Любимчик

Он тонул. Холодная вода смыкалась над головой, и Александр чувствовал, как тяжелый мундир тянет вниз, как пули свистят над водой, как крики раненых смешиваются с грохотом канонады. Он пытался выплыть, но ноги не слушались, руки не двигались, и сквозь мутную толщу воды он видел поле боя — лошадей без всадников, знамена, падающие в грязь, серые колонны пруссаков, выходящие на фланг. На холме, с которого Наполеон командовал битвой, никого не было. — Месье Бонапарт! — закричал Александр, но вода заполнила рот, и крик превратился в хрип. Он тонул. Он видел, как гвардия отступает, как бегут солдаты, как рушится все, что они построили. — Месье Бонапарт! Он проснулся с криком. Сердце колотилось так, что, казалось, разорвет грудную клетку. Рубашка промокла насквозь, простыни сбились, и Александр не понимал, где он — в палатке на поле боя, в доме на улице Виктуар или снова в холодной воде. — Саша. Голос. Тихий, сонный, с тем особенным выговором, который он знал лучше своего собственного. Теплая рука легла на его грудь — туда, где сердце билось, как загнанный зверь. Пальцы, которые умели держать шпагу и перо, сейчас просто лежали, успокаивая, заставляя замедлиться. — Снова кошмар? — голос был хриплым со сна, но в нем не было тревоги. Только усталая, привычная нежность человека, который знает этот сон так же хорошо, как карту Европы. Александр выдохнул. Вытер пот со лба дрожащей рукой. Вдох. Выдох. Сердце замедлялось, возвращаясь к нормальному ритму. — Да, — прошептал он, чувствуя, как голос все еще дрожит. — Снова. Он повернулся на бок, придвигаясь к Наполеону, и тот — полусонный, непривычно мягкий в этот ранний час — раскрыл объятия, принимая его. Александр уткнулся лицом в его плечо, чувствуя знакомый запах — табак, бумага, тепло спящего тела. Никакого пороха. Никакой крови. Только они. — Ватерлоо? — спросил Наполеон, проводя рукой по его спине, рассеянно, успокаивающе. — Ватерлоо, — подтвердил Александр в его плечо. — Мы выиграли, — сказал Наполеон. — Мы выиграли, Саша. Ты знаешь это. — Я знаю, — прошептал Александр. — Но во сне... во сне Груши не приходит. Пруссаки прорываются. Гвардия отступает. И я... я ищу вас на холме, но вас там нет. Наполеон молчал. Его рука продолжала гладить спину Александра — медленно, ритмично, как в те дни, когда они только начинали. — Меня там нет, — сказал он наконец, — потому что я внизу. С тобой. Я никогда не был на том холме, Саша. Я был в гуще боя. Как и всегда. Александр поднял голову, глядя на него в полумраке спальни. Светало. За окнами дома на улице Виктуар просыпался Париж — тихий, мирный, не знающий о том, что в спальне императора человек, который прошел пол-Европы, утешает своего ученика от кошмаров, которых не случилось. — Ты помнишь? — спросил Наполеон, глядя в потолок. — Как это было на самом деле? Александр помнил. Он помнил утро восемнадцатого июня — туман, который поднимался над полем, и Наполеона, который стоял на холме, глядя в подзорную трубу. Помнил, как сказал: «Сегодня мы победим, Саша. Я чувствую». Он помнил атаки — одну за другой, как Наполеон бросал дивизии на английские линии, и они откатывались, но не бежали. Помнил, как Ней привел кавалерию и бился до тех пор, пока лошади не падали от усталости. Он помнил, как в пять часов на горизонте показались колонны. И как Наполеон, посмотрев в трубу, рассмеялся — впервые за весь день. — Блюхер, — сказал он. — Но не туда, куда он хотел. Груши сделал свое дело. Пруссаки идут не на соединение с Веллингтоном. Они бегут. Он помнил, как крикнул: «Гвардия! Вперед!», и как старая гвардия пошла в атаку — не на английский центр, а на фланг, который оголился, когда пруссаки повернули. Он помнил, как английские линии дрогнули. Как Веллингтон, стоящий на противоположном холме, опустил подзорную трубу. Как французские солдаты закричали "Vive l'Empereur!" — и этот крик перекрыл грохот пушек. Он помнил, как Наполеон повернулся к нему и сказал: «Смотри, Саша. Запомни это. Потому что это — вечность». Александр