Свиток Хатшепсут

«Тот, кто пытается бежать от судьбы, бежит к ней быстрее всех. Ибо судьба не ждёт у ворот — она уже внутри. А иногда она сидит напротив и учит тебя чужим словам».

из папируса Анастаси III, школа писцов, XIX династия

***

Гермиона проснулась от того, что кто-то пел. Голос был далёким, высоким, дрожащим, как струна арфы на ветру. Это жрецы храма Хатхор начинали утренний гимн богине любви. Пение вплывало в открытое окно вместе с розовым светом зари и запахом влажной земли; ночью, видимо, прошёл дождь, редкий гость в Хемену. Капли ещё блестели на пальмовых листьях за окном, и воздух был свежим, почти прохладным, таким, каким он бывает только на рассвете, когда мир ещё не успел нагреться от солнца. Она полежала несколько мгновновений, глядя в потолок. Там, на глиняной балке, виднелся рисунок маленького скарабея — прошлогодняя шутка Сенет. Жук катил свой шарик, и Гермиона каждый раз улыбалась, глядя на него. Сегодня улыбка не пришла, но было спокойно. То особенное спокойствие, которое приходит, когда ты выспался и знаешь, что день не принесёт ничего неожиданного. Она села, потянулась, хрустнув позвонками. Тело болело после вчерашнего — долгой дороги на причал, крови, беготни, перевода свитка. Но в груди было тепло. Сегодня она проснулась без тревоги. Сегодня был просто день: урок с Драко, потом работа над новым свитком — Небкауре обещал дать ей «Книгу дыхания», сложный текст о путешествии души в загробном мире. Потом, может быть, встреча с Хари, чтобы проведать мальчика Мерира и узнать, заживает ли рана, не голоден ли он. Мирное утро. Боги, наверное, решили дать мне передышку после всех этих дней. Она встала, подошла к кувшину с водой. Вода была прохладной, вероятно, Тану принесла свежую рано утром, пока Гермиона ещё спала. Она умылась, почистила зубы корой акации, расчесала волосы. В медном зеркальце отражалось спокойное лицо с чистой кожей и ясными глазами. Сегодня она надела голубоватое платье: не праздничное, но и не рабочее. Тонкий лён, короткие рукава, вышивка по вороту синими нитками — подарок матери, который она берегла для дней, когда хотела чувствовать себя красивой. Амулет Драко надела по привычке, волосы заплела в тугую косу, убрав непослушные пряди за уши. Добавила две серебряные шпильки — те, что носила только в особые дни. Почему сегодня особый день? Она не знала. Просто хотелось. Тану встретила её в коридоре с горячей лепёшкой и кувшином молока. Толстая, добрая, с руками, всегда пахнущими луком и тмином, она окинула Гермиону критическим взглядом. — Сегодня ты спокойная, — заметила повариха, наливая молоко в глиняную чашку. — Как Нил в разлив, когда вода стоит и не растёт. И красивая. Волосы убрала, платье надела… Кому это? Не тому ли белобрысому, который на фараона работает? — Тану! — Гермиона почувствовала, как щёки заливает румянец. — Он мой ученик. Просто ученик. — Ага, — Тану усмехнулась, обнажая щербатый рот. — Я таких «просто учеников» за сорок лет на кухне видала. Они сначала учатся, потом улыбаются, потом дарят амулеты. А потом — смотришь — уже вместе за трапезой сидят. — Мы не сидим за трапезой. Мы сидим за табличками. — Всё едино, — Тану сунула ей в руку лепёшку. — Ешь. И не спорь со старой женщиной. Старые женщины видят то, что молодые прячут даже от себя. Гермиона взяла лепёшку, откусила. Тмин щипал язык, тесто было мягким, ещё тёплым. Она запила молоком и пошла к выходу. — Спасибо, Тану. — Не благодари. Лучше скажи ему, чтобы больше не бегал, — бросила повариха в спину. — Слухи ходят, что он пытался сбежать прошлой ночью. Девушка остановилась. Обернулась. — Какие слухи? — Обычные. По кухне летают быстрее, чем мухи над