Олений Страх

Машину пришлось бросить еще в пятистах метрах от ворот «лагеря». Хотя это слово здесь не подходило, считал Унджэ, болезненно продираясь сквозь хлесткие еловые лапы в ночи; оно означало детей и улыбки, а культисты шугались, и хмурились, словно демона увидали, от глаза-камеры. Он ошибся, подумав, что будет просто. Он преступно много в последнее время ошибался. Хотя на этот раз на его руках не умирали юноши, сектанты, поклонявшиеся непонятному мессии — может, многорукому Христу, а может отчего-то косматому бородатому Будде, так и не выяснил, кто у них за главного — оказались не рады. Унджэ назвал это «расследованием». Накануне к нему обратилась молодая девушка. Дочь, лишившаяся матери в секте. Жаль — он не смог вычленить среди однообразно-несчастных лиц то самое. Материнское. Его прогнали незаконным оружием, кухонными ножами, криками о грехе, проклятиями и вилами после того, как открыл церковь-амбар. Ночи на севере Канвондо, у границы с коммунистами, были куда темнее, чем в столице. «Лагерь» окружали хвойные леса. В них одинаково исчезали живые и мертвые: покрытая иголками промерзшая земля, если надо, темно проглатывала скелеты. Становиться костями до вспотевших ладоней не хотелось. Поэтому Унджэ шел дальше, совершенно не понимая, где находился — или, хотя бы, какое было число? Стелющийся белесый туман намекал о полуночи. Высоко между шишками вопили ночные птицы. Он ободрал руку, и кровь напомнила об испачканном буром алтаре; кости животных, сооруженные для какого-то ритуала, краснели розоватым мясом. Вернуться нельзя. Даже из-за машины. Ветка хрустнула под ним, когда Унджэ диким оленем вывалился на трассу — и он вдруг понял, почему в фильмах они застывали, испуганные, но беспомощные, перед несущейся железной тушей. Фары ослепляли до рези. Тело — заложник инстинктов, и если те считали, что стоит замереть, животное с покорностью мученика принимало свою смерть; глупы священники, кто отрицал животную суть человека. За мысли об инстинктах и зверях ему грозило отлучение от церкви. Унджэ успел зачем-то вскинуть руки, закрыть ими голову: пожалуйста, не надо! Одна из них кровила. Но ничего не случилось. Ни смерти, ни отлучения. Не было даже протяжного сигнала руля: спокойно затормозила машина, тихо открылась дверь, и… Иностранец, понял Унджэ, нервно щурясь за очками. Его трясло от макушки до ногтей на ногах, колошматил адреналин, но он выдохнул, осознав, что еще жив — все еще в Канвондо, удирал от сумасшедших сектантов через лес и едва не умер под колесами. Иностранец — машина, не человек. Такие седаны ездили по дорогам Европы. Навык разбираться в марках всегда казался бесполезным. Человек же предложил ему ладонь, то ли приветствуя, то ли пытаясь успокоить: — Господин, что же вы делаете? Я едва вас не сбил, — его взгляд скользнул по пыльному пальто Унджэ. — Что с вами случилось? — Я… — сглотнуть удалось с трудом, воздух: колюче-холодный. Он затряс их руками чуть сильнее, чем требовалось, — я прошу прощения. Боюсь, у меня проблемы и мне надо добраться до ближайшего города. Чужие глаза, темные и заинтересованно блестящие, как два отполированных камня, смотрели в упор. Дальний свет подсвечивал фигуру: низкий рост, широкие плечи. В целом, ничего примечательного, пока Унджэ не рассмотрел его лицо — в былые годы, в эпоху Чосона, королей и аристократии, иметь такое лицо кому-то статусом ниже благородного мужа было бы кощунственным. Мужчина не торопился отпускать его руку. Унджэ не к месту ляпнул, чувствуя дрожь в животе: — Вы похожи на какого-то актера. Того, э-э… с большой улыбкой. — Мне часто это говорят, — ответил мужчина. — Но меня зовут Хван Инхо. Пауза затягивалась. Рукопожатие тоже. — Могу я вам помочь? Ближайший город — в двадцати минутах езды, вам будет тяжело без