shivaom

Желание отдохнуть от публики занесло их в комнату, где светит единственная красная лампа, а мебель рисуется через сероватый туман. Ему, повторяется в голове привычная мысль, не стоило так много пить. Как они вообще сюда попали? Здесь душновато, пахнет Раном и еле слышно музыку. Риндо вдыхает, и вместе со сладким парфюмом в нос забивается сама комната – её обаятельный красный свет. Вдруг гравитация резко усиливается, и ему снова жизненно необходима опора. К счастью, Ран без проблем успевает его подхватить. Даже здорово, что так получилось. Риндо, блаженствуя, застывает в одном положении и только слегка проводит носом по открытому плечу, предоставленному так кстати. Мягкое трение течёт по щеке, словно кожа сама к ней ластится. Оглаживает нечёткую полуулыбку. Это укрытие теплое, небольшое, с выдающимся бугорком острой ключицы. Спрятав головокружение в изгибе шеи, он довольно морщится. Тут пахнет исключительно Раном, и до помешательства близко. Он выбирает отличный парфюм, но так хорошо тот ложится на главную ноту – живую, своеобразную. От неё во рту выделяется немного слюны. Так дурнит голову, что хочется укусить. Ран слегка наклоняется в его сторону, чтобы взглянуть на ситуацию, и спадающие волосы щекочут открытую кожу. Всё это так провоцирует. Пронося руку к чужому затылку, он то ли по ошибке, то ли специально задевает пальцами контур лопаток, а потом запускает ладонь в эти длинные, гладкие волосы. Притягивает ближе, другой надавив на спину. И ещё раз вдыхает. Теперь – это во много раз ближе. Губы приоткрываются; он пачкает пульс тяжелым, горячим дыханием, но всё ещё – без зубов. Жутко хочется, но он знает границы. Те вещи, на которые нужно получить разрешение. Сверху доносится скептическая усмешка. Но Риндо ужасно пьяный, и его брат это полностью понимает, а алкоголь в крови перемешивается с горячей кровью Рана, и Риндо лучше всех знает, насколько она яркая. Как умеет забрызгивать чистые комнаты, стекать по ножу. Кровь этих двоих перемешивается, как делает это всегда, ведь они – всегда были – настолько близко, что практически являются друг другом; от одних родителей, выросшие бок о бок и делящие одни гены – цельные не только эмоционально, но и физически.        Это значит, что твоя кровь – моя кровь. Расплывчатый шёпот Рана плавно переливается в чужой кровоток и вступает в реакцию с алкоголем, который имеет свойство усиливать вещества. Через побочный эффект головокружения Риндо, потерявшись в границах своего тела, приподнимается и тянется до другой части себя самого. Без чёткого разрешения – как невежливо. Ему очень нравится угождать, слегка нарушая условности. И обладание – вызывает восторг. Сопротивление просто отсутствует. Движения их губ словно рассказывают историю всей жизни. Языки переплетаются в открытии глубиннейших тайн вселенной, когда Ран позволяет ему облизать свой, влажный и сладковатый от виски-колы, и отвечает тем же. Они такие текучие, как жаркая лава, с которой начала формироваться Земля. Обвивают холмы зубов, скользкие склоны дёсен. Ран отрывается от него с громким вздохом. И это словно в атмосфере появляется кислород. Это слегка расстраивает. Но, возможно, еще мгновение – и они растворились бы в этом создании мира, случайно став его полноправной частицей. – Ты вообще без координации. Пора домой. Низковатый голос доносится до слуха так, словно это его собственная мысль. «Я уже дома», – добавляет она, пока Риндо усмехается то ли от такой глупости, то ли в порыве протеста. – Весь мир – один большой дом, – старается сформулировать он, строя физиономию. – Патетично. Ран издевательски хмыкает, оглядывая младшего снизу вверх. Его глаза – как стоячая вода с холодными бликами. Абсолютно всегда. Их выражение меняется только тогда, когда это сложно заметить. Несмотря на своё заявление, он