kruuna vai klaava

Кому-то, выкарабкиваясь из автобуса, никак нельзя пропустить ни единой ступеньки, иначе получится травмоопасно. Сначала надо два раза глубоко шагнуть до подножки, а потом почти спрыгнуть с неё на дорогу. Относится это исключительно ко скорбящим. Если бы с Обанаем заключали трудовой договор, в его должностных обязанностях первым пунктом бы стояла художественная выкладка цветов в ногах покойника на время отпевания, а уже второй номер обязал бы позаботиться о живых и подавать им для опоры руку, когда они залезают в автобус и потом вываливаются из него обратно. Если упустить этот момент, все скорбящие бабушки пошлёпаются, как кули с отсыревшей мукой; более скупо, но всё-таки тоже скорбящие дедушки с кряхтеньем сложатся перочинными ножиками. Безутешные молодые в вопросе взаимодействия с подножкой автобуса подкованы лучше и проявляют самостоятельность, а иногда даже гордую непреступность, но не так уж и мала вероятность ослепиться своими слезами и повыворачивать все Богом подаренные ноги. Обанай услужливо протягивал ладонь каждому скорбящему, имеющему дело с автобусной подножкой. Гию с Санеми выкарабкиваться из задней двери пазика никто помогать не хотел, да и вероятно не преуспел бы в этом деле, потому что руки их были заняты гробом. Друг другу подставлять плечи они тоже вряд ли когда-то пробовали, и к покойнику во гробу проявляли куда меньше уважения, чем Обанай к живым вне этого гроба. Усопший, попав к ним в руки, становился больше горячей картошкой, нежели холодной плотью, и тут уж они изобретали способы перекинуть груз на напарника кто во что горазд. Гию как-то многозначительно поднял бровь и заявил, что тащить будет ноги покойника. Вовсе не потому что они легче, а потому что он страдает от невозможности ориентироваться среди могил и непременно заблудится, если пойдёт вперёд. Он именно так аргументировал своё пожелание, чему Санеми, конечно, не поверил, но поддался, аккуратно высунув половину козыря из закатанного рукава рубахи. Ему достаточно было не горбиться, чтобы возвышаться над коллегой примерно на ширину растопыренных ноздрей, то есть гроб лежал немного под наклоном, что всё-таки распределяло его массу равномерно. Ни скорбящим, ни Обанаю никакого дела до тяжбы двух гробоносцев не было. Интересен только процесс превращения ямы в холмик, который не удастся без помощи нескольких жменек земли, слёзных дорожек и богопоминающих вздохов. Так же пренебрежительно, как к покойнику, в порядке вещей было относиться и к инвентарю. То, что лопаты тупые уже как месяц, замечали и Гию, и Санеми, и оба же отворачивались от них, не поминая в суе, не имея ни малейшего желания заниматься заточкой. Похороны нормально проходили, с гнутыми тупыми лопатами, со скрипящими рессорами автобуса, с треснутым напополам козырьком кепки Обаная для сбора чаевых, которые приличия ради называли поминальными. К делу ребята подходили скорее с азартом, чем с рутинным надрывом, поэтому похоронная шайка-лейка громыхала по уложенным года четыре назад рельсам транзитом, изящно и ненавязчиво, на рынке самая дешёвая, вместе с тем чистой прибылью самая успешная. Сами не подозревая, скорбящие платили не столько рублём, сколько поддержкой маргиналов, к счастью, с засекреченной репутацией. Перед тем, как взяться за очередной заказ, Санеми хлопал перед Гию вечной тысячей и заводил спор на три пункта, каждый из которых сулил плюс или минус 333 рубля: пол покойника, его возраст и количество соболезнующих близких. Старым усопший считался, если ему перевалило за 60, не обделённым вниманием, если собирал вокруг ямы на кладбище от девяти человек, ну а пол нельзя не узнать, когда принимаешься за заказ. Тут или орёл или решка . Шанса отказаться у Гию не было и он кивал своей ослиной головой, небрежно извлекая помятую тысячу. Есть некоторое подозрение, что эти выходки можно посчитать кощунственными по отношению к виновнику заказа, но главное потенциальное потрясение кроется в сигиле Бафомета на обанаевой шее, всегда предусмотрительно упрятанном под пуговицы рубашки. Бог его знает, а чёрт даже и не