разбуди меня утром

Когда я буду на глубине трёх метров и жуки начнут пожирать моё сердце, ты будешь единственным, что они почувствуют. *** Лицо ласково целуют молодые, ещё не огрубевшие ветви приземистого вяза, когда мы приближаемся к перевалу на вершине холма, следуя протоптанной дорожке. Деревенские жаловались, что здесь пропадают люди, поэтому нам с Джисоном предстоит выяснить, при каких же загадочных обстоятельствах это происходит. Я вступил в отряд авантюристов, когда мне было шестнадцать лет. Ни рано, ни поздно – почти все маги, кто решают связать свою жизнь с работой на благо обычным людям, становятся авантюристами именно в таком возрасте. Уже четыре года я путешествую по миру, коллекционирую заклинания и гримуары, которыми мне иногда платят за оказанную помощь, и расправляюсь со всякими тварями. Это всё не было бы возможным без Джисона – самого лучшего учителя, которого я только знаю – и... ещё кое-кого, кого уже нет с нами. Многому я научился только благодаря поддержке хёна, но теперь приходится учиться жить без него и, пока что, я вроде как справляюсь. А вот Хан священник. Звучит, конечно, уморительно, учитывая его слабость к хмельным напиткам и обнажённым мужчинам, но священник из него правда хороший – он на раз-два снимает даже самые тёмные порчи, колдует обереги, которые никогда не подводят, лечит раны любой степени тяжести, а ещё запас маны у него очень внушительный, ведь Джисон начал обучаться магии намного раньше меня. Постепенно, уже ближе к выходу из леса, почва под ногами мягчает из-за, как я понял по ласкающему слух журчанию, речушки, и я едва не теряю ботинок в грязи, следуя за Джисоном. С каждым шагом к водоёму я издаю забавные хлюпающие звуки из-за тянущейся от земли к подошвам моих берцев размякшей глины, и нас это веселит явно сильнее нужного. Хан предусмотрительно снял свои кири-гэта ещё с десяток метров назад и несёт их в руках, филигранно балансируя на мокрых камнях. – Это здесь, получается, деревенские пропадают? – я внимательно смотрю себе под ноги, потому что перспектива расшибиться не особо меня прельщает. – Ага, – обыденно отвечает мне Джисон. – Так много оборвавшихся следов... Сразу ясно, что не на своих двоих они это место покинули. Я вздыхаю над беспечностью Джисона, но его в какой-то степени похуистическая позиция вполне понятна и ожидаема. Он намного дольше меня варится в бесконечных победах и потерях и уже смирился с концептом смерти. Мне есть чему у него поучиться. Я-то смириться так и не смог. Мы с горем пополам пересекаем речку. Ну, я с горем пополам, а Джисон ловко прыгает по камням и протягивает мне на противоположном берегу руку, чес принцессе, помогая спуститься на землю. Он невзначай похлопывает меня по плечу и хватает за запястье, чтобы затем потащить меня в гору. У меня настолько сбивается дыхание от таких активностей, что своим уже почти атрофированным мозгом я еле вспоминаю заклинание: в конечном итоге колдую себе что-то наподобие ожерелья в виде лёгкого ветерка вокруг шеи и выдыхаю с облегчением. Джисон прыскает от смеха на это, а я в ответ просто развожу руками. – Понимаешь, что означают пропавшие без вести деревенские? – он оборачивается через плечо, а затем поворачивается и всем телом, продолжая идти спиной вперёд. – Магия иллюзий, да? Мы с... Я читал в книжке. – Видов этих тварей много, конечно, но Эйнзам – самая мразотная мразь. Его питают только людские тела. – Джисон ведёт нас дальше уже медленнее, вслепую переступая через корягу. Я чувствую, что он пытается меня морально подготовить. – Он заманивает