гнилой рыбой. Говорят, он стражника ударил и побежал к причалу, — Тану перекрестилась знаком анкх. — Боги знают, что с ним будет. Но ты, дочка, будь осторожна. Не лезь, куда не надо. Гермиона почувствовала, как лепёшка встаёт поперёк горла. — Спасибо, — сказала она тихо и вышла. Солнце уже поднялось над восточной стеной, и тени были длинными, прохладными. Пальмы в саду шумели, лёгкий ветерок приносил запах цветущего лотоса из пруда. Гермиона шла медленно, хотя сердце колотилось быстрее обычного. Слухи… Тану часто преувеличивает. Может быть, это просто сплетни. Она свернула на аллею, ведущую к Дому Жизни. Мимо пробежали двое учеников с охапками папируса и поклонились на бегу. Один из них, тощий парень с прыщавым лицом, которого звали Па-Неб-Тауи, задержался на секунду. — Госпожа Гермиона, — сказал он запыхавшись, — вы слышали? Про варвара? — Что слышала? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Его вчера ночью схватили. Говорят, он хотел украсть лодку и уплыть вниз по Нилу, но его заметили рыбаки. Он ударил одного веслом, а потом прибежала стража, — глаза Па-Неб-Тауи горели восторгом — для него это было лучшее развлечение за месяц. — Ему теперь, наверное, отрубят руки. Или нос. Или… — Ничего ему не отрубят, — резко оборвала Гермиона. — Не распускай слухи, которых не знаешь. Иди работай. Па-Неб-Тауи обиженно надул губы и побежал дальше, догоняя товарища. Гермиона пошла быстрее. Ударил веслом? Украл лодку? Отрубят руки? Боги, какой ужас. Она вошла в Дом Жизни. Кивнула ученикам, которые уже сидели на своих местах, переписывая счета. Прошла мимо статуи Тота, коснулась пальцами её основания — на удачу. Свернула в коридор, ведущий к малому залу. Циновка была на месте. Она откинула её. Зал был пуст. Тишина. Только пылинки танцевали в луче света, падающем из окна. Стол, за которым они сидели, чист: ни табличек, ни палочек, ни чернильницы. Циновка, на которой обычно сидел Драко, аккуратно сложена в углу так, как складывают вещи, когда их хозяин не собирается возвращаться. Гермиона замерла на пороге, чувствуя, как надежда, ещё минуту назад тёплая и живая, превращается в пепел. — Драко? — позвала она тихо. Никто не ответил. Только эхо её собственного голоса ударилось о стены и затихло. Она вошла, постояла посреди комнаты. Сердце, которое ещё минуту назад было спокойным, теперь колотилось так, что она слышала его стук в ушах. Девушка подошла к его месту, опустилась на корточки, где на полу валялся маленький обломок воска, который впоследствии оказался в руке. На обломке виднелась буква, выцарапанная стилосом. Латинская F. Она повертела обломок в пальцах, затем спрятала в мешочек на поясе. Села на его циновку, положив руки на колени. Ждала. Десять минут. Двадцать. Полчаса. Ученики проходили мимо, заглядывали в зал, видели её сидящей на циновке варвара, перешёптывались, но не решались спросить. Гермиона сидела неподвижно, глядя в стену, где висела табличка с иероглифами, которые они учили вчера. Он ушёл. Он ушёл, даже не попрощавшись. И в этот момент циновка откинулась. — Не жди, — раздался голос у входа. Она подняла голову. В проёме стоял Небкауре. Старший писец был без своего обычного спокойствия. Лицо его было серым, как старая зола, губы сжаты в тонкую нитку, глаза обведены синим колья, но сегодня он выглядел так, будто не спал всю ночь. — Учитель, — Гермиона встала. — Где он? — Его сегодня не будет, — сказал старик, входя и опускаясь на скамью у стены. Он опирался на посох, и рука его дрожала от гнева. — И, возможно, завтра тоже. И послезавтра. Если вообще будет. — Что случилось? Небкауре посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Он пытался