тянется за другим поцелуем. Иногда ощущается как раскалённая сталь. Его интонации и движения разделывают Риндо, как свежее мясо. Холодные блики осыпаются на влагу сочащихся мышц, и руки пачкаются в свежей крови. Она забивается под ногти, коронуя их багровыми ободками. Обласкавшая позвонки струйка пальцев провоцирует резкий, одобрительный вздох. Это погребальная мелодия. Его брат улыбается в поцелуй. А сразу после – сжимает его бедра, и от этого перехватывает дыхание. Риндо жмётся к нему сильнее, поддаваясь диктовке того сладкого, усилившегося запаха. Он чувствует, как тело начинает подрагивать в предвкушении. Да, это то, что нужно. Ему необходимо обладать, позволяя себя контролировать. Обладать, слушая его лёгкие вздохи. Обладать, держа человека, которого он убивает. Обладать, наблюдая его злое, искривившееся лицо. Всё тело словно заполнилось густеющей жидкостью, а сердце утонуло где-то в ней, и его биение уже отзывается в самых кончиках пальцев. Риндо совершенно не понимает, где именно оно бьётся – всё то, чем он является, постепенно превращается в один четкий, податливый ритм. Ран вдруг задевает его твердеющий член, и от этого невозможно не выгнуться, с дрогнувшим выдохом мазнув бёдрами по чужим. Он хочет сделать так снова. Его страшно ведёт, и это так хорошо, лучше, чем на любой из тусовок, в самом нетрезвом сознании. И старший в точности знает, что делать дальше. Никто не знает Риндо настолько ясно, как он. Их взгляды пересекаются, и глаза Рана настолько холодные, что им наплевать даже на красный свет комнаты, на чужую жару. У Риндо пересыхает во рту от этого, он сглатывает вязкую, отдающую спиртом слюну. Выглядит так необычно, не как у других. Он не задумывается об этом всерьёз, но его член реагирует. Ему хочется довести Рана до слёз и дрочить над его лицом, пока не кончит. Этот разъедающий холод каждый раз оставляет ожоги, которые греют, ласкают, принимают его. И постоянно зудят. Они расползлись по нему, как хроническая болезнь, и начали идеально повторять контуры старшего брата. Эти двое оставили друг на друге рубцы и складывают их в конструктор. Их будоражит эта естественная, основанная на логике игра. Поэтому – Ран поворачивает младшего спиной к себе и давит вниз к спинке дивана, как бы хозяйски регулируя инструмент. Забирается пальцами под влажную майку, а после этого с такой странной заботой проходится губами по плечам и затылку, словно рассаживает там цветы. – Это будет быстро, могут поймать, – буднично предупреждает он, хотя голос приглушен от возбуждения. И роется в сумке – дорогой и элегантной, из женской коллекции. Там всегда что-то есть. Когда палец скользит внутрь без предупреждения, Риндо вздрагивает, резко выдохнув. Мышцы живота поджимаются, и мир немного плывет. Он слишком потерян в пространстве для того, чтобы не получить от этого особое удовольствие. Как и не задается вопросом о том, кто из них успел приспустить его черные джоггеры и закрыта ли дверь. За ней, повреждая возникшую атмосферу, внезапно слышится отчетливый шум. Этот звук пролетает мимо Риндо, но Ран замирает. Растерянный вздох. Риндо в замешательстве оглядывается. Он не уверен, куда стоит смотреть. Ему нужно развитие ощущения, и ничего больше. На танцполе играет музыка. Это стук басов или его собственного сердца? – Т-с-с, – шипит Ран, и это самый громкий звук в помещении. Он раздаётся эхом в шуршании одежды, пока Риндо пытается изменить неудобный наклон. Ран мог бы, но не злится на это. Он в ожидании уставился в дверь, но ничего лишнего больше не слышно. Бам, бам, бам. В неё стучит только приглушенная музыка. А Риндо так всё равно на это, что он почти расстраивается. Его представления о других людях стёр тысячный бокал виски-колы. Он раздражённо хмурится и недовольными звуками напоминает о себе. – Что, у тебя фетиш на