к себе, пуская фантомов умерших людей, а затем пожирает. – И неужели кто-то ведётся? – Естественно. Ведь человек видит того, кого любил всем сердцем. Я и бровью не веду, когда безмолвно взываю к своему артефакту – в то же мгновение в моей руке образуется скрученный в шайбочку двухметровый хлыст, который я сначала расправляю, проводя по всей длине так быстро, что он мог бы разрезать мне ладонь, если бы я не чувствовал его на животном уровне, а затем наматываю на руку, пока тот не перестанет тащиться по земле. Наконец, мы выходим на опушку. – Но для волшебников вроде нас Эйнзам не угроза. Достаточно небольшого заряда концентрированной маны, чтобы разрушить иллюзию, или базовой атаки. – Получается... Надо ударить прямо в фантома? – Да. Сможешь? – Конечно, – я храбрюсь, расправляя плечи, и сильнее стискиваю хлыст. – Я ведь знаю, что это всё не по-настоящему. – Ну и славно. Сконцентрированный на том, как руку приятно печёт моей собственной маной, я не сразу замечаю, как Джисон останавливается перед самой тёмной частью дороги, которую уже почти окончательно поглотила мана нечисти, пускающей по земле чёрные щупальца, от которых выплёвываются ввысь частички, словно пепел от костра. – Мы уже близко. Как только увидишь фантома – сразу бей, не жди. – Ага. – Хёнджин... Джисон проходит дальше, а я застываю. Это ведь моя иллюзия, поэтому он не обращает должного внимания и предоставляет мне возможность самому разобраться. И слава богу, думаю я. Дыхание перехватывает спёртый, влажный воздух с нотками гниющих листьев, присущий любому густому лесу. Я резко оборачиваюсь на Чанбина, полупрозрачного, напоминающего призрака. Фактически, он и есть призрак. Призрак моего прошлого, настоящего и, наверное, даже будущего. Не думаю, что смогу когда-либо забыть то, что с нами случилось. Смаргивая наваждение, я сразу расправляю хлыст, держа кончик в другой руке. Вот он. Фантом. Ну и фигня. Кто на такое поведется? Даже не похож на настоящего. – Мой мальчик... Ты так вырос за то время, что меня тут не было. Уже самый настоящий волшебник, да? – О боже. Я чувствую себя так, будто тону. Вдох спотыкается о комок в груди, который бьётся так сильно, что отдаёт в ушах. Моё зрение сужается до туннельного, а плечи опускаются, когда я, не думая, принимаю своё поражение. Я никогда больше не смогу заставить себя причинить ему боль, даже в виде фантома. – Я же говорил, что когда-нибудь мы ещё обязательно встретимся, когда ты овладеешь мастерством в полной мере, чтобы призвать меня из мира мёртвых. У тебя получилось, – Чанбин делает шаг навстречу, а я отшатываюсь назад. В глазах в ту же секунду закипают слёзы. Какая же тварь. Забирается в мою коробку воспоминаний и рыщет там, разбрасывая всё вокруг, как у себя дома, просто чтобы, блять, пожрать, а затем воплощает мой самый главный кошмар. Кошмар, от которого я всё никак не могу проснуться. – Я всегда знал, что получится. Я ведь так ждал тебя, родной. Всё нахуй, хватит! Никто не имеет права трогать память о Чанбине, даже я сам, даже против своей воли. – Хёнджин? – из-за заложенных ушей я едва слышу, как Джисон зовёт меня со спины. Я всё так же стою с хлыстом наготове, но руки не слушаются, а мысли вдруг путаются, я не могу сконцентрировать ману, не могу вспомнить даже базовую атаку, ни единого заклинания. – Не смог, да?.. Джисон, подходя поближе, в мгновение ока концентрирует в руках свой артефакт в виде дубинки, замахивается, а затем направляет заряд в сторону фантома, будто делает бейсбольную подачу. Только когда опушку заливает солнечным светом, а