догадывается, на какой частоте забьются сердца скорбящих, если они узнают, что цветы в ногах усопшего на время отпевания раскладывал сатанист. Это обстоятельство никак не мешало Обанаю креститься и хором со всеми шептать "царствие небесное". Богохульничать можно, и очень даже успешно, чертохульничать же не выйдет, сколь не пытайся. Обанай присутствовал на погребении до самого конца, и людям почему-то делалось легче от того, что вместе с ними скорбел посторонний сотрудник похоронного бюро. Легко и приятно размазывать скорбь на всё обозримое, распускать с босяка неподъёмную кольчугу на кольца для целого мира. Гробоносцы их не принимали, довольствуясь дымными сигаретными кольцами чуть поодаль. Пока Гию с хрустом гнулся из стороны в сторону, Санеми успел посшибать конфеты и надклёванные печенья с четырёх могил, чем с удовольствием и позавтракал. — Ты помянул перед тем как есть? — Нет, какая кому разница? — Санеми разворачивает своё поразительно невыразительное, как сточенный водою валун, лицо, — никто, кроме тебя, всё равно об этом не узнает. Гию долго мычит, бурясь в складки верхних век и ноздри, потом наконец придумывает: — Ну так всегда делают. Чтобы душе покойника хорошо было. — Эх, дружище, да если б эти души существовали... Я бы как сыр в масле... Я бы до старости... Продал бы я эту душу по самой выгодной ставке первому попавшемуся дьяволу. И было бы мне плевать, поминают её конфетами или нет. — Оно и ясно, — Гию хмурится и упирает руки в поясницу, — что ж ты у Обаная тогда не спросишь? Он же по части нечисти мастак, глядишь и вызовет тебе покупателя. — А ты думаешь, он в эту чепуху верит? А ты сам этот бред сивой кобылы за чистую монету держишь? — складки век приподнимаются, ноздри раздуваются, — это же просто игра. Мне никакой Бог руку не пожимал и нимбом глаза не застил, а и чертей нет, значит. — Это как сказать. А ты возьми да проверь. Гию вышагивает по узким тропинкам между оградками обратно к похоронной процессии, давая понять, что разговор этот ему противен. Санеми остаётся шевелить ноздрями и складками век, дожидаясь, пока прощание не прервётся предложением поехать-таки на поминки, тем более без него автобус никуда бы с места не тронулся — нет ни у кого прав с категорией D. Когда тройственный союз похоронного агентства уже добрался до оплачиваемой вскладчину квартирки, скорбящие, наверное, ещё пили за упокой и заедали горе кутьёй. Санеми бы навсегда позабыл о разговоре на кладбище из-за всеобъемлющего скептицизма, но Гию такие крамольные идеи будоражили, и он вполне конкретно поинтересовался у Обаная, в его ли силах призвать кого-то из ада. Если не разбираться в его философии, можно допустить, что он искреннее верит в ритуалы, магию и демонов. Обанай любил эзотерику, но за нос никого водить не хотел, поэтому сразу же предупредил: — Ты же понимаешь, что это для красоты и антуража делается, а сатана для меня — просто некий символ свободы от религиозных предрассудков? И никто на вызов не придёт. — Да понимает, конечно, что ж он, совсем дурак, что ли? — Санеми сейчас был готов наблюдать за любой эзотерикой: выигранная у Гию на все три пункта тысяча привела его в удовлетворительное расположение духа. А Гию не понимал. Он вообще возмущён был таким легкомыслием. Чайник придуман, чтобы заваривать чай, кофе нельзя, для него изобрели турку. Машины в зимнюю резину переобувают первого декабря, а не с наступлением заморозков. Сатанисты в сатану верят и пытаются выстроить с ним диалог. Какой символ свободы от религиозных предрассудков, если это опасная потусторонняя сила? Поэтому Гию сидел, нахохлившись, и уже требовал вызвать какого-нибудь чёртика хотя бы ради справедливости. За несколько лет работы в похоронном бюро Обанай приучился выдавать людям то, чего им хотелось бы, и благоразумно применял этот навык не только в рабочее время. Незамедлительно обеденный стол был прибран, чтобы быть засорённым солевой пентаграммой и парафиновыми кляксами. — Кого желаете вызвать? — Обанай перелистал страницы гоэтии, как карточную колоду, — любой каприз, друзья. — А кто из них деньги