потом сказал на ломаном египетском, медленно, с трудом подбирая слова, будто доставая их из глубокого колодца: — Pius… šm… — он показал жестом, что Пиус спит: сложил ладони вместе, приложил к щеке, издал короткий храпящий звук. Пьян? Болен? Гермиона не поняла точно. — Ты один? — спросила она, указывая на него. Драко кивнул и добавил, чуть усмехнувшись: — Non timeo. Она посмотрела на него. Без переводчика они были как два глухих, пытающихся спеть дуэтом — каждый слышит только себя. Но варвара, казалось, это не смущало. Он достал свою табличку, на которой уже были написаны вчерашние слова, и показал на nfr. — Nfr jb.k? — спросил он. Стандартное приветствие, но сегодня оно прозвучало иначе. Гермиона выдохнула, отпуская напряжение. — Nfr jb.j,— ответила она. — Jw ḥtp jb.k? Улыбка осветила его лицо, как первый луч солнца после долгой ночи. Холодное, чужое лицо вдруг стало тёплым. — Jw ḥtp, — сказал он. — Ḥtp. Они помолчали. Тишина была не тяжёлой, как в первые дни, а какой-то… наполненной. Как кувшин с водой, который стоит на солнце и вбирает в себя тепло. — Сегодня, — сказала Гермиона, показывая на таблички, — мы будем учить глаголы.  Jrj — «делать» Ḫpr — «становиться» Mrj — «любить» Rḫ — «знать» Она написала их крупно, чётко, с красными чернилами для детерминативов. Драко смотрел, повторял, запоминал. Его палец водил по иероглифам, повторяя контуры, как будто он рисовал их не на глине, а в воздухе. Иногда он ошибался — путал rḫ с rḫj, путал порядок штрихов в знаке mrj, но Гермиона терпеливо поправляла, и он не злился. Только хмурился сильнее и пробовал снова. Через час он знал уже двадцать слов. Она проверила его — показывала иероглиф, он правильно называл.  — Ты учишься быстро, — удовлетворенно сказала она. — Rḫ… ḫr tp. Драко понял лишь наполовину. Но, услышав её интонацию и увидев добрый взгляд, он кивнул и ответил: — Jw jb.j nfr jm.j sšw. Это была длинная фраза, почти без ошибок. Только окончание sšw вместо sš, но Гермиона не стала поправлять. — Ты готовил урок, — сказала она. — Hr tp, — он попытался повторить её же слово и усмехнулся. После занятия, когда масло в лампаде почти догорело, Драко вынул из кожаного мешка что-то маленькое и положил перед Гермионой на глиняную табличку с вчерашними иероглифами. Амулет. — Nfr… N.k. Не Уаджет, не скарабей, не анкх. Серебро, тронутое зеленью времени. Два треугольника, сплетённые в шестиконечную звезду. В середине — чёрный камень, гладкий, как вода в полнолуние. Обсидиан. По краю вились царапины, похожие на сломанные ветви. Она взяла амулет в ладони. Холодный. Холоднее, чем камни пола в этом доме. Холоднее, чем дыхание смерти в Книге Мёртвых. — Non est Aegyptius. Она подняла взгляд. Варвар уже тянулся через стол за стилосом и чистой табличкой. Первое, что он нарисовал: кривого человечка с палками-руками и торчащими в стороны волосами. Ткнул в рисунок, потом в себя. — Ego. Draco. Гермиона кивнула. Тени от лампы легли на глину, как крылья ночной птицы Ба. Второе: квадрат с вертикальными чёрточками, что было похоже на колонны. Рядом вырисовывался круг с закорючкой внутри. — Roma. Mercator. Драко провёл линию от человечка к квадрату, от квадрата — к другому человечку, стоящему за доской на двух палках, похоже, за прилавком. — Emi. Она поняла: он пошёл к торговцу в Риме. Третье, самое длинное: Драко нарисовал зигзаги, так в Египте рисуют воду Великого Зелёного. Над зигзагами — лодку с парусом, а на парусе — круг с точкой. Потом от паруса потянулась стрелка к горе и дереву. — Mare Magnum. Navigatio. Terra barbarica — trans Alpes, trans Rhenum? Он хмурился, подбирая слова, но Гермиона уже догадалась: север. Там, где большие деревья и горы, где холодный камень и люди, которые пишут не буквами, а ветками-рунами. Драко положил стилос. Потом взял со стола амулет и — самое важное — прижал его к своему правому глазу. Чёрный обсидиан блеснул, как зрачок ночной птицы. — Oculus. Oculus meus. Он постучал пальцем по своему веку, потом по чёрному камню. Потом провёл ребром ладони от глаза к затылку, туда, где, по верованию египтян, живёт сердце, вместилище памяти. — Memoria. Videre et meminisse.   