дорога разверзается под натиском светлой магии, я просыпаюсь. И снова жалею об этом. Я хватаюсь за голову и падаю на колени, измазывая штаны в грязи. Мои плечи сотрясаются в рыданиях, а Джисон присаживается рядом на корточки, сочувственно поглаживая мою спину. – Мне жаль... Мне так жаль. Мне, блять, тоже жаль. Мне жаль, что я похоронил своего самого близкого человека, жаль, что я потерял любовь всей своей жизни. Жаль, что довольствоваться только этими тридцатью секундами с ним – последнее, что мне осталось. Тридцатью секундами, в которые я увидел того, кого хотел бы вернуть больше всего на свете, впервые за три года вне своих разрушительных снов, от которых подрываюсь в слезах. И даже мне самому неизвестно, плачу я от облегчения, что я хотя бы так встретился с ним, или от обиды, что я всё-таки проснулся. Но Джисон не виноват. Тут вообще никто не виноват. Кроме меня. Это я проспал наше совместное задание. Сам того не зная, я выбрал понежиться в постели вместо того, чтобы защитить его в том лесу. Если бы я был рядом, всё могло бы быть по-другому. Чанбин был бы жив, всё было бы у нас хорошо, и эти ужасы никогда бы не начались. Лучше бы умер я, а не он. Хотя тогда, в лесу, вместе с ним погиб и я сам. Когда мы отправляемся обратно в поселение, я чувствую, как меня изнутри разрывает на куски. Я утираю нескончаемые слёзы, размазывая грязь по щекам, и не могу перестать истерически икать, держась за живот так, будто из меня наживую выдирают органы. Джисон иногда поворачивается ко мне, когда я слишком громко шмыгаю носом, и от жалостливого выражения его лица мне становится ещё хуже. Я знаю, что не я один во всём мире потерял Чанбина. Джисон также потерял своего друга, своего хёна. Но он так быстро оправился от этого, что мне даже обидно. А возможно, я сам это придумал себе, и на самом деле мы с ним в одной лодке, которая бесконечно раскачивается, просто оба хотим это отрицать. После гибели Чанбина я теперь всегда чувствую себя так, будто стою на палубе корабля, о который с силой разбиваются волны. Он был моей твёрдой землёй, а сейчас лежит в оной же. Я на автомате принимаю благодарности жителей деревни, не чувствую их похлопываний по спине и того, как они треплют мне волосы. Мы с Джисоном возвращаемся в гостевой домик, который нам специально выделили на пару дней, там я спешно запихиваю в себя еду и ухожу в комнату, оставляя его одного на кухне. Когда моя голова встречается с подушкой, я задерживаю дыхание, надеясь, что с утра последние три года моей жизни окажутся просто очень плохим сном. *** Свежие, как роса, губы Чанбина целуют моё лицо – в лоб, в бровь, в скулу, туда, где должен быть шрам, но сейчас там почему-то гладкая, тёплая кожа, и пальцы Чанбина скользят по ней так, будто перебирают невидимые струны. – Ты чего как сонная муха? Мы же только вышли, – смеётся он, щурясь от солнца, и заправляет мне за ухо прядь, выбившуюся из хвоста. – Ничего я не сонный, хён, просто... просто хорошо, – бормочу я. Я будто парю в его объятиях – я никогда ещё не чувствовал себя так легко. Впервые за эти годы я могу вдохнуть полной грудью, мои рёбра вдруг снова из костей, а не титана, и моя диафрагма свободно двигается. Все десять пальцев теперь сгибаются до конца, когда я сжимаю его руку, а шрамы на ладони куда-то пропали и больше не ноют. – Я люблю тебя больше всего на свете. – А я люблю тебя сильнее, хён! – задорно отвечаю я, чуть ли не вприпрыжку таща его за собой. Мы идём по опушке, засаженной ромашками и полевой травой, роса танцует на солнце, а поляне не видно начала и