эксгибиционизм? – Завали ебало, – бурчит Риндо, неосознанно продолжая ёрзать бёдрами в попытке снова почувствовать растяжение. – А ты сможешь? – мурчит Ран и надавливает вторым пальцем на влажные стенки. И он смеётся, когда Риндо ахает и прячет голову в сгибе локтя. А когда добавляется третий палец, Риндо начинает казаться, словно это делает уже он сам, подаваясь на них с заглушёнными стонами. Его голос размазывается по обивке дивана вместе с теплотой горящих щёк. То замедляясь, то ускоряя движения, они сгибаются внутри него до идеальности правильно, в точности так, как надо, вызывая у тела самые подчиняющие, животные реакциии, и ему вдруг представляется многорукий бог. Приходилось где-то услышать, в одном из рассказов. Бог танцует посреди пламени, которое не потухает никогда, - созидающий, разрушающий и одновременно создающий. Он извивается своим многоруким, нечеловеческим телом, и колебания этого бесконечного танца запускают новые циклы существования, один за другим, и вселенная, относящаяся к нему, разрушается, собирается заново, пропадает под взрывом другой, и так вечно, пока он не прекратит, а когда это случится – всё будет кончено. Абсолютно всё пропадёт, словно и не было. Этот бог веселится, танцуя, создавая и разрушая вселенную – как будто играя, не больше того. Ран разворачивает его, толкает на диван и нависает сверху, тем самым ненадолго вернув его в то, что можно назвать реальностью. – Постарайся стонать моё имя. Риндо скептически хмыкает. Старший входит с выдохом наслаждения, придерживая его непослушные ноги. И, наверное, он был в чём-то прав, говоря это, потому что внутри разливается тягучий, голодный огонь, а коленки пытаются расползтись в стороны, следуя за выгнувшейся поясницей, но Ран всё чувствует и сжимает их крепче. Стоило бы не пускать на лицо эту слепую улыбку, только среди массы ощущений её невозможно осознать. Риндо не любит быть откровенным, но всё-таки – как же хорош этот член. Каждый раз из тех многих, когда они нарушают границы. Старший брат держит его под коленями и на пробу двигает бёдрами. Его мягкие губы подрасплываются в стороны, будто бы под водой, и вслед за ними слегка искажается всё лицо. Вечно бледная кожа залита красным. Погружённые в тень расползшиеся зрачки, едва надломленная линия бровей. Мимика загущается в жарком, потяжелевшем дыхании. Боже, то, как он дышит. Как обволакивает взглядом – вязкий мёд темноты. Самые возбуждающие реакции – те, которые невозможно скрыть. От этого вида хочется подрочить себе прямо сейчас. Риндо нужно скорее кончить. Но тело с сознанием слишком пьяные, и желания в одной секунде слишком расплывчатые, и, ох, его брат наконец-то толкается глубже, резко и без предупреждения, поэтому Риндо лишь вскрикивает и тут же прикрывает ладонью рот. Танцующий в пламени бог, чужие смерти в глазах напротив, разрушение и одновременное создание вселенных. Никто не смог бы танцевать так, как они, и никто не смог бы понять, но им и не нужно. Ран не улыбается, но Риндо чувствует эту улыбку – она расплывается по его лицу, как влажный блеск поверх старого макияжа: если не сам не заметишь в зеркале, то невозможно скрыть. Удовольствие отпечатывается в каждом движении, подрагивающей линии губ, в том, как настойчиво он удерживает его размягчившиеся, виляющие в такт движениям ноги. Всё это проявляется на Ране, как развороченное тело на пленочной фотографии – в таком же подавляющем, стерильном красном свете, от которого сложно дышать. И Риндо ведь точно сжимает его, возможно, до лёгкой боли. Но ему же такое нравится. Ран толкается ещё раз, его ногти впиваются в кожу. Член теперь скользит легче, чем казалось. – Ну? Тебе нравится? – мурлычет старший почти про себя, наращивая темп. Он точно чувствует больше, чем хочет показывать; его голос – ещё чуть-чуть громче, и просто