бежать сегодня ночью. Услышав это от уважаемого человека, она почувствовала, как земля уходит из-под ног, и машинально оперлась рукой о стол, чтобы не упасть. — Как? — Как? — Небкауре горько усмехнулся. — Как варвар. Как дикий зверь, который не понимает, что клетка — это не тюрьма, а защита. Он оглушил стражника у ворот гостевых покоев, ударил его амфорой, представляешь? Амфорой, которая стояла у входа с вином для фараона. Стражник теперь лежит в лазарете с пробитой головой. Варвар снял с него доспехи, надел на себя и за ворота. Прошёл пол-причала, прежде чем его заметили. — Как же его заметили, если он был в доспехах? — А ты не знаешь? — старик покачал головой. — У него волосы, дитя. Эти белые волосы светятся в темноте, как лунный свет на воде. Рыбаки на причале увидели его за сто локтей. Сначала приняли за привидение, потом заговорили с ним — он не ответил, побежал. Они закричали. Прибежала стража и его окружили, но он не сдавался — дрался, как лев. Троих положил, прежде чем его скрутили. — Он ранен? — выдохнула Гермиона. — Ничего серьёзного. Ему не дали умереть — Хаэмуасет приказал взять живым, — Небкауре потёр переносицу. — Но фараон был в ярости. Хотел казнить на месте прилюдно, чтобы другим неповадно было. Сказал: «Этот пёс укусил руку, которая его кормит. Пусть лишится головы». Но Верховный Жрец упросил сохранить жизнь, объясняя, что в варваре есть польза, что он учится, что он может стать верным псом, если дать ему время. — И что теперь? — Теперь он сидит в каменном мешке под южной стеной до особого распоряжения. Хаэмуасет сказал — пусть посидит день, подумает. Если завтра утром согласится служить без попыток бегства, его выпустят. Если нет — отправят на каторгу в гранитные карьеры Асуана. А там, — Небкауре помолчал, — там никто долго не живёт. Жара, пыль, камни падают на головы. Через месяц от него останется только тень. Гермиона закрыла глаза. В голове встала картина: Драко, бегущий по причалу в лунном свете, его белые волосы развеваются на ветру, за ним гонятся стражники с копьями. Он не сдаётся и бьётся, как зверь. И в конце — тьма: каменный мешок, холод, сырость, одиночество. Он всё-таки пытался бежать. Он не хотел здесь оставаться. Он не хотел учить язык. Он не хотел… меня. Последняя мысль была глупой, детской, но она обожгла сильнее всего. Он подарил ей амулет, делил с ней финики. А по итогу… просто ждал момента, чтобы сбежать. От неё. От всего. — Я могу его увидеть? — спросила она тихо. — Зачем? — Небкауре поднял бровь. — Чтобы он ударил и тебя амфорой? — Я должна… я должна проверить, не ранен ли он. Узнать, будет ли он продолжать уроки. Верховный Жрец велел мне учить его. Если он откажется, я должна доложить. — Доложишь завтра, когда его выпустят. Или не выпустят, — Небкауре встал, опираясь на посох. — А сейчас — иди в архив. Там лежит «Книга дыхания», которую я обещал тебе. Перепишешь два раздела к вечеру. Работой займёшь голову, чтобы не думать о глупостях. — Но, учитель… — Gr!— Небкауре стукнул посохом об пол так, что пыль поднялась столбом. — Я сказал — нет. Ты — дочь писца, а не сестра милосердия. Варвар сам сделал свой выбор. Пусть теперь пожинает плоды. Иди. Работай. Он повернулся и вышел, не оглядываясь. Циновка упала с глухим шлепком. Девушка осталась одна в пустом зале. Она опустилась на циновку Драко, провела пальцами по полу, где ещё оставались следы от его сандалий — лёгкие царапины на глиняном покрытии. — F, — прошептала она, глядя на восковой обломок. Она сидела так долго, не двигаясь. Солнце поднялось выше, и луч света из окна переместился на стену, высветив иероглиф nfr, написанный её рукой несколько дней назад. Ничего хорошего.