конца – кажется, будто лес начинается только где-то далеко за горизонтом. Чанбин несёт на плече пустую корзинку для трав, хотя зачем нам травы, я не помню. Наверное, он говорил, а я прослушал. Под ногами вдруг мельтешит семья из одной большой крольчихи и её маленьких крольчат, они ластятся к нашим босым ногам, и я присаживаюсь на корточки, чтобы погладить их, выпуская ладонь Чанбина из своей. В какой-то миг я тянусь за самым мелким крольчонком, но тот отпрыгивает в сторону, прямо под ноги Чанбину. Я поднимаю голову и вижу, как хён перешагивает через зверька, аккуратно и бережно, на что я лучезарно улыбаюсь. Солнце в лучезарности мне не уступает, поэтому я болезненно зажмуриваюсь и трясу головой, ладонями растирая глаза. Когда открываю глаза, крольчонок уже почему-то другой. Не пушистый и резвый, а неподвижный, с мокрой, свалявшейся шёрсткой, и лежит он не в траве, а в грязи, в отпечатке чьего-то ботинка. Я испуганно моргаю и видение рассыпается. Под рукой встряхивается мама-крольчиха, ластясь спинкой к ладони. – Хёнджин? – Чанбин оборачивается ко мне, всё ещё улыбаясь, но как-то странно, и его улыбка медленно сползает. – Что с лицом? Я не отвечаю. Смотрю на его ноги. Он стоит на мокрой земле, которой только что не было. Над горизонтом сгущается что-то серое, ещё не тучи, но мне уже это всё нихуя не нравится. – Хёнджин, родной, вставай, нам пора. Эхо этих слов бьёт по мне так сильно, что я в ужасе уставляюсь на протянутую им ладонь и не могу взять. Нельзя брать. Если я возьму, что-то случится. Что-то уже случилось. – Хён, я... В какой-то момент дует такой сильный ветер, что траву придавливает к земле, а меня заносит, поэтому я завожу руку за спину, пытаюсь схватиться за ногу Чанбина, чтобы не завалиться на крольчиху и не раздавить её всем своим весом, но ничего позади себя не нахожу. Едва успеваю выставить руки перед собой, удерживая себя над животным, и лишь задеваю её пушистое ушко коленом. – Эй, ну почему ты меня не поймал? Ною, падая на задницу в мягкую траву, а затем оглядываюсь. Чанбина нигде нет, как и семьи кроликов. Вместо солнца моё лицо теперь целуют капли грибного дождя, и стук сердца учащается, отдавая в висках. Я чувствую – сейчас произойдёт что-то ужасное, как и в тот день, когда я пожалел, что проснулся. Почва под ладонями размягчается, и я с ужасом понимаю, что мои руки потихоньку засасывает в землю; я заваливаюсь на спину, запрокидывая голову назад, и вижу Чанбина. – Хёнджин, а почему ты отпустил мою руку? Почему бросил меня в лесу? – Я не бросал! – кричу я, но голос звучит глухо, будто из-под воды. – Почему позволил мне тогда умереть? – Я не хотел, хён, я не хотел! Прости, прошу, прости меня! Я не могу вырвать руки из захвата почвы, ноги тоже проваливаются, а Чанбин стоит надо мной и просто смотрит. От его явно разочарованного во мне выражения лица у меня внутри всё холодеет; в глазах пузырятся слёзы, они градом текут по моим ледяным щекам, смешиваясь с дождём, превратившимся в настоящий ливень. Вода заливается в рот, когда я пытаюсь вдохнуть, и я захлёбываюсь стенаниями вперемешку с извинениями. Я зажмуриваюсь. Вдруг дождь прекращается. Я ошарашенно открываю глаза. Когда понимаю, что больше не лежу, а стою на твёрдой земле, мои руки взлетают к груди, и я осматриваю их, сжимая и разжимая пальцы. Мизинец на правой руке снова едва двигается, сбоку на ладони багровый рваный след от перелома, а левая испещрена шрамами разного размера от моего собственного артефакта. Я испуганно трогаю свое лицо – на том месте на брови, куда когда-то отлетел