отдаст, того и вызывай, — Санеми угомонился и оставил в покое несчастную тысячу, — а ты сам кого думаешь? — Того, кто могущественнее, разумеется, — мелочиться Гию не умел. — Спорные у вас запросы. Тут указаны 72 товарища, все они могущественные. Наш пациент, думаю, сударь с позывным Рибу, — Обанай демонстративно тыкнул пальцем в картинку с рыцарем, — он дарует золото и серебро. — Валяй. Извинившись за восточнославянский акцент в латыни, Обанай довольно чётко и даже с выражением прочитал нужные абзацы гоэтии. — Поздравляю вас, любезные, ничего не получилось, — и на этом свечки погасли, — что и требовалось доказать. Гию несказанно огорчился. Брови у него уползли куда-то под глаза, подбородок сразу как-то смягчился и утонул в шейной коже. Он точно не знал, какого демона ожидал увидеть: зловещего и клыкастого с крыльями, или что-то ехидное и козлоподобное, с чёрной либо красной, либо землистой, как на картине у Врубеля, кожей. Но уж какого-нибудь он точно готовился встретить, и даже на всякий случай припомнил давно разученные молитвы. Обанаю и Санеми было куда проще, они никого не ждали, и ритуал проводили скучливо-высокомерно. Видимо из уважения к искренности и мастерству тревожить не стали ни Гию, ни Обаная, а вот табуретка под Санеми, вереща, отползла к газовой плите. Из-под стола кто-то медленно и даже с кряхтением разгибался с четверенек, не забыв приложиться головой. Гию сначала протянул руку из чистосердечного побуждения помочь новому обитателю кухни подняться с криво уложенной плитки, а потом только задумался и отскочил поближе к окошку. Гость поцокал языком, а когда выпрямился во весь рост, погрозил пальцем. Обанай хотел было закричать, но подумал немного и решил, что это ни к чему, поэтому ограничился шумным сопящим вздохом. И только Санеми было абсолютно плевать на то, что его вместе с табуреткой подвинули, чтобы вылезти из-под стола, он обнаружил выгоду в перемещении к плите и поставил кипятиться чайник. — Я, конечно, знал, что никакого вселенского ужаса вы не испытаете, но приличия ради могли хотя бы коротко вскрикнуть, — гость приподнимает шляпу и пятернёй причесывает волосы. — Я собирался! — почти хором доносится с противоположных концов кухни. — А я нет, — громче, чем кипит чайник. Санеми вытряхивает из пакетика полиэтиленового трижды ранее использованный пакетик чайный, чтобы воскресить его на четвёртую жизнь, — чаю тебе не дам, заварки жалко. — Это понятно, я со своим пришёл, — демон вытягивает у Санеми из-под носа кружку и точным движением дёргает ею. Обесцвеченный чайный пакетик летит чётко в мусорку, как мяч на три очка в баскетболе, — хозяин тут ты. Плесни-ка кипяточку ради видимости гостеприимства. — Чайник под твоим локтём, сам не дотянешься, что ли? — Чудеса воспитания. Но вы не подумайте, я нисколько не огорчён, — демон закидывает в кружку штук пять птичьих лап из внутреннего кармана пиджака и заливает их водой, наконец-таки наслаждаясь поражёнными взглядами с разных концов кухни, — отвар птичьих лап хорошо влияет на голос, попробуйте как-нибудь. Моя личная рекомендация. А кому эти вторяки нужны? — Это не вторяки, — Гию храбрится, даже голос не дрожит, — они так и называются, потому что чай заваривают дважды. А этот пакетик уже в четвёртый раз. — Меня забавляет твоя легкомысленная правильность. — Вы знаете, зачем я вас... Обанай не успевает домямлить вопрос, потому что Санеми остался без чая и решил уделить демону внимание: — Сколько платишь за мою душу? Два угла кухни предосудительно вздыхают и с досадой мотают головами. Гию ещё шмыгает носом. — Во-первых, ты перебил своего товарища, во-вторых, не сообщил мне ничего нового, в третьих... А за что тебе платить? — демон вытягивает вполне обычные, без когтей и чешуи, руки из рукавов пиджака феноменально далеко, кажется, они ему теперь ниже колен будут. Этими даже не то чтобы лапищами он сдёргивает Санеми с табуретки за лодыжки, встряхивает, как пыльный половик, энергично, несколько раз, — ты уверен, что душа у тебя есть? От Санеми салютом по всей кухне разлетаются окурки, гайки, фантики, пара двухрублёвых