Гермиона замерла. Слов она не знала, но жест — этот жест поймет даже тот, кто никогда не слышал латыни. Он говорит: этот амулет — глаз, который не смотрит наружу. Он смотрит внутрь, в прошлое. Драко снова взял стилос. На свободном краю таблички выцарапал три знака. — Sic vocant barbari: quod scriptum est, manet. Он отодвинул табличку к ней. Девушка смотрела на рисунок: море, корабль, сосна, торговец, человечек с торчащими волосами, и над всем этим глаз, который он прижал к своему веку. Её сердце билось где-то в горле. В Египте говорят: «Сердце живёт, пока его помнят». Этот амулет был о памяти. О том, чтобы смотреть на человека и не забыть его лицо, даже когда между вами море, горы и тысяча лет. Она медленно взяла камень и поднесла к своему глазу так же, как он. Чёрный обсидиан глянул на Драко из-под её ресниц. — Oculus, — сказала она, выговорив латинское слово с египетским горловым призвуком. Драко чуть заметно улыбнулся. Она надела амулет на шею поверх старого Тота из лазурита. Теперь два амулета лежали на её сердце: один — для знания, другой — для памяти. — Mrj, — прошептал блондин, показывая на амулет, потом на неё. — Mrj. Она не знала, имел ли он в виду «я люблю тебя» или «ты должна любить этот амулет», или просто повторял слово, которое выучил сегодня. Египетский глагол mrj означал и то, и другое — любовь к человеку, к вещи, к богу, к жизни. И она вдруг поняла, что это слово слишком велико для этой маленькой комнаты, для этих глиняных табличек и их неловкого молчания. — Mrj, — повторила она уже для себя. Для чёрного камня, который теперь видел всё, что она помнила. А Драко просто сидел напротив, смотрел на неё и молчал. Потому что некоторые вещи нельзя перевести ни на латынь, ни на греческий, ни на язык египетских иероглифов. Их можно только нарисовать кривым человечком с палками-руками. И положить на стол.

***

После урока Гермиона вышла во двор, чтобы освежиться. Солнце стояло в зените, и тени были короткими, чёрными, как чернила. Жрецы попрятались в тени колонн, ученики разбежались по домам на большой перерыв. Даже собаки, которые обычно грелись на солнце, забились под навесы. Воздух был горячим, тяжёлым, пахло ладаном, нагретым камнем и спелыми финиками, которые сушились на крыше. Гермиона направилась к саду, чтобы посидеть у пруда с лотосами. Ей нужно было подумать. О табличке. О слове mrj. О том, почему сердце колотится, когда она смотрит на серые глаза. Но не дошла. У входа в сад, под старой пальмой с кривым стволом, её остановил голос. — Госпожа! Госпожа! Голос был мужским, молодым, с акцентом, которого она не узнала. Не египетским, не греческим, не ханаанским, каким-то другим, гортанным, но мягким. Гермиона обернулась. К ней бежал парень. Примерно её возраста, может быть, на год-два старше. Его лицо было красным от бега, дыхание сбивалось. Волосы — чёрные, густые, невероятно растрёпанные — торчали в разные стороны, как если бы он только что сражался с ветром и проиграл. На нём была грубая схенти из небелёного льна, перепачканная вином и грязью, и старые сандалии, подвязанные верёвками. Он был мускулистым, но не как воин, скорее, как человек, который всю жизнь таскает тяжести. Его руки были в мозолях, ногти обломаны, на предплечье — свежий синяк. Но лицо… Лицо его было странно знакомым. Не потому, что она его знала — нет. А потому, что оно было неправильным для Египта. Слишком бледная кожа для человека, который работает под солнцем. Слишком тонкие черты, слишком прямой нос. И глаза. Зелёные. Ярко-зелёные, как изумруды, которые продают в лавке у южных ворот. Как молодые листья акации весной, когда они только распускаются после засухи. Как вода в Ниле, когда в неё падает луч заката. И шрам на лбу. Тонкий, белый, похожий на удар молнии, тянувшийся от левой брови вверх, почти к линии волос. — Ты Хари? — спросила Гермиона, хотя уже знала ответ. Парень остановился, тяжело дыша, и кивнул. Его зелёные глаза — такие яркие, что казалось, они светятся изнутри — смотрели на неё с надеждой и тревогой. — Сенет сказала, ты хочешь меня видеть, — сказал он на египетском. Акцент был ужасным: смесь ханаанского и чего-то ещё, какого-то древнего, забытого языка. Но слова были понятны. — Она сказала, ты умная. И что ты можешь… помочь. — Помочь