кончик хлыста, всё ещё не растут волоски, под глазом я чувствую впадину от того раза, когда меня откинуло звуковой волной в дерево, а нос всё такой же кривой, как после схватки с химерой. Затем мои ладони приземляются под грудью – рёбра тяжело ходят от моего дыхания и ощущаются литой пластиной. Я дома, в своём изувеченном теле. – Хёнджин. Я вскидываю голову и роняю захлёбывающийся скулёж, когда слышу Чанбина снова. Я срываюсь к нему против ветра, мокрые волосы бьют по лицу, слёзы застилают взгляд, и всё, что я вижу – только размытая фигура. Бегу что есть мочи, но расстояние не сокращается ни на шаг. – Почему я не могу добраться до тебя?! Я выдыхаюсь и упираюсь руками в колени, меня сгибает пополам от грудного кашля, доходящего чуть ли не до рвоты. – Потому что меня нет, Хёнджин. Смирись, – он так буднично пожимает плечами, что я заливаюсь слезами с новой силой. – Я не могу! Я скучаю! Я так скучаю по тебе, хён, ты даже не представляешь, как мне тебя не хватает! – Представляю, родной. Я тоже скучаю по тебе. Думаешь, мне здесь хорошо? – он делает мне шаг навстречу, и я тоже пытаюсь, но тело вдруг ощущается свинцовым, на плечи давит небо, и я почему-то падаю на жёсткую траву. – Мне без тебя плохо. Я жду тебя. Трава подо мной тонет в чёрной жидкости, будто я вижу прилив на берегу моря. Она поднимается, уже лижет мне бока, и всё начинает покачиваться, будто мы на корабле, и я уже привык к этому ощущению, но сейчас вода настоящая, чёрная и маслянистая, и она не заканчивается. – О чём ты говоришь? – Хёнджин, я жду тебя здесь уже три года. Когда ты навестишь меня? – Ты... хочешь, чтобы я умер? – я непонимающе хмурюсь. – Не знаю. Наверное? – он так спокойно рассуждает на эту тему, что меня передёргивает. – Ты не Чанбин. Он бы никогда такого не сказал. Пытаюсь встать, но не могу даже отползти от него, будто парализованный. «Чанбин» продолжает идти на меня. – Верно. Я это ты, Хёнджин. И, может, тебе просто правда пора умереть? Мы ведь оба знаем, как ты этого хочешь. – Прекрати... – Он ждёт тебя, родной. Не бросай его хотя бы в этот раз. Я в воде по шею. Задираю голову, чтобы не захлебнуться, и теряю «Чанбина» из виду. Чувствую холод, но не океанический, а земельный, будто я на глубине трёх метров. Так же сыро, тоже пахнет травой, и сейчас я лишь пытаюсь абстрагироваться, чтобы не дай бог не почувствовать, как по мне что-то ползёт. Вода льётся из моих глаз, из моего рта, я отплёвываюсь, но её становится только больше. Я не могу закрыть глаза. И не могу проснуться. *** Я не подрываюсь, не подскакиваю на кровати от испуга, когда сон отпускает. Только резко открываю глаза, неподвижно лежу и чувствую, как бешено колотится в груди сердце. Руки сжимают простыню до треска, футболка влажная под мышками и на спине, а напряженная челюсть щёлкает, когда я ее разминаю. Осматриваюсь и натыкаюсь на спящего Джисона в паре метров от себя. Его мягкая щека покоится на плече, а изо рта к подушке тянется ниточка слюны. Я переворачиваюсь на бок, к нему лицом, и пытаюсь запомнить этот момент как можно чётче. В конце концов, засыпаю под его тихое сопение с выжженной на веках картинкой. Это даст мне сил закончить начатое. *** Второй раз я просыпаюсь уже от того, что дома пахнет жареным рисом и соевым соусом. Солнце уже высоко, по полу нежно покачивается сквозняк, а Джисон сидит за низким столиком в нашей комнате, деловито набивает пухлые щёки завтраком и одновременно листает потрёпанный бестиарий. Увидев, что я встал, он спешно дожёвывает и машет палочками, тяжело сглатывая всё, что