Праздник леса

Среди жителей леса есть поверье, что место, которое принято называть домом, имеет душу, сознание и сердце, — целый живой организм. Гуляя ночью, когда действительно живые спят, можно услышать тихий шепот, слова, похожие на песнь колыбели, мычание. В угрожающих жизни ситуациях лес помогает своим обитателям: его помощь скрыта, неявна, но каждый житель знает, что любое благое деяние — благословение леса, его добрая воля. В благодарность за заботу обитатели устраивают праздники, посвященные их благому деятелю. Поклонение лесу осуществляется с помощью освобождения души, веселья и разговоров. Главное — сохранять духовную близость, не глумиться, не порицать, быть чистым, честным и отречься от ядовитых духов внутри себя. Этот день — первый шаг на пути к очищению. Каждому жителю леса по рождению передается символ зверя, под взором которого он рождается. Священные существа вроде оленей, птиц, зайцев, лисиц, медведей и волков. Рождение под взором того или иного существа предсказывает характер появившегося на свет, а порой и будущее. «Чей взор привлечет рожденный, того судьбу и примет» — так любят говорить жители старого поколения. Потому в день поклонения лесу жители сливаются с законными его обитателями, скрывая свой истинный лик за данным им от рождения взирающих на них нарекателей судеб. Рожденные в особенные дни, какие определить возможно лишь по течению звезд, их местоположению и силе их сияния в небе, обретают великий дар, какой получить дано не каждому, — дар доминирования и подчинения. Существа, способные управлять феромонными железами, направлять их в нужном тоне и манипулировать тем или иным существом. В частности, способность подчинения и доминирования достается трем людям из всего поколения, тогда как способность подарить новую жизнь существу, что приглянется одному из зверей леса, встречается куда чаще. Даровать жизнь может почти любая девушка, но не каждая обладает способностью управления феромонными железами. И обладателей подобного дара называют низшими, тогда как способных доминировать и подчинять — высшими. Спустя столетия лес продолжает хранить покой в сердцах и душах жителей. Рождение на свет высших и низших становится частым явлением, но и простые жители, не получившие дар луны и звёзд, продолжают появляться на свет. Скрытые за масками своих хранителей, у костра сидят в полукруге десять человек. Между ними разрезается забавная детская считалочка, цель которой — вычислить того, кому суждено будет обличить свой самый постыдный поступок или грех, который порицает лес. Перешедшие в третий мир дети, среди которых немало тех, кто при рождении заполучил дар низших, жестикулируют согласно устоявшейся круговой считалочке, в которой хлопки — это ритм не только произносимых слов, но и их души. Чем чаще звучат хлопки, тем тревожнее на душе, а чем реже — тем спокойнее. Язык общения, когда близится опасность и когда отступает. Но сейчас это просто игра, в которой царит веселье и расслабление. — …за тобой придет сова, спрячет в перьях у себя… — начинается мирная считалочка, сопровождаемая детским смехом. — …вслед за ней придет волчок, и укусит за бочок… — детский напев распространяется по всей округе, где снуют добытчики и ответственные за комфорт жителей во время праздника. — …а потом придет медведь и откусит ручки треть… — треск от костра дополняет считалочку, а стрекотание сверчок придает игривости, таинственности и загадочности тону детей. — …ножку унесет лиса, зайка высосет глаза, черви заползут под ногти, рысь запустит в сердце когти! Под хор освобожденных по рождению жителей леса работающие и готовящиеся к церемонии ночи поклонения лесу занимаются последними сборами. По окрестностям раздается аромат собранных трав, что научились употреблять в пищу и придавать ей сочности; мужской гортанный хохот перекрывает известную всем считалочку; а пришедшие на веселье законные обитатели леса укладываются рядом с низшими, чья маска сливается с их сущностью. Каждый знает, кто под маской, но не каждый имеет честь узнать душу за этой оболочкой, потому в этот день — день очищения, свободы — принято носить маски, чтобы раскрыть свою душу, очистить ее от яда и злого духа. Многие из присутствующих скрывают