помнил все. Каждую секунду. Каждый выстрел. Каждый крик. Но сны были сильнее памяти. — Почему они не отпускают? — прошептал он, прижимаясь к Наполеону. — Прошло столько лет. Мы выиграли. Коалиция распалась. Европа признала вас. Почему я до сих пор вижу этот сон? Наполеон не ответил сразу. Он лежал, глядя в потолок, и его пальцы продолжали перебирать волосы Александра — медленно, задумчиво. — Потому что ты боишься, — сказал он наконец. — Не того, что было. Того, что могло быть. Ты видишь не поражение. Ты видишь мир без меня. Александр вздрогнул. Наполеон попал в точку. Как всегда. — В том сне, — продолжил Наполеон, — меня нет на холме, потому что я проиграл. Потому что меня сослали. Потому что я умер на острове, который ты не можешь найти на карте. Ты боишься не Ватерлоо. Ты боишься одиночества. — Я не один, — быстро сказал Александр. — Вы здесь. — Здесь, — Наполеон повернул голову, глядя на него. В серых глазах, которые видели столько битв, столько побед, столько поражений, сейчас было что-то, что Александр видел только здесь, только в эти ранние часы, когда император еще не надел маску. — Я здесь. И никуда не уйду. — Обещаете? — Не даю обещаний, которые не могу сдержать, — Наполеон улыбнулся — той редкой, почти нежной улыбкой, которая стоила больше, чем все клятвы мира. — Но я могу сказать тебе, что произошло после Ватерлоо. Настоящего Ватерлоо. — Я помню, — сказал Александр. — Расскажи мне, — попросил Наполеон. — Расскажи, как я проснулся знаменитым. Александр придвинулся ближе, устраиваясь на плече Наполеона, и начал рассказывать. Как они возвращались в Париж — не с позором, а с триумфом. Как толпы выходили на улицы, крича «Vive l'Empereur!», как женщины бросали цветы под копыта лошадей. Как Наполеон, который уехал на сто дней, вернулся императором навсегда. Как коалиция, разбитая при Ватерлоо, распалась. Как Австрия, Англия, Россия — все, кто клялся уничтожить Бонапарта, — прислали послов с предложениями мира. Как Наполеон диктовал условия, а не принимал их. — Вы были жестоки, — сказал Александр, вспоминая. — Вы заставили их подписать договор, который сделал Францию сильнейшей державой Европы. — Я был справедлив, — поправил Наполеон. — Они начали войну. Я ее закончил. На моих условиях. — А Россия? — спросил Александр, и в голосе его прозвучала та нотка, которую он не мог скрыть. — Вы заставили Россию подписать мир? Наполеон повернулся к нему, глядя в глаза. — Я предложил России мир, — сказал он. — На условиях, которые сохраняли ее границы. Я не хотел воевать с Россией. Я никогда не хотел. — Потому что это моя родина? — спросил Александр. — Потому что это твоя родина, — согласился Наполеон. — И потому что я устал воевать. Я хотел строить. Не разрушать. Он помолчал, потом добавил: — И потому что я обещал твоему отцу, что сохраню тебя. Я не мог сохранить тебя, воюя с твоей страной. Александр замер. Они никогда не говорили об этом. О Павле, который отправил сына в академию, зная, что делает. О письме, которое Наполеон получил перед тем, как Александр переехал в его дом. — Вы помните его? — спросил Александр. — Моего отца? — Помню, — Наполеон провел рукой по его волосам. — Он был упрямым. Глупым. Но он любил тебя. Достаточно, чтобы отдать меня. — Он знал, — прошептал Александр. — Знал, чем это кончится. — Знал, — Наполеон усмехнулся. — И послал тебя все равно. Потому что предпочел, чтобы его сын был со мной, чем мертв в Петербурге. Александр молчал. В горле стоял ком, который он не мог проглотить. Сон отступал, уступая место реальности — теплой, живой, настоящей. — Я хочу вернуться, — сказал он. — В Россию. Когда-нибудь. — Вернешься, — Наполеон кивнул. — Как император. Александр поднял голову, глядя на него. — Как император? — переспросил он. — Ты думал, я строил империю для себя? — Наполеон смотрел на него с той спокойной уверенностью, которая всегда была его главным оружием. — Я строил ее для тебя. Франция — твоя. Европа — твоя. Когда я уйду — а я уйду, не сейчас, но когда-нибудь, — ты