монет, перхоть и отломанные концы волос, свёрнутые в трубочки и уже порядком выцветшие чеки, билеты и купоны на скидки, обгорелые спички, сточенные зубами, скорлупки семечек, пустые и полные, а в конце концов по полу гулко булькает щебёнка на три хорошие пригоршни. — Посмотри, тут щебня всего ничего, — демон отпускает ноги Санеми и вертит между не слишком даже костлявыми пальцами камни, — гранит, фракция первосортная, не поспоришь. И всё-таки за эту кучку по щедрости своей и то больше десяти рублей не дам. Идёт, продаёшь? Я пришёл только из уважения к юному чернокнижнику за весьма хорошее прочтение заклинания, с тебя мне брать нечего. Обанай пока что искал, куда бы присесть, но близко к демону подходить не стал и приземлился на пол в дверном проёме. Вместе с тем он хотел начать неистово креститься, но с перепугу забыл, как это правильно делать, и всё у него получалось снизу вверх и слева направо, а вместо молитвы выходило произнести только "святые угодники, святой Бог". Он обижался и молитвы слушать не хотел. На ногах оловянным солдатиком держался только Гию, он-то и решился на переговоры. — Так а с душой что? — Ты недопонял. Иди-ка сюда, — Гию вжимается в подоконник и даже опрокидывает стакан с пророщенной луковицей, а всё равно не спасается от исподтишка запущенной в темечко длиннющей демоновой руки, — да не бойся, я для наглядности. Потом на место верну. Между двумя ладонями демона пружинит размером где-то с половину головы то ли воздушный шар, то ли бычий пузырь. Чистый, отливающий зеленоватыми искорками, а внутри одуванчиковый пух и кленовые вертолётики перекатываются. — Вот в обмен на эту душу я бы до гроба тебя богатством одарил. Видишь, какая пустая? Не к чести тебе, конечно. А этот, — остроносой туфлёй демон пренебрежительно тычет Санеми в бок, — в такую тончайшую материю накидал камней. Какая же душа такое выдержит? — Продавай, идиот, ты же вовек столько не заработаешь! — складки век дёргаются жадным спазмом, ноздри сужаются, втягивая воздух сверх меры. — Должен признать, на сей раз я с ним согласен. Как видишь, и без души можно существовать, копить, работать, зубами скрежетать. Это не смертельно. Да прекрати ты уже креститься, — Обанай вздрагивает и стекленеет, — всё равно неправильно делаешь! — Ну нет уж! Ну-ка отдайте мне мою душу обратно, ничего я продавать не буду, она мне очень даже нужна! — Гию собирается в кучку и делает суровое лицо, и упирает руки в боки, — и вообще лучше уходите отсюда! Только душу сначала верните. — Хозяин-барин, — демон хлопает Гию по спине пузырём с пухом и вертолётиками, возвращая душу на законное место, — если передумаешь, свяжись через этого, который креститься не умеет. Он хорошо по-латыни читает. Только жлоба с собой не берите, он всё равно мёртвый, да и мне противен. Подвинься-ка. Гию вжимается уже во вздрагивающий холодильник, трясётся с ним в противофазе, пока демон педантично ставит на подоконник стаканчик с луковицей и неуклюже открывает створку рамы, куда просовывает шляпу, а потом в неё же и запрыгивает, поклонившись на прощание. Гию выглянул и обнаружил, что до земли шляпа так и не долетела, а растворилась где-то на высоте второго этажа. Отсчитав пять судорожных вздохов после ухода демона, Обанай срывает с шеи козлиную черепушку и выбрасывает её в компанию к чайному пакетику. — Ну дела... — Ещё какие дела! — хлам опять упакован в карманы и подкладки, Санеми поднимается и шарит по столу в поисках своей занятой птичьими лапами кружки,— совсем ты полуглупый! Такие богатства несметные тебе предложили, а ты отказался. Всё равно душу потерять ты можешь и за бесплатно. — Пока не потерял, — выгоднее всего было защищаться, сердито хмурясь, — завидно тебе, что сам свою душу профукал. А ко мне не лезь, разберусь. В эту существующую, но не проданную душу Санеми лезть не перестал, Гию и сам время от времени ковырял её зубочисткой. Просто чтобы удостовериться, что она не пропала, а всё ещё лежит в положенном ей месте. Не совсем было понятно, чего категорически нельзя делать, чтобы её сохранить, и это беспокоило, один из одуванчиковых