с чем? Хари оглянулся по сторонам. Убедившись, что рядом никого нет — только пальмы, колонны и статуя богини Мут с головой коровы, — он шагнул ближе. Настолько близко, что Гермиона почувствовала запах пота и рыбы. — У меня есть свиток, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Старый. Очень старый. Я нашёл его в амфоре, которую привезли из Библа. Амфора была запечатана красной смолой, с печатью, которую никто не мог прочитать. Я разбил её случайно, когда тащил на склад. И внутри, среди осколков, лежал этот свиток, — он сглотнул. — Там… там текст на языке, которого я не знаю. Но похож на… — он запнулся, подбирая слово, — на клинопись? Или что-то древнее. Я никому не говорил, потому что если это краденое, меня убьют. А если это… что-то другое, меня убьют тем более. — Что ты имеешь в виду под «что-то другое»? Хари помолчал. Его зелёные глаза потемнели. — Ты знаешь, как умер фараон? — спросил он. — Нет, не этот фараон, тот, который был до Мернептаха. Рамсес. Его нашли мёртвым без ран, и во рту у него был песок. Гермиона почувствовала, как холодок пробежал по спине. — Откуда ты знаешь? Ты же не египтянин. — Я слушаю, — ответил Хари. — Я много слушаю. На причале все говорят: и торговцы, и жрецы, и стражники. Они думают, что носильщики глухие. Но я слышу всё. И я знаю, что этот свиток… он похож на те, что находят в гробницах, только старше. Он вытащил из-за пазухи, из-под схенти, маленький свёрток — грязную тряпицу, перевязанную пальмовым волокном. Развернул. Внутри лежал желтый обрывок папируса с обгоревшими краями. На нём были знаки. Гермиона взяла его в руки осторожно, как берут больную птицу, боясь сломать. Знаки были не египетскими. Не иероглифами, не иератикой, не клинописью. Но что-то в них было… знакомое. Как будто она видела их во сне. — Rḫ? — спросил Хари с надеждой. — Не знаю, — честно ответила она. — Но я могу попробовать перевести. Дай мне время. Хари кивнул. Его зелёные глаза вспыхнули благодарностью такой яркой, что на секунду Гермионе показалось, что они светятся в тени пальмы. — Спасибо, госпожа. Я… я буду должен тебе. Всем, что есть. — Ты не должен мне ничего… Я любопытна. Это моя слабость. Она спрятала обрывок в узелок. Хари поклонился — неловко, как человек, не привыкший кланяться, — и побежал обратно, шлёпая сандалиями по раскалённым камням. Девушка смотрела ему вслед. Странный носильщик. Странные зелёные глаза. Странный свиток. И этот шрам… И почему-то ей показалось, что она уже видела Хари раньше. Не здесь, не в Хемену. В другой жизни. В другой истории. Во сне, который она забыла, проснувшись.

***

Вечером Гермиона сидела в своей комнате при свете двух ламп — одной было мало, чтобы разглядеть знаки на старом папирусе. Масло шипело, фитиль подгорал, и воздух пах гарью. Сенет ушла на праздник «Ночи факелов», было слышно далёкие барабаны и пение, доносившиеся из храма Хатхор. В доме было тихо, только старый писец за стеной иногда всхрапывал во сне, да кошки возились на крыше. Она разложила обрывок на столе — на куске чистой ткани, чтобы не повредить. Придавила края камнями. И начала смотреть. Знаки были странными. Не похожими ни на что, что она изучала в библиотеке. Круглые, с точками внутри, с завитками, как улитки после дождя. Может быть, это был какой-то архаический диалект финикийского? Или прото-синайское письмо, от которого пошли все алфавиты — и греческий, и арамейский, и даже египетская демотика? Или что-то более древнее, от чего отпочковались все письменности мира? Она начала методично перерисовывать знаки на чистую глиняную табличку, пытаясь найти повторяющиеся элементы. Первый знак похож на дом. Две стены, крыша, дверь. Второй — на глаз. Круг с точкой внутри, с двумя чёрточками сверху — как бровь. Третий — на крест. Две пересекающиеся линии. Дом. Глаз. Крест. В финикийском дом — это «байт» или «бет». Глаз — «айн». Крест — «тав». Бет. Айн. Тав. Бат? Нет. Ба…ин…та?  Не складывалось. Она попробовала читать справа налево, как пишут финикийцы и многие другие народы моря.  Тав. Айн. Бет. Таинбет? Тоже нет. Гермиона потёрла глаза. Она сидела уже два часа, и голова начинала кружиться. Спина затекла, шея занемела, но она не могла остановиться.