займешь мое место. — Я не хочу вашего места, — сказал Александр. — Я хочу быть рядом с вами. — Будешь, — Наполеон поцеловал его в лоб. — Но после меня ты должен будешь взять то, что я создал. Не для себя. Для тех, кто будет после. Александр хотел возразить, но Наполеон приложил палец к его губам. — Не сейчас, — сказал он. — Сейчас еще рано. У нас есть время. Много времени. Сто дней превратились в бесконечность, помнишь? — Помню, — прошептал Александр. Они лежали в тишине, слушая, как просыпается Париж. Где-то внизу хлопнула дверь — слуги начали день. Вдалеке пробили часы. Шесть утра. — Пора вставать, — сказал Наполеон, но не двинулся с места. — Еще немного, — попросил Александр, прижимаясь к нему. — Ты просишь невозможного, — проворчал Наполеон, но рука его сжалась на плече Александра, не отпуская. — Вы меня научили, — Александр улыбнулся в его плечо. — Дисциплина — это умение ждать. Но иногда можно и нарушать приказы. — Дерзкий мальчишка, — сказал Наполеон, и в голосе его не было гнева. Они лежали, пока солнце не поднялось выше, пока лучи не проникли в спальню, окрашивая стены в золотой цвет. Александр чувствовал тепло, слышал ровное дыхание Наполеона, видел, как его грудь поднимается и опускается. Живой. Здесь. Рядом. Сон отступил окончательно. Ватерлоо осталось там, в ночи, где Груши не пришел, где гвардия погибла, где Наполеон стоял на пустом холме. Здесь, в этой комнате, в этой постели, была другая реальность. Та, которую они создали вместе. — Месье Бонапарт, — сказал Александр. — Ммм? — Я люблю вас, — сказал он. Не впервые. Но каждый раз эти слова стоили так же дорого, как в первый. Наполеон открыл глаза. Посмотрел на него — долго, внимательно, с той глубиной, которая пугала и завораживала одновременно. — Я знаю, — сказал он. — И я люблю тебя, Саша. Не "я тоже". Не "ты мой". Просто — "я люблю тебя". Четыре слова, которые Наполеон Бонапарт, завоеватель Европы, император Франции, человек, который перекроил карту мира, говорил только одному человеку. В этой комнате. В этот час. Александр улыбнулся. Слезы, которые были близко, отступили, уступая место чему-то легкому, почти невесомому. — Нам пора, — сказал Наполеон, но снова не двинулся. — Еще минуту, — попросил Александр. — Одну, — согласился Наполеон. Они лежали в тишине, и мир за окном ждал. Империя ждала. Европа ждала. Но в этой комнате время остановилось. Сто дней превратились в бесконечность. И кошмары, какие бы страшные они ни были, не могли этого отнять. *** Они встали в семь. Наполеон — быстрый, собранный, уже надевший маску императора. Александр — спокойный, с прямой спиной и ясными глазами. Никто из слуг не заметил бы, что этой ночью императорский адъютант снова видел сон о поражении. Никто не узнал бы, что император, вместо того чтобы встать в пять, пролежал лишний час, обнимая своего ученика. Это было их тайной. Единственной, которую они не делили ни с кем. За завтраком Наполеон читал газеты, комментировал политическую ситуацию, строил планы. Александр сидел напротив, слушал, кивал. Обычное утро. Обычный день. — Сегодня у тебя экзамен по артиллерии, — сказал Наполеон, откладывая газету. — Я буду проверять лично. — Я готов, — ответил Александр. — Уверен? — Наполеон поднял бровь- — После бессонной ночи? Александр встретил его взгляд. — Я всегда готов, — сказал он, — Вы меня так воспитали. Наполеон усмехнулся — коротко, жестко, но в глазах мелькнуло что-то теплое. — Хорошо, — сказал он, поднимаясь. — Тогда не опаздывай. В кабинете. Через час. Он вышел из столовой, и Александр остался один. Он сидел, глядя на пустую чашку Наполеона, на недопитый кофе, который остывал. Он думал о сне — о том, как Груши не приходит, как гвардия отступает, как Наполеон стоит на пустом холме. Он думал о другой реальности — той, где они проиграли, где императора сослали на остров, где он, Александр, остался один. Но потом он поднял руку и коснулся своей шеи — там, где сегодня утром, когда он еще был полусонным, Наполеон оставил след. Легкий, почти