машины. Садитесь. Инхо говорил с пугающей небрежностью: точно каждую ночь подбирал загородом грязных незнакомцев. Унджэ решил: в принципе, он ничего не терял. Если его убьет не жутковатый Хван Инхо, рано или поздно догонят сектанты. Треснувший телефон лежал в кармане пальто тяжело, будто камень. Тем более, только в салоне он осознал, как сильно замерз, рука все еще мокла от крови, и на промозглом сыром ветру та застывала коркой. Они тронулись, оставляя позади участок дороги, постоянно фигурировавший в новостях о сбитых оленях. — Так… — начал Инхо, не отрываясь от руля, — как вы оказались здесь? — Ох, это совершенно глупая история, господин Хван, не берите в голову. — Унджэ беспокойно заерзал на сидении. — Меня зовут Пак Унджэ, я пастор из Сеула и занимаюсь… — Пастор? Он заинтересованно склонил голову. Серая лента у края холма вилась впереди, длинная и темная, как змея, подсвеченная лишь тускло — звездами. Чуть ярче — желтоватым светом фар. — …частными расследованиями религиозных организаций, — все-таки закончил Унджэ, выбрав самую нейтральную формулировку. — Хм. — «Хм»? Унджэ чуть было не открыл рот: договаривайте, господин Хван. Какая проблема в пасторах? Но интерес на лице Инхо угас так же быстро, как появился. Блестящие глаза словно покрылись матовой коркой, и он протянул руку, включил радио. Наверняка пытался отвлечь от стресса или что-то в этом роде. Заспанный голос диктора из полуночной передачи заполнил тишину в салоне. Чудилось, ехали они неестественно долго. Конечно, темнота и отсутствие какой-либо жизни на километры вокруг размывали и время, и пространство; невыразительные темно-зеленые чащи стояли стеной. Еловые верхушки торчали ввысь, похожие на острые зубы в челюсти. Унджэ огромных усилий стоило не заснуть. Но постепенно: начал появляться свет у дорог. Фонари возникали неяркими бежевыми вспышками, указатель города пронесся за окном быстрее, чем удалось прочитать. Все это время Хван Инхо молчал. А это значит, и он тоже. «К лучшему», выдохнул про себя Унджэ, силясь разглядеть дома через запотевшее стекло — очков и машины, «разговор бы сейчас не получился». Приютившееся под горами скопище традиционных домов было тяжело назвать «городом». Скорее уж деревня, но все знали, что корейские деревни давали фору многим «городам», к примеру, Штатов или Британии. По крайней мере, здесь было электричество. На въезде, мигая флуоресцентной вывеской, даже нашелся круглосуточный магазин. Машина встала на аварийке у обочины, Унджэ выскочил на ночной холод с торопливым «господин-вам-что-нибудь-взять?» — Я пойду с вами, — Инхо отстегнул ремень и продемонстрировал пугающе многозубую улыбку. — Если честно, я проголодался. Вопреки ожиданиям, юноша за кассой даже протянул ему павер-банк. Это мало помогло — холодный смартфон с разбитым экраном так и не включился, а в трещинки даже успела затечь кровь. Инхо бродил между стеллажей. От назойливого белого света, как в больнице, Унджэ кололо глаза, и он не сдержался: выругался сквозь сжатые зубы. — Святым отцам разрешили материться, а? — веселым тоном поддразнил сзади Инхо. Юноша пробил быстрозавариваемый рамён, кимбап, пачку сигарет, дешевую зажигалку и пластырь. Все это Инхо свалил на кассу, рыская в бумажнике — «вашу зарядку я тоже оплачу, святой отец, не переживайте». Унджэ поклонился, надеясь, что выглядело естественно. Они ели стоя, у окна. По ту сторону к стеклу прилипала темнота. Скелеты облетевших вишневых деревьев тянули костлявые ветки вверх, к ночному небу, луне. — Кстати. Я не святой отец, — зачем-то заговорил Унджэ, неохотно набивая щеки кимбапом, ведь есть его не тянуло, — всего лишь протестантский пастор. Хотя сейчас в Сеуле появляется все больше людей, которые хотят обвинить меня во грехе. Связи с мужчинами, финансирование от