напихал. – О, живой! Я уж думал, ты до обеда дрыхнуть будешь. Есть иди. Я сажусь на футоне, разминая затёкшую шею. Во рту будто кошки нассали всем табором, моргать больно, простыня под задницей всё ещё влажная. Но я киваю и послушно иду к столу, потому что мне не нравится, как Хан смотрит на меня чуть дольше обычного. Я знаю этот взгляд – он всегда так смотрит, когда я подцеплю какую-нибудь порчу на понос от вредной бабки на рынке, с которой имел неосторожность начать торговаться. Сейчас на мне нет порчи, но он всё равно смотрит. – Всё хорошо? – спрашивает он, придвигая мне миску. – Да, просто кошмар приснился. – Это после..? – Ага. Я запихиваю в себя рис, чтобы не продолжать разговор. Джисон кивает и возвращается к книге, и я чувствую, что он не до конца верит. Но я ему благодарен за то, что он не лезет. Прямо сейчас мне нужно, чтобы он не лез. Потому что я уже всё решил. Я давно об этом думал. Много думал. И мне грустно оставлять Джисона, правда грустно, не хочу, чтобы он терял ещё и меня, но мне нужно уйти. Чанбин ждёт меня и я не могу опять подвести его. На этот раз мной не обуревает страх - только надежда, что сегодня существо не пощадит и заберёт меня с собой. Так я наконец смогу увидеть его снова. Я ведь знаю, что Эйнзам всё ещё там. Джисон говорил, что такие твари не умирают от светлой магии, они просто отступают, чтобы поднакопить силы. Я думаю об этом спокойно, почти радостно, пока доедаю завтрак. Днём я говорю Джисону, что схожу в деревню, проверить, всё ли у них в порядке и нет ли новых пропавших. Он предлагает пойти со мной, но я отмахиваюсь, мол, ты вчера за двоих отработал. Шучу, что он стареет, поэтому советую отдохнуть. Он крякает, кидает в меня подушкой и остаётся в домике. Я хватаю свои ботинки, накидываю самую красивую куртку и выхожу. На свидание с любимым, так сказать. Иду через деревню, через тот же перевал, через ту же речку. Вода в ней прозрачная, не чёрная, и я перепрыгиваю её почти так же ловко, как вчера Джисон. Может быть, от решимости. Может быть, от того, что мне больше не страшно. Чёрные щупальца снова здесь, расползаются по земле медленнее, чем вчера, но увереннее. Эйнзам восстановился и ждёт. Он знает, зачем я пришёл, ещё до того, как я сам себе в этом признаюсь. Он ведь у меня в голове. Рыщет в моей коробке с воспоминаниями. Я выхожу на середину опушки, туда, где я с позором разрыдался. Сажусь и жду. – Хён, – говорю я в пустоту. – Я пришёл. Я здесь. Он появляется не сразу. Сначала воздух густеет, и у меня на секунду перехватывает дыхание – вчера я этого не заметил, но сейчас с замиранием сердца слежу за каждым изменением, прежде чем фантом соберётся воедино. Затем по земле пробегает рябь, будто кто-то бросил камень в воду, хотя никакой воды здесь нет. А потом он выходит из-за деревьев, и я забываю, как дышать. – Мой мальчик, – говорит Чанбин. – Ты вернулся. Он выглядит иначе, чем вчера. Вчерашний фантом был полупрозрачным, дрожащим, как мираж, а сегодня он почти настоящий. Я вижу каждую морщинку в уголках его глаз, каждую неровность его любимой старой куртки с заплаткой на локте – той самой, которую я зашивал ему после схватки с василиском. Он тёплый. От него сладко пахнет травами и немного потом, как всегда пахло после долгого дня. – Привет, хён, – говорю я, и голос почти не дрожит. – Ты пришёл. – Ну ты же звал. Он улыбается – не той страшной улыбкой из кошмаров, а своей, настоящей, чуть кривоватой, от которой у меня всегда сердце заходилось – и садится рядом со мной на траву. – Я скучал, – говорю я. – Знаю. Я тоже. Мы молчим