незаметный. Клеймо. Он был здесь. Наполеон был здесь. Они победили. Кошмары не могли этого изменить. Александр допил свой кофе, встал, поправил мундир и пошел в кабинет. Впереди был экзамен. Потом обед. Потом тренировка с Мюратом. Потом вечер в кабинете, где Наполеон будет объяснять ему тонкости дипломатии, держа на коленях. Обычный день. Бесконечный. Таким, каким он должен быть. *** Той ночью сон пришел снова. Александр снова тонул в холодной воде, снова видел отступающую гвардию, снова искал Наполеона на пустом холме. Но теперь он знал, что это сон. Теперь он мог заставить себя проснуться. Он открыл глаза. Рядом, положив руку ему на грудь, спал Наполеон. Дышал ровно, глубоко. Во сне его лицо было спокойным, без той жесткости, которая появлялась днем. Александр смотрел на него долго. Считал морщинки у глаз, которые стали глубже после ста дней. Смотрел на седые пряди в пепельных волосах, которых раньше не было. На губы, которые умели быть такими жесткими и такими нежными. Кошмар отступал. Не исчезал — он будет возвращаться. Александр знал это. Но сейчас, в этой комнате, в этой постели, он был не один. Он осторожно придвинулся ближе, положил голову на плечо Наполеона, закрыл глаза. — Я здесь, — прошептал он. — Ты здесь. Мы победили. Наполеон не проснулся. Но его рука сжалась на груди Александра — во сне, рефлекторно, как будто он чувствовал, что ученик рядом, что все в порядке. Александр улыбнулся в темноте. Кошмары приходили. Но каждый раз, когда он просыпался, реальность оказывалась сильнее. Они победили. И ни один сон не мог этого отнять. *** В доме на улице Виктуар время текло иначе, чем в Париже. За стенами этой резиденции шумела империя — министры, послы, генералы, бесконечные заседания и совещания. Но внутри, в кабинете на втором этаже, существовал свой порядок. Порядок, установленный много лет назад и не изменившийся даже теперь, когда Наполеон Бонапарт был императором Франции, а Александр Романов — его официальным секретарем. Пять часов утра. Александр открыл глаза за минуту до будильника — привычка, которую он выработал за годы и не мог сломать. Рядом, на подушке, спал Наполеон. Во сне он выглядел моложе, не таким пугающим, каким его знала Европа. Александр позволил себе смотреть несколько секунд — не больше. Потом осторожно выбрался из постели, стараясь не скрипеть половицами. Ванная комната была смежной. Холодная вода окончательно прогнала остатки сна, и когда Александр вышел в коридор в идеально выглаженном мундире, стрелки показывали без десяти шесть. В кабинете уже горел свет. Он вошёл бесшумно, как привык за эти годы. Наполеон сидел за столом, перед ним — стопка бумаг, которые привезли курьеры ночью. Император выглядел так, будто не ложился вовсе — только волосы были еще влажными после умывания, и сюртук надет наспех, не застегнут до конца. — Вы не спали, — сказал Александр, закрывая дверь. — Спал, — Наполеон даже не поднял головы. — Три часа. Достаточно. — Вам нужно больше. — Ты мне нужен, — Наполеон отложил перо и поднял глаза. — Не твои советы о режиме сна. Иди сюда. Александр подошел. Не к столу, не к стулу — прямо к креслу, где сидел Наполеон. Остановился на расстоянии вытянутой руки, выпрямив спину, сложив руки за спиной. Ждал. Наполеон смотрел на него снизу вверх. В серых глазах, уставших после ночи за картами, зажглось что-то живое. — Ты слишком рано встал, — сказал он. — Я не давал тебе такого приказа. — Вы не давали, — согласился Александр. — Я сам. — Сам, — Наполеон усмехнулся, протянул руку, расстегивая пуговицы на его мундире. Одну, вторую, третью. — Ты и оделся сам. Без моего приказа. — Я думал, вы будете заняты. — Я всегда занят, — Наполеон раздвинул полы мундира, положил ладонь на рубашку, на то место, где сердце билось ровно и спокойно. — Но для тебя у меня всегда есть время. Он притянул Александра ближе, заставляя наклониться, и поцеловал — не в губы, в уголок рта, легко, почти невесомо, как будто ставил метку. — Садись, — сказал он, отпуская. — Кофе принесут через