частных организаций и заказчиков, попирание догматов. — И они правы? — сдержанно спросил Инхо, помешивая лапшу. — Не все. Дальше ели молча, и даже продавец сновал где-то на бело-голубой от холодильников периферии тяжело и медленно, как сонная муха. Унджэ с трудом мог вспомнить, когда в последний раз приходилось ужинать — или завтракать? — в три часа ночи в придорожном магазине; время успел подсмотреть за кассой, он едва не застонал. Последние пару недель мучила бессонница. Наверное, он бы и не уснул, но была разница между проводить ночь в постели и в чужой провинции, за километры от дома, кишащей северокорейскими шпионами, оленями и сектами. Он выбросил недоеденный кимбап с тяжестью в груди и солью кима на языке. Уже на улице Инхо сказал: — Дайте руку. — между зубов была зажата сигарета. Пластырь не смог закрыть и половины длинного глубокого пореза, но Унджэ почувствовал, как стало легче. Пальцы Инхо, обхватившие запястье для удобства и разглаживающие пластырь, были спасительно-холодными — словно он все время простоял на улице, а не согрелся в помещении за горячим рамёном. За сорок лет своей жизни Унджэ знал, что не стоит затягивать с ранами от почвы и веток. В Сеуле надо было сходить к врачу. Вернуть кошку, разобраться с телефоном, страховой компанией и… созвониться с клиенткой. «Господи, что я ей скажу?» Инхо наблюдал за ним с прищуром, чуть снизу вверх, ведь был ниже — и ветер трепал волосы вместе с пальто, в которое он будто бы все сильнее зарывался, словно мерзнущий воробей. В какой-то момент он закурил. Огонек на конце сигареты вспыхивал призрачным лилово-красноватым цветом. Сначала Унджэ рефлекторно отпрянул: что за чертовщина; но он долго не спал, перенервничал, светила неоновая вывеска и, вдобавок, с ним творилось что-то странное. — Вам ведь нужно в Сеул, это дальше, чем «ближайший город». Что будете делать с машиной? — снова заговорил Инхо. — На ней страховка, думаю, что-нибудь решу, — ответил Унджэ. Сигарета неизвестной марки загоралась неестественным цветом, но пахла — как обычная сигарета. Табачным дымом. В легких дергал кашель, но он лишь облизал губы. Курить самому тоже не хотелось. — Что ж, вам очень везет в эту ночь, пастор Пак. — на этом моменте Унджэ еле сдержал горький смех, кольнуло в ладони, в голове — воспоминанием о страхе, алтаре-костях и мясе, и он все-таки замаскировал его под кашель. — На самом деле, я тоже направлюсь в Сеул, а ваша компания мне очень нравится. Если у вас нет других кандидатов, я бы вас довез. — Я буду обязан вам до конца жизни. В последний раз огонь вспыхнул особенно ярко, прежде чем потух на бетоне. Указатель возле ветхого ханока через дорогу гласил: «Хварён. Сеул 135 км.», но Унджэ вновь не рассмотрел, Инхо взял его запястье ледяными пальцами, чтобы тронуть рану и заключить: — Выглядит неплохо. Когда они вернулись в машину, вспыхнули жаром уши; он предпочел не обращать внимания, и закрыл глаза. Тьма приливала волнами. Ее иногда рассеивало: шумом радио, сменой тихих голосов ведущих и мягких песен. В конце концов, поворотами горных серпантинов — с ними, однако, Инхо справлялся как надо, и Унджэ вскоре задремывал обратно. Густые и горячие, как сам огонь, лижущий замерзшую кожу, волны приносили почти желанное беспамятство. Первые месяцы после Тонбангё, Секты Оленьей горы, кошмары приходили каждую ночь. Он перестал любить загадочную гористую Канвондо. Йосеп говорил: «мне снится визг слонов, пастор». «Лишние пальцы, змеи, темнота и те, кого они называли Генералами». На этом моменте Унджэ обычно его прерывал. Накрывал дрожащие ладони своими или касался лба, каким-то материнским жестом, будто проверял температуру. Мальчика не должно было быть там, поэтому Унджэ чувствовал отголоски вины; они заставляли сглатывать страх и вместо «тебе