свой лик не только при помощи масок, но и при помощи различных изготовленных одежд, какие носятся в повседневной жизни, но какие надеть сейчас кажется слишком неуместным из-за погоды: у кого-то на головах шкура животных, играя роль убора, скрывающего от солнца (пусть сейчас уже близится полночь), у кого-то одеяния из листьев и хвороста, сплетенные удивительными узлами, скрывающие большую часть тела. Нет осуждения, нет негодования — этот день каждый может провести так, как велит ему душа. Круг людей совсем скоро перемещается к костру, а к их небольшому количеству начинают прибавляться освобожденные от работ. Низшие путаются с высшими, и только к средним нет презрения, порицания. Перешедшие в третий мир вынуждены находиться под внимательным надзором старших, ибо возраст их непредсказуем, и немало среди низших тех, кто свое предназначение исполняет в слишком раннем периоде. Но чем больше времени проходит, тем меньше взглядов на них. Особенно сегодня, когда в душе нельзя хранить яд. Рядом с большинством из низших и высших ложатся их хранители — те, кто был избран жителями, и те, кто обратил свой взор на рожденного при лунном свете. Среди людей есть множество поверий, одно из которых заключает в себе разгадку того, почему хранители забывают о средних: низшие и высшие ближе к природе, как ни посмотри. Они понимают не только устои жизни людей, но и леса. Они тесно переплетены с его организмом. Именно поэтому хранители избирают кого-то до конца своей жизни. Распространяющиеся среди них сладкие ароматы, мешающиеся с горькими, превращаются в отдельный мир, где суждено находиться только низшим и высшим. Порой средние чувствуют себя не в своей тарелке, находясь в этом месте, где другие чувствуют друг друга на определенно другом духовном уровне, на самом высшем, где недалеко дойти до интимности. — Считалочкам хватит, пора приниматься за ужин и исполнение традиций, — озвучивает невысокий мужчина с маской мыши на лице. Вождь. И пусть сегодня нет статусов, отречься от чьей-то власти невозможно. Потому все усаживаются шире, позволяя старшим занять места и выдвинуть котел с едой на середину. Изуку садится рядом со знакомым, кого может узнать по одной лишь походке. Атмосфера рядом с тем, с кем он садится, накаляется до невозможной температуры, когда он поворачивает голову и сталкивается через шерстяную волчью маску с взглядом красных, искрящихся глаз. Темная, почти черная маска из шерсти волков вызывает у Изуку мурашки, но не такие сильные, как эти глаза. В них таится что-то, что Изуку понять не может. Ненависть? Презрение? Отвращение? Или что-то больше, что находится глубоко за притворными чувствами, где невозможно рассмотреть. — У тебя немного съехала маска, — негромко говорит Изуку, протягивая руку к высшему и поправляя ее края. Он, как и всегда, сталкивается с недовольством в виде фырчания и последующем отказом от помощи. Изуку смеется и двигается ближе, едва ли не падая на лежащего рядом волка. — Сегодня такой замечательный день! — При виде ваших тупых считалок… — подошедший олень Изуку толкает Кацуки в бок рогами, словно запрещая продолжать неоконченную фразу. Кацуки цокает языком и хватает оленя за рог, мотая его головой из стороны в сторону, получая куда более сильный толчок в спину. — Он не отстанет от тебя, пока ты не возьмешь свои слова обратно, — напоминает Изуку. Под его рукой удобно укладывается волк, позволяющий опереться на себя. И низший пользуется этой возможностью, укладываясь поверх мягкой шерсти: запах волка терпкий, почти неприятный, но перебиваемый лесной травой, полем и солнечными лучами, которые еще хранятся на коже. — Как жаль, что ему придется весь вечер ходить возле меня и проигрывать в этом тупом споре, — хмыкает Кацуки. — Отстань, пока я на мясо не сдал тебя, — он снова отталкивает оленя, на что тот яростно фыркает, но все-таки отходит в сторону, становясь по другую руку от Изуку. — Каччан, ты же с нами играл в считалочку, — вспоминает низший, зевая и едва ли не уходя в дрему, пока Кацуки не толкает его в лоб, приводя в чувства. — Если бы не пошел, то отправили бы еще на одну охоту. Или за хворостом, — он скалится, хватаясь за палку сильнее, продолжая точить ее наконечник. — Пусть сначала