***

Архив папирусов находился в северной части Дома Жизни в комнате без окон, куда не проникал дневной свет, чтобы свитки не выцветали. Здесь всегда горели две масляные лампы, заправленные маслом клещевины, дающим ровное, без копоти, пламя. Их свет был жёлтым и густым, как мёд, и он выхватывал из тьмы деревянные стеллажи, уставленные сотнями свёрнутых папирусов. Каждый был перевязан льняной тесьмой и помечен глиняной биркой с именем писца и названием текста. Пахло здесь старой кожей, сушёными травами, которыми перекладывали свитки от жучков, и слабым, почти неуловимым запахом ладана, который добавляли в чернила, чтобы слова, написанные ими, были угодны богам. Воздух был спёртым, неподвижным, и каждый вдох отдавал пылью веков. Гермиона любила этот запах. Он напоминал ей детство, когда отец впервые привёл её сюда и показал свиток с «Текстами пирамид», написанный ещё при фараоне Унасе. Тогда она впервые поняла, что слова могут жить дольше, чем камень. Девушка сидела за низким столом, перед ней лежал свиток «Книги дыхания» — текст, который читали над умирающими, чтобы их душа могла свободно покинуть тело и отправиться в Дуат. Иероглифы были красивыми, старыми, с архаичными формами, которые она обожала расшифровывать. Но сегодня они расплывались перед глазами. Она переписала первую строку: «Слова, что произносит Тот, владыка Хемену, над тем, кто уходит к горизонту…» — и остановилась. Уходит к горизонту. Как Драко пытался уйти прошлой ночью. Она отложила кисть, положила голову на руки. Глаза щипало то ли от дыма ламп, то ли от слёз, которые она не позволяла себе пролить. В дверь трижды быстро постучали. — Войди, — сказала она, не поднимая головы. Циновка откинулась, и в архив впорхнула Сенет. На подруге было ярко-жёлтое платье, волосы распущены, на лодыжках звенят колокольчики. Она была похожа на луч солнца в этом тёмном, пыльном месте. — Я знаю, — сказала Сенет без приветствия. — Весь город говорит. Твой варвар — герой дня. — Он не мой, — устало ответила Гермиона. — И он не герой. Он дурак. — Дурак, который хотел свободы. Это разные вещи, — Сенет села напротив, поджав ноги. — Рассказывай, что ты знаешь? Что ты думаешь? Что ты чувствуешь? — Я ничего не чувствую, — солгала Гермиона. — Я зла. Он испортил все уроки. Он подвёл меня. Он подвёл Хаэмуасета. Если его сошлют в Асуан, кто будет охранять фараона? Придётся учить нового варвара, а я не хочу. Сенет посмотрела на неё особенным взглядом, который она приберегала для моментов, когда хотела показать, что не верит ни одному слову. — Ты зла, потому что он ушёл, не попрощавшись. Ты зла, потому что он выбрал смерть вместо тебя. Потому что ты для него — не причина остаться. Гермиона подняла голову. Глаза её блестели. — С чего ты взяла? — С того, что сама бы чувствовала то же самое. Мы, женщины, всегда злимся, когда мужчины не видят того, что мы для них делаем. Ты учила его языку. А он — амфорой по голове стражника и бегом к Нилу. Обидно. — Не обидно. Противно. — Одно и то же, — махнула рукой подруга. — Слушай. Я пыталась говорить с Пиусом, с тем рыжим, который его друг. Он сказал, что Драко не хотел тебя обидеть. Он просто… не знает, как оставаться. Для него остаться — значит сдаться. А он не умеет сдаваться. — Тогда пусть сдаётся в Асуане, — резко сказала Гермиона. — Мне всё равно. — Врёшь, — Сенет улыбнулась. — Но я не буду тебя мучить. Давай лучше поработаем. Я помогу тебе переписывать. Я, правда, не очень хорошо знаю иероглифы, но могу держать папирус, чтобы не сворачивался. Гермиона посмотрела на подругу. Сенет, которая не умеет сидеть на месте больше пяти минут, предлагает помочь в архиве. — Спасибо… Но лучше иди танцуй. Твои колокольчики мешают сосредоточиться. — Ах, так? — девушка сделала вид, что обиделась, но тут же засмеялась. — Ладно, я пойду. Но если захочешь поговорить — я у храма Хатхор. Мы репетируем сегодня новую песню для праздника урожая. Приходи, если надумаешь. — Приду. Сенет встала, поправила платье и вышла, звеня колокольчиками. В архиве снова стало тихо, только лампы шипели маслом. Гермиона посмотрела на свиток.  «…когда душа отделяется от тела, она идёт на запад, к дому Осириса…» — На запад, — прошептала она. — А он побежал на север. К морю. К дому, которого нет. Она взяла кисть и продолжила писать.