какое-то время. Это хорошее молчание, одно из тех, которые были у нас раньше. Я чувствую, как земля подо мной начинает расходиться – Эйнзам потихоньку берёт своё, но мне всё равно. Я смотрю на Чанбина и не хочу отводить взгляд. Только не сейчас. – Я могу остаться с тобой? Насовсем. Он долго смотрит на меня. Солнце за его спиной начинает тускнеть, и я вижу, как по краям его фигуры пробегает лёгкая рябь, но глаза остаются тёплыми. – Ты же знаешь, что будет, если ты останешься. – Знаю. Мне всё равно. – Родной, это так не работает... – Я не могу так больше, хён. Я пробовал. Три года, новые заклинания, задания, люди – всё это есть, но тебя-то нет. Я не живу, я просто... жду. Каждый день я жду, что не проснусь и мы встретимся. Или что я проснусь, и окажется, что это всё было глупым затянувшимся кошмаром. Понимаешь, каждый раз мне так обидно просыпаться... Чанбин протягивает руку и кладёт её мне на затылок, точно так же, как делал раньше, когда я загонялся и не мог уснуть. Его пальцы тёплые. Иллюзия или нет, но они тёплые. – Хёнджин. Посмотри на меня. Я поднимаю глаза. – Я мёртв. Меня нет уже три года. Ты знаешь это, я знаю это. И то, что говорит эта тварь моим голосом – это не я. Ты ведь понимаешь? – Но ты здесь, – шепчу я. – Ты здесь, ты говоришь со мной... – Потому что ты сам меня нафантазировал. Ты придумал меня таким – прощающим, тёплым, всё ещё твоим. Но я не могу быть твоим, Хёнджин. Я не могу даже просто быть. Я – это ты. Ты сейчас говоришь сам с собой. У меня внутри что-то обрывается. – Тогда почему мне так больно? – Потому что ты живой. Живым всегда больно. Так и должно быть. Его рука всё ещё на моём затылке, и я чувствую, как земля подо мной становится всё мягче. Чёрные щупальца Эйнзама подбираются ближе, и где-то на краю сознания я понимаю, что у меня осталось всего несколько минут. Но я не двигаюсь. – Я не хочу жить без тебя. – А ты и не должен без меня. Я никуда не делся. Я здесь, – он касается моего виска. – И здесь, – моей груди. – И здесь, – он берёт мою руку, ту, что с несгибающимся мизинцем. – Ты – это всё, что от меня осталось. Мои заклинания, которые ты коллекционируешь. Мои привычки, которые ты перенял. Мой голос, которым ты иногда думаешь. Я не исчезну, пока ты помнишь меня. Я закрываю глаза. Чёрная вода из сна плещется где-то на периферии, но она больше не прибывает. Она просто есть. Как океан, который всегда будет частью моего мира, но больше не пытается меня утопить. – Я не смогу, – качаю головой я, зажмурившись. – Я не смогу сам. – Сможешь. Ты уже три года сам, забыл? Я открываю рот, чтобы ответить, но в этот момент слышу шаги. Быстрые, злые, с хлюпаньем по грязи, через речку. Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы знать, кто это. – Хёнджин! Хёнджин, блять, стой! Джисон вылетает на опушку, запыхавшийся и разъярённый. Его кири-гэта где-то потерялись по дороге, он босиком, подол рясы в грязи, а в руках уже горит светлая мана наготове, чтобы врезать по фантому. Он замирает в десяти шагах, когда видит меня: я сижу на земле, почти по пояс увязший в черноте, а рядом со мной Чанбин. Вернее, то, что им притворяется. – Не трогай его. Это говорю я. Джисон застывает. – Не трогай. Пожалуйста. – Ты понимаешь вообще, что он с тобой делает? – голос Джисона срывается, пока он объясняет мне, как маленькому. – Эйнзам, это Хёнджин. Хёнджин, это Эйнзам. Он жрёт тебя. Сращиваешь?! Я смотрю вниз. Грязь уже достаёт до груди и я не чувствую ног. Наверное, это страшно, но мне всё ещё спокойно. Мне хорошо. Потому что Чанбин рядом и впервые за три года