тоже?» произносить ненастоящие, ровные слова поддержки. Но апостол Павел, обращаясь к ефесянам, говорил: «отвергнув ложь, говорите истину каждый ближнему своему, потому что мы члены друг другу». «Что мне делать, пастор?» Он мог бы сказать Йосепу правду. О том, что ничего не знает, не знает, что им делать. Куда себя деть. В их мире существовало то, что не стоило узнавать, иначе угроза закончить жизнь в психиатрической лечебнице с мягкими улыбками персонала и сменами уток становилась вполне реальной, как полчища змей, хлынувших из-под сарая девочки Гымхви. Потом — пришла бессонница. До первого полуобморока в конторе, откуда диаконисса Шим прогнала с криками, она казалась лучше кошмаров. Проблема бессонницы была в том, что с ней приходили галлюцинации, и те всегда полнились всё тем же: Оленьей горой, монахами-демонами. Поэтому Унджэ не ожидал, что сможет заснуть в чужой машине. Хван Инхо странно располагал к себе с каждой секундой молчания. Он не надоедал расспросами, не смотрел слишком уж часто, и в целом… даже включил радио. В пальто, по-прежнему пахшем грязным лесом, он согрелся — а когда открыл глаза, окраины Сеула приветствовали знакомыми офисами, магазинчиками, сизоватыми фонарями, дорогами и высокими узкими зданиями, тянувшимися аж до неба. Ночь не успела отступить. Ранней весной в полпятого утра было все еще темно. Унджэ лениво моргал за очками. — Хорошо, что вы проснулись, — судя по голосу, Инхо улыбался, — я понятия не имею, где вы живете. — Мапхогу, господин Хван. После смерти семьи переезд казался самым естественным делом, естественней было, разве что, самоубийство. Или отшельничество. Унджэ поджал губы, впервые подумав: он так и не спросил о делах Инхо в Сеуле. Не то чтобы сильно интересовался. Это казалось вежливым, но ненужным. Когда седан Инхо остановился у многоэтажного здания с цветочными балконами, вдалеке только забрезжило бледно-серым. Полоска света поднималась неохотно, неся новый день. Вредный старик-сосед курил прямо в окно, рассматривая их. Если скоро диаконисса донесет ему о новых слухах про мужчин, Унджэ совсем не удивится — с такими-то соседями. — Не знаю, чем отплатить вам за вашу доброту. Вы спасли меня, — спустя минуту тишины произнес он. Телефон так и не включился. Унджэ не мог даже записать номер. — Кофе? — Бросьте, этого слишком мало. Я… обязательно что-нибудь придумаю. Черт, где же у меня были… Инхо с весельем в прорвах-глазах уставился на карандаш. После, из подкладки пальто, Унджэ вытянул и блокнот. Он планировал фиксировать все привычки сектантов, словно наблюдательный этнограф, но c сектантами не срослось, а они в любом случае пригодились. — Просто чтоб вы знали, пастор — я делал это не ради какого-то вознаграждения. «Помоги ближнему своему», и все в таком духе, — закончив писать номер, сказал Инхо, — но от кофе я бы и впрямь не отказался. Отдохните, разберитесь с делами и позвоните. — Конечно, разумеется. Еще раз благодарю. Старик-сосед исчез из окна, что-то неодобрительно крякнув. У двери, прижав к груди блокнот, Унджэ обернулся: — Берегите себя, господин Хван! В Мапхогу за время его отсутствия ничего не изменилось. Подъезд пах легкой сыростью и белилами, гудели лампы на этажах. По соседству с Унджэ жила старушка Ким: приветливая женщина, которую он попросил позаботиться о Малышке. Кошачье имя лучше не придумал. Унджэ подобрал ее с улицы, в день похорон жены и детей; раз уж заботиться стало не о ком, казалось правильным дать этому существу шанс прожить в тепле и сытости. Малышка иногда громко игралась, баловалась, но в целом, была спокойной сонной кошкой. Без ее присутствия квартира ощущалась пустой. Двухдневный рис в рисоварке даже не успел остыть: был теплым и сладковатым. Унджэ засунул в себя несколько ложек, принял душ, вероломно