***

Она не выдержала и часа. Мысль о том, что Драко сидит в каменном мешке, один, в темноте, без воды, без еды, возможно, со сломанными рёбрами, не давала ей покоя. Иероглифы прыгали перед глазами, слова «Книги дыхания» казались насмешкой — она переписывала текст о смерти, а думала о живом человеке, который хотел умереть. Нет. Я должна его увидеть. Хотя бы одним глазом. Она отложила кисть, накрыла свиток чистой тканью, чтобы пыль не садилась, поправила платье и вышла из архива. Сначала она хотела пойти прямо к каменному мешку, но вспомнила слова Небкауре: «Не лезь, куда не надо». Стражники не пропустят её без разрешения. Нужен кто-то, кто проведёт. Пиус. Он может договориться. Гостевой дворец фараона находился в северной части храмового комплекса, за отдельной стеной. Туда пускали только стражу и слуг. Гермиона подошла к воротам, где стояли двое стражников с копьями. — Стой, — сказал один, перегораживая дорогу копьём. — Сюда нельзя. Только стража и слуги фараона. — Я ищу Пиуса, — сказала Гермиона. — Рыжего. Он служит телохранителем при… при том беловолосом пленнике. Стражники переглянулись. — А, того, который сбежал? — усмехнулся второй, постарше, с обветренным лицом. — Рыжий сейчас в казарме. Сидит, вино пьёт, с горя. Там, — он махнул рукой в сторону пристройки, — за той стеной. Но если ты к нему, то иди одна. Мы не сопровождаем. И если он тебя обидит — не жалуйся. Рыжий злой сегодня. — Спасибо, — кивнула Гермиона и пошла в указанном направлении. Казарма оказалась длинным низким зданием без окон, сложенным из сырцового кирпича, уже покрывшегося трещинами. Единственная дверь была завешена старой циновкой, потемневшей от времени и жира. Гермиона откинула её и вошла, сразу же поморщившись от ударившего в нос запаха. Пахло потом — терпким, мужским, въевшимся в ткань туник и кожаные ремни доспехов. Пахло кислым вином, которое, судя по глиняным кувшинам в углу, пили здесь с прошлой ночи. Жареным луком и чесноком — остатками скудного завтрака стражников. И уксусом, смешанным с песком, которым чистили бронзовые нагрудники и наконечники копий.  Внутри было полутемно. Свет давала лишь одна масляная лампа в углу, и её пламя колебалось от сквозняка, заставляя тени на стенах плясать, как демоны ночи. Вдоль стен стояли деревянные топчаны, грубо сколоченные, покрытые старыми плащами. На них сидели или лежали стражники: кто-то спал, укрывшись с головой, кто-то бросал кости, тихо переругиваясь на смеси египетского и нубийского, кто-то точил нож о камень, и этот звук — вжжих-вжжих — резал слух. В дальнем углу, на отдельном топчане, сидел Пиус. Он был без доспехов, только в короткой тунике, грязной и мятой, с пятнами вина на груди. Рыжие волосы торчали во все стороны, как солома после бури, лицо раскраснелось, глаза покраснели. Перед ним стоял глиняный кувшин, почти пустой, и глиняная чашка, из которой он время от времени отхлёбывал. Увидев Гермиону, он поднял голову. Его веснушчатое лицо расплылось в пьяной, немного безумной ухмылке. — Barbara! — воскликнул он на латыни, разводя руки в стороны. — Venisti ad me? Me amas? Она не поняла, но подошла и села на топчан напротив. Ноги её неконтролируемо подрагивали. — Давай по-гречески. — Ну давай, — ответил он, переходя на язык с ужасным акцентом. — Ты хотела узнать о Драко? — Хотела, — кивнула она. — Где он? Что с ним? Жив? Пиус отхлебнул вина из чашки, вытер рот рукавом. В его глазах, обычно насмешливых и циничных, сейчас была усталая, пьяная печаль. — Жив, в подвале под южной стеной. Я был там, когда его вели. Он не ранен: один удар, но ничего. Спит сейчас. Или не спит. Кто знает, — рыжий поставил чашку на пол, посмотрел в пустоту. — Stultus, — сказал он по-латыни, но с