зонтиков приклеился к стенке и щекотал, свербил, будто надо чихнуть, но не чихалось. И чтобы не обращать внимание на щипание в носу, Гию наблюдал за всем, что его окружает, как в микроскоп, начал замечать, как ломаются ветки деревьев от ветра; сколько раз на дню меняется рисунок от подошв на тропиночной пыли; что лица на надгробиях одинаковые: всё сплошь ноздри да складки верхних век, а больше ничего не видно. Чтобы наблюдения эти имели своего зрителя, а не забывались впустую, как какая-нибудь нелепица, каждый вечер он отчитывался Обанаю о бузине в огороде, о рельефе годичных колец на досках забора, о дядьке в Киеве, о том, что Санеми на лицо — вылитый покойник. — Да, пожалуй, что так. Продавать или нет? Тут жить, а там невзначай опростоволоситься и свалиться даже не в лужу, а на голые холодные полы. Пока что Гию просто катался на карусели во дворе дома и ни в одном суждении не соглашался с Санеми. Спорить ему было интересно, хоть иногда доводы и казались обидными. Гию не считал себя ни наивным дураком ни баловнем судьбы, а ещё не видел смысла в продаже души. Зачем ему эти баснословные деньжища, если всё, что он покупает, стоит в миллионы раз дешевле? — Продавай, дурак, пока не поздно, — Санеми говорил с поганой дикцией, через зубы, так, что во все стороны летела слюна, воздушно-капельным высевая мизантропию. — А зачем? Почему ты так деньги любишь? — Деньги? Да нет, не люблю. И не то чтобы сильно они мне нужны, но их можно посчитать, — Санеми тычет карандашом в начерченную от руки табличку с доходами, расходами и накоплениями, — я несу за них ответственность и понимаю, зачем. За что мне ещё беспокоиться, скажи? А беспокоиться за что-то надо, но не за живое. Какой мне смысл к чему-то привязываться? Как я могу любить, скажем, дождь, если он от этого лучше не станет? — Ну ты же можешь любить, например, людей. Семью вот. Ей же лучше от твоей любви, верно? — У тебя очень поверхностная логика. Я семью не люблю, а несу за неё ответственность. То есть в случае чего я обязан чинить их быт, а кроме как деньгами это не устраивается. Ты вообще когда-нибудь пытался нести ответственность? В чём смысл твоего существования? — Ну я за себя несу ответственность. Стараюсь не причинять другим вреда и делать свою жизнь счастливее. — Заткнись, ты опять говоришь глупости! — Санеми стукает концом карандаша с ластиком по костяшкам кисти Гию, — ты не умеешь быть средством производства. Суть-то она в чём? В том, что ты постоянно занят какой-то деятельностью и сам становишься станком по переработке труда и времени в наглядный и осязаемый — я подчёркиваю — наглядный и осязаемый результат. — Я работаю, так же, как и ты, да мы вообще одно и то же делаем. Может, я меньшую часть на себя беру, но мне хватает. На жизнь. Которая, между прочим, начинается ровно тогда, когда я не работаю. — Какой ты придурошный, с тобой спорить невозможно! Ты работаешь, чтобы жить, а надо наоборот: жить, чтобы работать. Иначе смысла не будет, — Санеми начинает говорить медленнее и опускает глаза в пол, — я раньше тоже как ты думал. Мне нравилось заниматься бесполезными вещами, а во главу стола я ставил спокойствие. А потом просто понял, что должен брать больше ответственности и активнее существовать как единица труда, а не как инфантил. И мне сразу стало всё равно, потому что теперь я на своём месте. А жизнь это в принципе глупо. Я не уважаю живое. Поэтому цветы на могилках пластиковые. Не из-за дешевизны, не из-за скупости. И конфеты с кладбища подбираются не халявы ради, а чтобы птицам не достались. Поэтому чайный пакетик обдаётся кипятком, пока не разорвётся, суть в том, чтобы от чая там ничего не осталось. Поэтому зима, а не лето; ни друзей, ни любимых, ни скотины; старый похоронный пазик, а не прогулки; спор на деньги, а не на азарт. Поэтому он могильщик. — Безрадостно это всё звучит. Изощрённая какая-то логика, мне кажется, ты бы так не рассуждал, если бы у тебя была душа. — А зачем она мне? И зачем мне радоваться? Вот и всё. Гию конечно же ничего не понял, помыл тарелки и вилки, которыми зачем-то накладывали