десять минут. У нас час до первого заседания. Александр сел на привычное место — на колени Наполеона, спиной к нему, лицом к столу. Император обхватил его за талию, положил подбородок на плечо, и они замерли — две фигуры в полумраке кабинета, слившиеся в одну. — Какие планы на сегодня? — спросил Александр. — Заседание с министрами в девять, — Наполеон говорил медленно, почти лениво, как будто наслаждался этими минутами перед началом дня. — После — смотр войск. После смотра — встреча с австрийским послом. Вечером — отчеты по флота. — Когда Вы будете заниматься со мной? — Ты думаешь, я забыл? — Наполеон усмехнулся. — В четыре. После встречи с послом. Ты подготовил материал по Итальянской кампании? — Подготовил. — Проверим, — Наполеон поцеловал его в шею, коротко, и отстранился, выпрямляясь. — А сейчас — кофе. И не вздумай снова ставить мне сахар. Александр улыбнулся. Он знал, что Наполеон любит сладкий кофе, но никогда не признает этого перед посторонними. Утром, наедине, он позволял себе эту маленькую слабость. И Александр каждый раз делал вид, что забывает, и каждый раз клал три куска. Это был их ритуал. *** К девяти дом на улице Виктуар преображался. Александр стоял у дверей кабинета в парадном мундире, с папкой бумаг в руках, с непроницаемым лицом. Когда министры подходили, он открывал дверь, называл имя, провожал взглядом. Никто из них не знал, что час назад этот молодой человек сидел на коленях императора, прижимаясь щекой к его плечу. Никто не догадывался. Наполеон за столом был неузнаваем. Тот, кто шептал «Саша» в темноте, исчез — на его месте сидел император. Холодный, резкий, быстрый. Он резал вопросы, как шпагой, не давая оппонентам времени на раздумья. Александр стоял у стены, записывая, подавая бумаги, выполняя роль идеального секретаря. — Романов, — Наполеон поднял голову от доклада. — Где цифры по бюджету флота. — Здесь, сир, — Александр шагнул вперед, положил перед императором нужную бумагу. Рука не дрогнула, голос не выдал ничего. — Ты перепутал папки, — Наполеон даже не взглянул на него, листая страницы. — Это прошлый месяц. Мне нужен текущий. Александр почувствовал, как кровь прилила к щекам. Ошибка. Глупая, нелепая ошибка, которую он не должен был допустить. — Прошу прощения, сир, — он забрал папку, заменил на нужную. Наполеон взял ее, не глядя, продолжая разговор с министром финансов. Но когда Александр вернулся на свое место у стены, он заметил, как император, склонившись над бумагами, едва заметно усмехнулся. Ошибка будет стоить ему вечерних занятий. Он знал это. *** В четыре, когда последний посол покинул кабинет, Александр закрыл дверь и остался один с Наполеоном. — Подойди, — сказал император, откидываясь в кресле. Александр подошел. Встал перед столом, руки за спиной, взгляд вперед. — Ты перепутал папки, — Наполеон сказал это спокойно, без гнева, но Александр знал: спокойствие опаснее крика. — Да, сир. — Ты перепутал папки. Ты, который знает эту систему лучше любого секретаря. Ты, который работал с этими цифрами вчера вечером. — Я отвлекся, — сказал Александр. — На что? Александр молчал. Он не мог сказать «на вас» при свете дня, в кабинете, где за этими стенами еще бродили министры. Но Наполеон ждал. — На вас, — выдохнул Александр наконец. Наполеон поднялся из-за стола. Подошел вплотную, глядя снизу вверх. — Ты отвлекся на меня, — повторил он. — На заседании. Перед министрами. Ты ошибся, потому что думал не о работе. — Да. — Ты знаешь, что я делаю с теми, кто ошибается? Александр сглотнул. Сердце забилось чаще. — Да, сир. — Иди сюда, — Наполеон вернулся в кресло, сел, похлопал по бедру. Александр сел. Спина прямая, руки на коленях, взгляд вперед. Наполеон обхватил его за талию, притянул ближе. — Ты будешь читать отчет по флоту, — сказал он, кладя перед ними толстую папку. — Вслух. С начала до конца. Если сделаешь ошибку — начнешь заново. — Весь отчет? — Александр посмотрел на папку. Сто пятьдесят страниц. — Весь, — Наполеон открыл первую страницу. — Начинай. Александр