покормят нормально, а уже потом отправляют неведомо куда, неведомо за кем. — Да осветят твой путь лучи солнца, да разойдутся ветви дуба на тернистом пути, да укажет верный путь лесная обитель… — свою речь, как обычно, начинает говорить символ благодетели, хранителя и мира. Эта потрепанная медвежья маска известна каждому, а бывалое в схватках тело не скрыть даже за шкурой. Изуку слегка хмурится от нежелания садиться как положено, но принимает требуемое от правил положение. Волк под его боком, что считается хранителем и верным другом Кацуки, удобно устраивает свою голову на коленях Изуку, пряча свой нос в тонкой ткани свободных и широких штанов. Изуку улыбается, глядя на зверя, и протягивает руку, чтобы погладить. К этому моменту Кацуки садится ближе, ставя руку для опоры за спиной у Изуку, чтобы иметь возможность комментировать происходящее и обсуждать. Сам себе он никогда не признается в этом, но оставаться одному без общения ему тяжело. — В этом году Миролюбы и вестники представляют поклонение леса? — Мгм, — поджимая губы, отвечает Изуку. — Боишься? Еще бы он не боялся. Те, на кого свой взор обращают олени при рождении, практически вымерли. Из поколения Изуку осталось два человека — он в их числе. Пролить свою кровь, пропитав ею землю, провести благополучно обряд — самое ответственное дело, какое доставалось Изуку. Паника, страх и тревога уже одолевают им, когда мягкий феромон возвращает его на землю. Словно дождливый день в лесу, с пробивающимися сквозь густые темные облака лучами солнца, с привкусом коры дерева и мускуса — феромоны Кацуки, от которых Изуку бесспорно и неизбежно сходит с ума. Конечно, Кацуки знает об этом. Конечно, он пользуется этим, расслабляя сознание низшего и позволяя ему хотя бы на время первой части церемонии позабыть о своих обязанностях. Лежащий на коленях волк широко зевает, издавая довольный и расслабленный звук, словно волчонок. Пока на середине знакомые силуэты в масках и нарядах выступают с народными танцами, песнями и играми на музыкальных инструментах, Изуку слегка покачивается из стороны в сторону в такт музыке и поглаживает лежащего на его коленях волка. Пробивающийся сквозь общий шум треск костра, его тепло и запах горящих брёвен, кора которых ещё мокрая от утренней росы, создают иллюзию уединённости, некоторой интимности рядом с Кацуки, что со временем перестаёт натачивать стрелы, возвращаясь в близкое и даже немного смущающее положение к Изуку. Его феромоны не провоцирующие, не вызывающие, мягкие и не раздражающие. Изуку много встречал в своей жизни высших, особенно с учетом того, что народ един и каждый знает друг друга в лицо, но только Кацуки вызывает у него доверие, несмотря на все недопонимания, разногласия и конфликты. У них разный взгляд на мир, на лес, его хранителей и обитателей, но они по-прежнему едины. Потому ли это, что судьба решила так, или потому, что их души когда-то были одним целым — вопросы неземного масштаба, над которыми думать нужно определенно не сейчас, когда небо покрывается мелкими звездами, формируя созвездия, а веселые голоса сородичей радуют слух. Когда приходит время рассказов, сочинённых бардами, Изуку едва ли не погружается в сон. Волк перебирается немного в сторону, позволяя Изуку на себя лечь, словно он подушка, а не зверь. Из-за шерсти хранителя практически не видны рассказчики, играющие на инструментах, и силуэты актёров. Изуку позволяет себе нарушение этих правил, уже чувствуя на своей спине негодующие взгляды родителей и наставников, но не может отказаться от этого чувства тепла, уединённости. Рука Кацуки ложится на голову Изуку, впутываясь в его волосы и едва ли не срывая маску, из-под которой выглядывают только глаза да пара веснушек. Изуку знает, что Кацуки нравятся веснушки по всему его телу, знает, что они ассоциируются с солнечными днями, с уходящим за горизонт солнцем, с теплом и уютом, с чем-то сладким, но не приторным, а приятным и способным превратить в размякшую массу — всё это Кацуки говорил, когда выпил и пришёл ночью к Изуку, забравшись через окно, пока родители спали (их удивление и ужас, когда утром они обнаружили вместо сына на его кровати волка, до сих пор всплывают в памяти). Изуку не столько интересны