он говорит то, что я могу выдержать. – Я знаю. Джисон, он не врёт мне, он говорит правду. Он говорит, что я должен жить. Джисон делает шаг вперёд, его дубинка в руке дрожит, но не от страха, а от напряжения. Он выжидает чего-то. – Тогда почему же ты всё ещё здесь, по шею в говне? – вскидывает он бровь. – Потому что я хочу остаться с ним. – Нет. Ты хочешь, чтобы тебя остановили. Я открываю рот и не нахожу слов. Я не знаю, когда именно это произошло – когда я перестал хотеть умереть и начал хотеть, чтобы кто-то доказал мне, что я нужен живым. Может быть, когда Чанбин во сне сказал, что он это я. Может быть, когда я оставлял Джисона в домике и знал – знал же, – что он пойдёт за мной. – Отойди от него, – это уже не мне, фантому. – Отойди, иначе я уничтожу тебя, и в этот раз ты уже не восстановишься. – Джисон, нет! – Хёнджин, вальни шухлятку. Чанбин-фантом поднимается с земли, смотрит на Джисона и улыбается, не зло, не насмешливо. Грустно-грустно улыбается своими всепрощающими и понимающими губами. – Береги его, – говорит фантом голосом Чанбина. – Он всё ещё думает, что виноват. А он не виноват. Скажи ему, что он не виноват. – Сам скажешь, – рычит Джисон. – В другой раз. И делает подачу, как тогда. Фантом тает медленно, как туман на рассвете, и последнее, что я вижу – это как Чанбин поворачивается ко мне и одними губами говорит: «живи». Крик застревает у меня в глотке. Я бью кулаками по грязи, которая уже не засасывает меня, наоборот, отпускает, а Джисон вытаскивает меня из чёрного месива, хватает под мышки и тащит на сухую траву. Я брыкаюсь, царапаюсь, что-то ору, но он держит меня, и я ему этого никогда не прощу. – Отпусти! Отпусти меня! Я хочу обратно! Я хочу к нему! – Хёнджин, нет. – Он был там, он был настоящий, он говорил со мной, а ты... – А я спас тебя. Как он и просил. Воздух выходит из меня с грузным хрипом, и я обмякаю в его руках. Грязь забилась в нос, в рот, под ногти, я пахну тиной и кровью – кажется, я разбил губу, пока брыкался. Джисон сидит рядом, тяжело дышит и не отпускает мои плечи, будто я кинусь обратно в лужу. Ну, технически... – Ты еблан, Хёнджин. Просто, блять, беспросветный еблан. Ты понимаешь, что я чуть не опоздал? – Может, и надо было опоздать, – сиплю я. – Нет. Ты нужен здесь. Мне нужен. Другие люди есть, но ты один в своём роде такой придурок, который помнит все мои заклинания лучше меня и всё равно ведётся на иллюзии. Он говорит зло, но руки у него трясутся, я чувствую, как его пальцы впиваются мне в плечи. Он правда напуган явно сильнее, чем вчера, когда я не смог ударить фантома. Тогда он знал, что справится, сегодня не знал. Честно говоря, я и сам не знал. – Хан-а, я больше не могу... – Можешь, Хёнджин-а. Можешь. Я буду рядом, обещаю. Только не сбегай больше, хорошо? Я не отвечаю. Просто закрываю глаза и чувствую, как грязь засыхает у меня на щеках коркой, а ветер сушит мокрые волосы. Где-то далеко шумит речка. Птицы возвращаются – я слышу, как они начинают пересвистываться в кронах. Эйнзама больше нет. Может быть, совсем. Джисон, кажется, в этот раз не оставил ему и шанса. Я не чувствую ни облегчения, ни благодарности. Вообще ничего не чувствую. Кроме, наверное пустоты, но она не засасывает меня. Она просто есть, как вода, как огонь, как небо. Как твёрдая земля, на которую я наконец схожу с качающейся палубы. – Пойдём-ка домой, – подаёт голос Джисон. – Ты грязный, как свинья, и у тебя кровь на губе. Я как-то подзаебался, пока спасал твою костлявую задницу. Я киваю. Мы поднимаемся и идём обратно. На этот раз я не оглядываюсь.