осыпется. Поэтому, вопреки себе мелко подрагивая, он заглушает его. Как пытается контролировать всё, и всегда, и везде. – Б-блять, да, – запинаясь от толчков, на момент откидывающих его в другое измерение, отвечает Риндо, – да, блять, Р-ран, очень нравится. Твоя любовь – моя любовь. Его кровь смешивается с кровью Рана. Физическое переплетается с физическим. Красное освещение, которое проявляет страшные фотографии – это сгустившийся живой организм, пульсирующий и генерирующий электрическое тепло, которое проходится по их телу. Ты – моя кровь, моя кровь, моя кровь. Риндо напрочь забыл о контроле, он улыбается, не сдерживая стоны, изгибается ради того, чтобы чувствовать глубже, его лицо горит. Да, он совершенно забыл о контроле, но кто Ран такой, чтобы не забрать его со знанием дела? Проходясь языком по внутренней стороне щеки – Риндо заметил, как между зубами сверкнул влажный блик – он отпускает колени младшего и, замедлив движения бёдрами, обхватывает своими невыносимо знакомыми пальцами его шею. Твоя злость – моя злость. Его злость – моя кровь, моя кровь, моя кровь. Ему это нравится. Из сжатой трахеи вырывается хрип, и Ран снова вколачивается быстрее. Риндо мажет по нему взглядом из-под полуприкрытых век, но его глаза тут же закатываются. Эти движения настолько эгоистичны, что заменяют собой гул паникующего сердца. Риндо заполняется желанием вдохнуть и необходимостью того, чтобы это никогда не кончалось. Как танец бога, вспышки огня, разрушение вселенной. Из него вырываются влажные, рваные хрипы, голова бешено пульсирует, а по зрению начинают плыть тёмные пятна, мелькают колючие вспышки. Его тело мучительно дёргается, почти что раскалываясь, а Ран сдавил шею так крепко, что не выходит даже скулить. Им обоим это чертовски нравится. Моя кровь, моя кровь, моя кровь. Его осколки впиваются в Рана, выпуская из него мелкие капли пота, и раскраивают его лицо в наслаждение – неидеальные, парадоксальные изгибы. Они разрушают друг друга и одновременно создают. Нетронутый член настолько напряжён, что это больно – ещё одна боль в совокупности оглушительных чувств. И сжатая шея, и растягивающиеся мышцы на заднице – тело всё это отторгает, в агонии сжимаясь и пытаясь вырваться, но, как только Ран толкается в него, снова и снова, все его органы обливаются немыслимым удовольствием. И он хочет ещё, и ещё, и ещё. Зрение уже расплывается, и почти ошарашенно наблюдающий его Ран эфемерный, скорее представление о себе, чем существующий человек. Он как ядовитый дым проникает глубоко в лёгкие и обжигает их изнутри, забиваясь в самые уголки клеток. Бронхиолы заплетаются в формы его точёной улыбки, а обожжённая трением кожа на шее горит. Это больно, уже практически невыносимо, и дышать совсем нечем, но на этой секунде тело вдруг сотрясает оргазм. Всхлип застревает между сжатыми пальцами, и вместо этого Риндо издаёт ломаный гортанный звук, а сразу после, почти одновременно, от него ускользает весь мир. Он отключается всего на пару секунд. А потом чувствует что-то липкое. Ему очень жарко. Дыхание безобразное и до слёз царапает глотку. Ран невпопад облизывает его губы; их высохший слой стягивается за языком, как плёнка на горячем молоке. – Блять, как это здорово, – чужими интонациями говорит ему бог, вливая свою речь в тело с обрывистым, болезненным воздухом. Риндо полубессознательно оборачивает руки вокруг того, что кажется торсом Рана. Грудная клетка расширяется от глубоких, неравномерных вздохов, и горячая кожа обтирается о другую. Его брат такой же горячий. Липкий, как и он сам; покрытый мелкими ранами от осколков. Пахнет потом и сбившейся композицией парфюма. Теперь запах кислит от жары – поэтому Ран использует его только осенью. Они снова целуются подплавленными, разморёнными языками. Между которыми бог – это кровь, это кровь, это кровь.