и неаккуратно запихав все подранные вещи в стиралку, еще раз осмотрел телефон, не подававший признаков жизни, и уже на рассвете оказался в кровати — но растопыренная к потолку ладонь с пластырем возвращала его к Хвану Инхо и Канвондо, и это настораживало. Поддетая бурая корочка щипалась, словно укол иглой. «Я просто схожу с ума», клинически подумал Унджэ и выдохнул, переворачиваясь на другой бок. «Мне надо поспать». До полудня ему снилась вязкая, лиловая Пустота; будто вместо кошмаров о Тонбангё или миссионерстве, или просто смешных неестественных снов, его мозг решил создать море тьмы, затканной сплошным цветом — такое могло сниться ребенку, накануне опрокинувшему банку с краской на чистый лист, но не сорокалетнему пастору с проблемами со сном. Пустота тоже была горячей: как Хван Инхо, источавший потусторонний жар, просто ведя машину. Пустота будто бы немного шевелилась. Проснувшись после семи часов фиолетового сна, Пак Унджэ обнаружил, что ему снова нужно в душ. Футболка промокла от пота. Весь следующий день он посвятил попыткам собрать разрозненные куски воедино: от ремонта телефона до стирки. Получив его обратно после непродолжительного ожидания — в тесной каморке работал гений-студент, пахло пылью, цветами, и играл новенький трек какого-то бойз-бэнда — Унджэ создал новый контакт, как обещал. «Господин Хван». На периферии сознания плавала мысль: согласиться на кофе. Она пугала и предвкушала в равной степени, как грех. Будь в нем больше христианской морали, он бы постеснялся намека мужчины на свидание; но экран в трещинах выдал сперва уведомления из дэйтинг-приложения для геев, и только ниже — ежедневную цитату из Библии, беспокойные сообщения диакониссы Шим, Йосепа и даже «девушки». Это было второе по важности дело. От него разгоралась мигрень, Унджэ то и дело снимал очки, позже надевая их обратно. В кофейне, где они договорились встретиться, рефлекторно поджимались пальцы на ногах. Американо со льдом горчил какой-то нефтью, а не кофейными зернами. Унджэ ожидал слез или, быть может, проклятия, но тонкое девичье лицо, серо освещенное в преддверии дождя, почти не дрогнуло. Она низко поклонилась: всё равно благодарю за помощь, пастор Пак. Он собирался открыть рот: но я ничего не сделал. Ее мать все так же пряталась в темных чащах, полных кривых ханоков, диким зверем, молилась не то Будде, не то Христу. И, кажется, совершенно не планировала возвращаться к семье. Девушка опередила — несмотря на печаль в губах, она спокойно отпила кофе и даже попыталась улыбнуться: — Вы уже сделали больше, чем полиция, церковь и адвокаты Сеула вместе взятые. Пробормотав благодарности, она уставилась на тучи за окном. Низкие набухшие комья наступали с севера, обещая пару часов ливня. Зонт он не взял. — Теперь я хотя бы знаю, где она. Может, навещу ее сама. Унджэ не стал отговаривать. Хотя, возможно, стоило. Разговор оставил во рту тошнотворный привкус айс-американо и тоски, такой сильной, что теснило в груди. В офисе он слушал страхового агента вполуха. Мужчина в белой рубашке с сомнением рассказывал о выплатах за машину, детали договора не предусматривали сумасшедших верующих, из-за которых пришлось ее бросить. Тем не менее, ему дежурно пообещали «разобраться в ситуации» и «привлечь специалистов». На крыше жилого дома его встретила старушка Ким. Ее морщинистое, ссохшееся лицо засветилось при виде Унджэ, а руки в темных возрастных пятнах снимали белье. Все-таки хлынул дождь: сильнее, чем ожидалось, но он не отказался от своей привычки выкурить минимум одну сигарету среди цветочных горшков, глядя на бело-стеклянные небоскребы Мапхогу. Сейчас, заволоченные молочной дымкой, они оставили от себя только вытянутые силуэты башен. — Малышка — замечательная кошка. Кажется, она всерьез взялась лечить