начал читать. Голос ровный, четкий, без эмоций. Наполеон сидел сзади, его руки лежали на талии Александра — неподвижно, но тяжело. Дыхание было ровным, теплым на шее. Страница за страницей. Цифры, фамилии, названия кораблей, бюджеты, расходы. Александр читал, чувствуя, как устают глаза, как пересыхает горло, как тело напрягается от близости Наполеона. На сорок пятой странице он запнулся на цифре. Заменил одно число другим. — Начни заново, — сказал Наполеон. Александр закрыл глаза. Выдохнул. Открыл первую страницу и начал сначала. На этот раз он читал медленнее, сосредоточеннее. Наполеон не мешал. Его руки лежали на талии Александра, большие пальцы рисовали круги на мундире — медленно, гипнотически. Александр чувствовал каждое движение, но не позволял себе отвлекаться. Он читал. Страница за страницей, цифра за цифрой, имя за именем. На сотой странице он почувствовал, как губы Наполеона коснулись его шеи. Легко, почти невесомо. Он не остановился. Продолжал читать. На сто двадцатой — пальцы расстегнули пуговицы мундира. Не останавливаясь. На сто тридцатой — рука скользнула под рубашку, коснулась голой кожи. Александр почувствовал, как слова начинают путаться, но заставил себя продолжить. — Хорошо, — прошептал Наполеон ему в плечо, когда Александр дочитал последнюю страницу. — Ты справился. — Я ошибся на сорок пятой, — голос Александра был хриплым. — Ты ошибся один раз, — Наполеон развернул его к себе. — И ты исправил ошибку. Это главное. Он поцеловал Александра — медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог сказать при министрах. Александр ответил, чувствуя, как напряжение уходит, как мир сужается до этих губ, этих рук, этого человека. — Сегодня ты заслужил награду, — сказал Наполеон, отстраняясь. — Какую? — Увидишь, — Наполеон усмехнулся. — А сейчас иди. У тебя час до ужина. Приведи себя в порядок. И не опаздывай. Александр встал. Мундир был расстегнут, рубашка мятая, волосы растрепаны. Он выглядел так, как не должен выглядеть секретарь императора. — Что скажут министры, если увидят меня в таком виде? — спросил он, пытаясь привести одежду в порядок. — Министры уже ушли, — Наполеон смотрел на него с выражением, которое Александр не решался назвать нежностью. — А если бы остались — это была бы их проблема. Не твоя. Он встал, подошел, поправил воротник Александра, заправил выбившуюся прядь волос. — Ты мой секретарь, — сказал он. — Мои ученик. Моя собственность. Если кто-то посмеет думать о тебе плохо — он ответит передо мной. — Даже если я выгляжу как после боя? — спросил Александр. — Даже если, — Наполеон поцеловал его в уголок губ. — Иди. Через час жду тебя за ужином. *** Ужин в доме на улице Виктуар был временем, когда Наполеон позволял себе быть человеком. Они ели вдвоем, если не было официальных приемов. Наполеон — быстро, не чувствуя вкуса, поглощая пищу как топливо. Александр — рядом, следя, чтобы учитель не забывал о еде, подкладывая куски, наливая вино. — Ты снова не ешь, — заметил Наполеон, отодвигая пустую тарелку. — Я ем, — ответил Александр, отодвигая свою — наполовину полную. — Ты ешь как воробей, — Наполеон пододвинул к нему тарелку с мясом. — Ешь. Тебе нужны силы. Завтра у тебя фехтование с Мюратом, и он не будет тебя жалеть. — Я справлюсь, — сказал Александр, но послушно взял вилку. — Справишься, — согласился Наполеон. — Ты всегда справляешься. Он смотрел, как Александр ест, и в его взгляде было что-то, что заставляло ученика краснеть. Не голод — не тот, что утоляют за ужином. Другой. — Вы смотрите, — сказал Александр, не поднимая глаз. — Смотрю, — Наполеон взял бокал с вином, отпил. — У меня есть на это право. — Вы злоупотребляете правом. — Я император, — Наполеон усмехнулся. — Я злоупотребляю всем, чем хочу. Он поставил бокал, встал, подошел к стулу Александра. Наклонился, обхватив его плечи руками, положил подбородок на макушку. — Ты пахнешь кофе и бумагой, — сказал он. — Как кабинет. — Я провел в кабинете весь день, — ответил Александр. — Знаю, — Наполеон поцеловал