еду, хотя для этого очевидно предназначены ложки. Ему стало скучно, он затеял игру в оценщика. Сравнивал пение птиц и тишину дорогой квартиры с хорошей изоляцией, попеременно взвешивал праздничный, оттого более ценный, шашлык и возможность есть этот опостылевший шашлык ежедневно без необходимости на него горбатиться. Думал, что ему будет нужнее: объездить весь мир или уметь наслаждаться прелестью этого мира. Продавать или нет? Выживать, но жить или на широкую ногу, но существовать? Ответственность. Никогда она не наступала Гию на пятки, а теперь где-то неподалёку замаячила. Ему неожиданно вверили железнодорожный стрелочный переключатель. И вдруг не делай, что хочешь, а делай, что надо. Хорошо, что наступила весна со своим авитаминозом, и Гию по расписанию заболел. Подскочила температура, начало оттаивать красноречие, растеклось, как жирное ароматное маргариновое пятно. И Гию решил спорить, хоть и не очень разнообразно, потому что у него был самопровозглашённый постельный режим и всего два соседа. Пока Санеми в очередной раз выполаскивал чай из пакетика, Гию шаркающей походкой больного доковылял до кухни и театрально облокотился об дверной косяк: — Подумал я над тем, что ты мне говорил, и вот что скажу: пропащий ты человек. Вот и лопнула твоя душа. Санеми свирепел, как дрожжевое тесто, он уже взбух и подобрался к самому краю кадушки, приподнимая крышку. — Но всё-таки и ты кое-где прав. Я тут лежу и болею, меня ничего не радует, хочется работать и что-то полезное делать. А решение я всё-таки принял: не буду продавать душу. Просто потому что не хочу. Хотел бы, сразу с демоном договорился, ещё в тот день. А если я над чем-то долго думаю, как пить дать, ничего хорошего не получится. — Ты выздоравливаешь, — Санеми глядел равнодушно, но попытался криво улыбнуться, — как на работу выйдешь, так и вовсе отпустит. Некогда болеть будет. Последнее, что почувствовал Гию, — это какая-то заботливая жалость. Он хотел что-то возразить, но чихнул. И чесаться где-то внутри перестало, и сразу полегчало: — Я с тобой согласен. — Удивительное дело, ты же великий спорщик, — Санеми спохватился и полез на верхнюю полку, — кстати о спорах. Ты наконец-то выиграл. Завтра мы будем хоронить старого мужчину, к нам уже зашло человек шесть, чтобы заказать венки с соболезнующими ленточками. Твоя тысяча. Честно и законно раздобытая. Гию взял купюру, повертел её на свету и спрятал в карман. Она его обрадовала сильнее, чем долгожданная победа в споре. Три орла против трёх решек, 333 рубля, помноженные на три. Он выиграл не спор, а деньги. Осязаемые. Он выздоровел. На следующий день Гию, как и положено, уселся в пазик рядом с лакированным гробом и отправился превращать яму в холм. По дороге он поймал себя на мысли, что совсем перестал бояться покойника. Стыдно признать, но до этого, даже после нескольких лет довольно тесного взаимодействия, покойникам удавалось навевать тоску и боязливое уважение. А теперь умерший и его родственники воспринимались просто как люди. Одинаковые. Обанай стоял в окружении скорбящих и поддерживал под локоть порывисто энергичную бабульку, которая не знала ни о том, что под верхней пуговицей рубашки спрятан крестик, ни о том, что раньше на этом месте висела козлиная голова. Бабулька быстро поплакала, быстро повздыхала, помолилась, обратила внимание на чьи-то чересчур стоптанные туфли и похихикала над ними, громко процитировала покойника, чтобы все услышали и прониклись ещё сильнее, а в конце концов устала и решила обращать внимание на пустяки. — Они братья, что ли? — рукав рубашки Обаная одёрнулся энергичной сморщенной рукой, — очень похожи ребятки. — Нет, не братья, да и никогда я сходств между ними не замечал, — Обанай постарался внимательно всмотреться сначала в складки век и ноздри Санеми, а затем в те же самые приметы на сглаженном лице Гию, — но вы правы, они и впрямь как две капли воды. Странно, раньше я не обращал на это внимания. — О чём и речь! А работают хорошо, как заведённые, любо-дорого глянуть. Ты посмотри, как синхронно, будто машины. Оно и ясно: молодые, жизнь кипит.