мои старые колени, соглашается спать только на них, — госпожа Ким говорила мягко и протяжно, а после перевела взгляд на сигарету в пальцах Унджэ, и ее глаза потемнели от грусти, — пастор, вам давно следует бросить курить. Мир погрязнет во тьме и лжи, если вы внезапно скончаетесь от рака, как мой муж. Он невесело усмехнулся, изо рта вырвалось немного дыма. — Вы правда так думаете? — Я знаю, — покачивание седой головы. — Малышка могла выбрать только самого добросердечного человека в этом жилом комплексе. И даже когда вы постоянно куда-то уезжаете, она скучает, но не кричит. Пауза. — Словно она знает, что хозяин разоблачает зло среди людей. Унджэ нервно тряс ногой, поставленной на перила; от воды металл был мокрым, свалиться, поскользнувшись — проще простого. Сегодня он уже чуть не умер, но кое с кем познакомился. Об этом хотелось рассказать госпоже Ким. Откуда-то в нем жила уверенность, что она не осудит, хотя старушка исправно посещала службы, часто сетуя, что Унджэ отказался от проповедей и паствы. В мире еще были люди, не забывшие принцип возлюбить ближнего. Даже если «ближний» занимался сексом с мужчинами или, например, не верил в богов. Он затушил окурок — обычный, оранжево-красный вместо… — Госпожа Ким, — начал хитро Унджэ, — вы звучите так, будто хотите забрать себе мою кошку. Вместо ответа она слабо, грудно рассмеялась и, перехватив тазик с бельем удобнее, погрозила пальцем: — Бросайте курить, пастор. — Обязательно. Надеюсь, вы не откажетесь приютить Малышку еще немного, пока я не разберусь с делами? Строго говоря, это была ложь, но ложь во благо допустима, ведь в сплошной правде, ядовито-горьком бульоне, человеку никогда не выжить. Он врал Йосепу, а еще госпоже Ким. Унджэ вернулся в свою квартиру вымотанным, когда снаружи, по улицам, катился гром. Он решил включить фильм, чтобы заглушить ливень и мысли, а еще проверить электронную почту — все дела, «расследования», повестки в суд, новости, оскорбления и благодарности ждали его там. По телевизору крутили фильм о шуте, точном двойнике тирана Кванхэ-гуна, посаженном на трон заместо короля. Он смутно помнил его: Она давным-давно притащила в кинотеатр и даже заплакала, когда в конце шут оказался брошен. Точно ненужная, треснувшая актерская маска. Унджэ мазнул взглядом как раз вовремя, когда актер «короля» улыбнулся тем фирменным широким ртом; всеми зубами разом. Осознание дернуло в мозгу. «Хван Инхо». Пальцы сами открыли последнее электронное письмо от адресата, состоявшего сплошь из цифр. Словно кого-то ударили лицом о клавиатуру и хорошенько по ней протащили. Письмо начиналось странно — «4 марта 20:37. Пастору Паку Унджэ…» Он быстро пролистнул страницу, чувствуя огонь под кожей. «…я прошу вашей помощи, ведь наслышан, как вы помогаете людям, чей разум отравлен неестественной верой и странными культами». «теперь моя сестра вынуждена проводить свои дни в лечебнице; они не обращают внимания, о чем она говорит и что рисует, и вместо этого пичкают ее этими пилюлями…» В эру интернет-слэнга и сокращений письмо состояло из старых фраз, некоторые обрывки были не всегда понятны. На удивление, внизу прикрепили точку на карте. Унджэ вытаращился, снял и снова надел очки, от которых болезненно ломило в глазах — не зная, что и думать. Психиатрическое отделение. Больница святого Винсента в Сувоне. На моменте «она не всегда была странной. Сестру сделали такой эти культисты с севера…» он все-таки не сдержался и засмеялся, громко, вслух, прочтя дальше. Третий раз подряд — ему просто таки адски не везло. Ладонь нашарила телефон рядом с ноутбуком. «Из Канвондо». Унджэ, не совсем осознавая себя, открыл ранее не существовавший чат с Хваном Инхо: как с единственным человеком, имевшим машину и способным отвезти его в Сувон без лишних вопросов.