его в макушку. — И завтра проведешь. И послезавтра. Ты мой секретарь, Саша. Моя тень. Моя вещь. — Ваша, — прошептал Александр, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Пойдем, — Наполеон выпрямился, протянул руку. — У нас еще есть время до сна. Александр взял его руку, поднялся. Они вышли из столовой, прошли по коридору, поднялись на второй этаж. Слуги, которые попадались навстречу, отводили глаза — они знали, что в эти часы императора не беспокоят. В спальне Наполеон закрыл дверь и прислонился к ней, глядя на Александра. — Раздевайся, — сказал он. Александр начал расстегивать мундир. Медленно, под взглядом учителя. Одна пуговица, вторая, третья. Наполеон не двигался, не помогал — просто смотрел. Темно-серые глаза в полумраке казались черными. — Быстрее, — сказал он, когда Александр задержался на последней пуговице. Александр стянул мундир, бросил на стул. Рубашку следом. Остался в брюках, босой, с растрепанными волосами. — Иди сюда, — Наполеон шагнул вперед, взял его за затылок, притянул к себе. — Ты сегодня хорошо работал. Ты ошибся, но исправил ошибку. Ты читал сто пятьдесят страниц, и я чувствовал, как ты борешься с собой, чтобы не отвлечься. — Я старался, — прошептал Александр. — Я знаю, — Наполеон поцеловал его — жестко, собственнически, вкладывая в этот поцелуй все, что копилось за день. — И сегодня ты получишь награду. Он развернул Александра, подвел к кровати, толкнул на постель. Тот упал на спину, глядя, как Наполеон нависает над ним — низкий, плотный, неудержимый. — Ты знаешь, кто ты? — спросил Наполеон, расстегивая свои брюки. — Ваш ученик, — ответил Александр. — Ещё. — Ваш секретарь. — Ещё. — Ваш... — Александр запнулся, чувствуя, как краснеет. — Твоя очередь отвечать, — Наполеон наклонился, коснулся губами его шеи. — Кто ты? — Ваш, — выдохнул Александр. — Только ваш. — Хороший мальчик, — Наполеон вошел в него резко, без подготовки, и Александр застонал, вцепившись в простыни. — Мой хороший мальчик. Они не были нежными в эту ночь. Наполеон брал его жестко, глубоко, и каждое движение было как приказ, которому Александр подчинялся безоговорочно. Он не просил пощады, не просил быстрее или медленнее — он принимал то, что давал учитель, и это было больше, чем любая нежность. — Ты мой, — рычал Наполеон, входя в него. — Мой секретарь, мой ученик, моя вещь. Ты понял? — Понял, — задыхался Александр. — Ты не ошибешься завтра? — Не ошибусь. — Ты будешь читать отчеты, даже когда я трогаю тебя? — Буду. — Ты будешь сидеть у меня на коленях при министрах, если я прикажу? — Буду, — голос Александра сорвался, когда Наполеон вошел особенно глубоко. — Хорошо, — Наполеон замедлился, наклонился, поцеловал его в губы. — Хорошо, Саша. Ты справляешься. Ты всегда справляешься. Он кончил с рычанием, и Александр последовал за ним, чувствуя, как мир рушится и собирается заново. *** После они лежали в темноте, переплетенные, тяжело дышащие. Наполеон гладил его по спине — медленно, успокаивающе. — Ты завтра встаешь в шесть, — сказал он. — У тебя встреча с министром финансов в восемь. Ты должен подготовить отчет. — Я подготовлю, — прошептал Александр, чувствуя, как сон накрывает его. — Не усни, не дослушав, — Наполеон сжал его плечо. — В три — фехтование с Мюратом. Он будет бить тебя за вчерашнюю ошибку. Ты позволишь. — Позволю, — глаза уже закрывались. — В семь — ужин с австрийским послом. Ты будешь переводить. — Буду, — Александр придвинулся ближе, уткнувшись носом в плечо Наполеона. — И в десять — ты будешь здесь. Со мной. Как сейчас. — Всегда, — прошептал Александр. Наполеон не ответил. Только поцеловал его в макушку и прижал крепче. За окном спал Париж. Завтрашний день ждал их со своими заседаниями, отчетами, ошибками и наказаниями. Своей рутиной, которая была больше, чем рутиной. Император и его секретарь. Учитель и ученик. Хозяин и его вещь. Они знали свои роли. Играли их каждый день. И каждый день находили в этой игре то, что никто не мог у них отнять. Бесконечность, которая не кончалась.