такой нежностью, что Гермиона поняла без перевода. — Stultissimus omnium. — Зачем он побежал? Он же знал, что его поймают и убьют. — Он хочет домой, — ответил Пиус тихо, почти шёпотом. — Думает, что сможет плыть на корабле. Думает, что его отец ждёт. Но отца нет, он мёртв. Драко знает, но не хочет знать. Понимаешь? — Понимаю, — кивнула девушка. — Трудно принять, что того, кого ты любил, больше нет. Пиус кивнул, и его глаза заблестели. — Он тоскует, — продолжал он, понижая голос, чтобы стражники не слышали. — По земле, где небо серое, где бывает холод и дождь. По своему дому, где стены из камня, а не из глины, где пол из мрамора, а не из утрамбованной земли. Он не создан для этого места. Он как рыба, которую выбросили на песок. Она бьётся, задыхается, но не может умереть. И никто не может бросить её обратно в море. — Но если он будет бежать, его убьют, — заметила Гермиона. — Фараон не потерпит второго побега. Он должен понять. — Он понимает. Но понимание и желание — разные вещи, — Пиус допил остатки вина, поставил чашку на пол. — Ты можешь помочь ему? — Как? — Поговори с ним. Скажи ему, что здесь не так плохо. Что он может жить. Что… — Пиус запнулся, подбирая греческое слово. — Что есть ради чего. Ради кого. Он посмотрел на неё так выразительно, что Гермиона почувствовала, как щёки заливает румянец. — Я всего лишь его учитель. — Ты — единственный, кто с ним говорит, — возразил Пиус. — Кроме меня. Но я — его тень. А ты — свет. Ты видишь в нём человека, а не зверя. Он это чувствует. Иначе зачем он учил бы твои иероглифы по ночам? — Я поговорю, если меня пустят к нему. Пиус встал, пошатываясь. Схватился за стену, чтобы не упасть. — Я провожу. Стражники меня знают. Но ты будешь должна мне. — Что ты хочешь? — Ничего, — рыжий усмехнулся без цинизма. — Просто помни, что у варваров тоже есть сердце. И оно болит так же, как у египтян. Каменный мешок находился в подземелье под южной стеной храмового комплекса. Это была яма, вырубленная в скале, глубиной в два человеческих роста, накрытая сверху деревянной решёткой. Спускались туда по верёвочной лестнице или, если пленник был опасен, просто сбрасывали вниз. Здесь держали особо опасных преступников — воров, убийц, беглых рабов — до тех пор, пока не решится их судьба. Пиус договорился со стражниками. Он дал им медную монету и, кажется, пообещал бочонок вина, когда Драко выпустят. Стражники — двое нубийцев с копьями и щитами из крокодиловой кожи — переглянулись, пожали плечами и пропустили Гермиону к решётке. — Десять минут, — сказал один из них, поднимая факел, чтобы осветить яму. — И не пытайся спуститься. Лестница сломана. — Спасибо, — кивнула Гермиона. Она опустилась на колени, заглянула вниз. В яме было темно, только слабый свет факела проникал сверху, выхватывая из тьмы каменные стены, влажные от сырости, и фигуру, сидящую на земляном полу, прислонившись спиной к стене. Белые волосы светились в полумраке, как луна в ночном небе. — Драко, — позвала она тихо. Фигура шевельнулась. Серые глаза поднялись к ней. На лице — ссадина на скуле, разбитая губа. Волосы спутаны, в грязи. — Barbara, — сказал он хрипло. Голос его звучал как наждак — видимо, он кричал ночью. Или просто не пил воды. — Я пришла не ругаться, — сказала Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Cur? Он помолчал. Потом ответил на ломаном египетском, медленно, с трудом подбирая слова, словно каждый иероглиф давался ему с болью: — Jw jb.j… m t… n t pn. Mrj… jwt r pr. — Твоего дома больше нет, — сказала Гермиона. — Твой отец мёртв. Твои корабли сгорели. Твои люди — кто мёртв, кто в плену. Ты здесь. И здесь ты можешь жить. Если захочешь. Драко отвернулся к стене. — Mr.i r mwt… — Не говори так, — резко сказала Гермиона. Голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. — Ты учишь язык, ешь финики. Ты написал мне табличку. Это не слова человека, который хочет умереть. Это слова человека, который хочет жить по другому.  Он снова посмотрел на неё. По глазам было видно, что большинство слов он не понял, но в их смысл вникнуть попытался. — Barbara. Cur… cur venisti? — Почему пришла, — бросил Пиус за спиной. Гермиона выдохнула.  — Скажи ему, что он мой ученик, а учеников я не бросаю. Рыжий перевел. — Non sum discipulus,— возразил Драко. — Non sum servus. Quid sum? Девушка смотрела на него так, будто он был ипостасью Ра. В его глазах была такая тоска, что у неё защемило сердце. — Ты — Драко. Человек, который учит чужие слова, чтобы выжить. Человек, который дарит амулеты тем, кто к нему добр. Этого достаточно. Она поднялась, отряхнула колени. Стражник уже показывал ей, что время вышло. — Спи, варвар, — сказала она, оборачиваясь. — Завтра будет новый день. — Barbara, — окликнул он, когда она уже почти скрылась из виду. — Что? — Mrj. Гермиона не обернулась. Полетела к выходу, и сердце её колотилось так, что казалось, разобьет грудную клетку в щепки.  Она не пошла в архив. Вместо этого она направилась к храму Хатхор: маленькому, изящному зданию с колоннами, капители которых были вырезаны в виде голов богини с коровьими ушами. Здесь пахло миррой и жасмином, и даже воздух казался слаще, чем в остальной части комплекса. Сенет сидела на ступенях храма, перебирая струны маленькой арфы. Рядом с ней лежал кувшин с водой и две глиняные чашки. Увидев Гермиону, она отложила арфу и похлопала по ступени рядом. — Садись. Рассказывай. Гермиона села. Взяла чашку, отпила воды. Вода была тёплой, с лёгким привкусом глины, но утоляла жажду. — Я видела его. Он сидит в яме. Грязный, голодный, с разбитой губой. Но живой. — И что он сказал? — Сказал, что хочет умереть. Сенет помолчала. — Это пройдёт, — сказала она тихо. — Когда человек теряет всё, он думает, что жизнь кончена. Но жизнь не кончается. Она просто становится другой. — Откуда ты знаешь? — Отец рассказывал. У него был пациент — воин, который потерял руку в битве. Он хотел умереть. Просил дать ему яду. А через год он научился писать левой рукой и стал писцом. Женился. Имел троих детей. — Драко не воин без руки. Он — чужак в чужой земле. У него нет ничего. — У него есть ты, — возразила Сенет. — И Пиус. И язык, который он учит.  Это не «ничего», это много. Гермиона посмотрела на звёзды, которые уже зажглись над храмом. Они были яркими, чистыми, как брызги расплавленного серебра. — Я боюсь, — призналась она. — Боюсь, что завтра он откажется служить и его отправят в Асуан. И я больше никогда его не увижу. — А ты хочешь его видеть? — Не знаю, — она помолчала. — Да. Хочу. Сенет обняла её. — Тогда молись. Тоту, Хатхор. Или его северным богам, если они есть. Молись, чтобы он одумался. Гермиона закрыла глаза. Она не знала, как молиться за варвара.  Просто — пусть останется.

***

Девушка вернулась в свою комнату поздно. Тану оставила ей лепёшку и кусок вяленой рыбы, но Гермиона не была голодна. Она села на циновку, положила перед собой табличку, на которой Драко когда-то написал «О дочь писца. Моё сердце хорошо по отношению к тебе». Она водила пальцем по буквам, чувствуя неровности воска. — Глупый варвар, — прошептала она. — Зачем ты бежал? Зачем оставил меня? Ответа не было. Только ветер шумел в пальмах за окном, и где-то вдалеке лаяли шакалы. Она легла, но долго не могла уснуть. В голове крутились слова Пиуса: «Ты — единственный, кто с ним говорит». И слово Драко: «Mrj». И слова Небкауре: «Варвар сам сделал свой выбор». Какой выбор он сделает завтра?  Сдастся или умрёт?