представления, сколько сами рассказы. Он всматривается в играющие языки костра на середине и старается не обращать внимания на тени, танцующие возле него и изображающие персонажей. Сюжет до глупости прост и узнаваем: хранители и люди сражаются против общего врага, защищая лес. Подобные песни, стихи и истории сочиняют с целью задобрить общего благодетеля, мол: хотя бы на словах мы можем защитить тебя. Только на словах, потому что у леса нет врагов. Есть только враги обитателей. В этом году померло немало жителей леса. И виной тому стали болезни, против которых даже целитель с магией противостоять не в силах. Никакие смеси трав, народные мудрости не помогают тем, кого настигает это неизвестное заболевание. Нет и мыслей о том, как передается эта болезнь. Словно она сама по себе выбирает того, кто должен умереть. Изуку она пугает. Но не столько ее сущность, сколько закономерность: умерло уже четверо, на кого обратили взор олени. Изуку правда пытается не думать об этом хотя бы сейчас, правда пытается отвлечься на историю или хотя бы феромоны Бакуго, но невозможно игнорировать дуб в хижине, когда он вырос. — Деку, — Кацуки толкает Изуку в голову, вынуждая того разлепить глаза и подняться на руках. Кацуки протягивает ему миску с кашей. Значит, прошло уже около получаса. — Спасибо, — почти шепотом говорит Изуку, беря в руки миску и прислоняя ее края к губам, чтобы наклонить и сделать небольшой глоток. — Если ты продолжишь вести себя так, как будто умрешь от скуки, то, боюсь, твои родители окончательно разочаруются в том, что ты общаешься с «волком». — Что? — не понимает Изуку, отстраняя от рта миску и облизывая губы. — О чём ты? — Все сидят ровно, и только ты валяешься с чужим хранителем. Изуку вздрагивает и в эту же секунду покрывается багровым румянцем. Его щеки становятся такими горячими, что никакой костер не сравнится с его способностью обжечь кого-то. Он потупляет взгляд, пусть того и не видно за маской, а также отводит голову в сторону, словно кто-то может увидеть его алеющие щеки. — Мне еще сегодня кровь проливать, так что… — Потом не ной. Не хочу, чтобы мой хранитель был весь в твоих слюнях. — Прости, Каччан, — практически шепотом просит Изуку и садится в позу йога, путаясь в тканях своих же штанов, но испытывая скорее свободу, нежели дискомфорт. Волк, все это время лежащий между Кацуки и Изуку, с фырчанием встает, чтобы лягнуть своего избранника задней лапой, а после отправиться куда-то в сторону гущи леса. Наверняка на охоту. — Сколько вас всего? — внезапно спрашивает Кацуки. Изуку на этот вопрос шумно вздыхает. — Четверо. — Три захода солнца назад было пятеро. — Умер на рассвете, — сглатывает Изуку. — Высший. Остались низший и средние. Я — низший. — Как будто я не знаю, — усмехается Кацуки, словно ответы Изуку смешат его так же, как гадание на кукушках. — У тебя скоро период слияния? — посерьезнев, спрашивает он, слегка поворачивая голову к Изуку, вместе с этим делая глоток из миски. — Мгм, — с все еще багровыми щеками отвечает Изуку. Наверное, это впервые, когда он рад скрываться за маской и не показывать искренних чувств. Хотя Бакуго наверняка чувствует это смущение. Не в проносящимся между ними ветром, так в феромонах и скованной позе Изуку. — Это разве безопасно? — Нет, — сразу отвечает Изуку. — Но нельзя оставлять троих. Риски и без того высоки, а если мы лишимся еще одного человека, то лес может забрать кого-то… — В твоем состоянии вас все равно что трое. Дай угадаю: ты не принял трав, потому что кровь должна быть чистой? — Изуку кивает. — Ну и идиот же ты, — вздыхает Кацуки и, кажется, пересекается со взглядом с оленем, словно вместе с ним порицая Изуку за то, что тот не заботится о себе и своей безопасности. — Ты не простоишь столько времени. — Простою. — Ты заснул, пока просто лежал. — Каччан, — слегка повысив голос от раздражения, но сразу исправившись и вместе с этим осмотревшись по сторонам, сталкиваясь только со взглядом соседей по месту, говорит Изуку. — Что ты предлагаешь мне делать? — Он слегка наклоняется в сторону Бакуго, опираясь на выставленную вбок руку. Рубашка на его плечах, что явно сшита не по нему, слегка сползает, оголяя ключицу и трапецию, но углы маски, а также кудрявые волосы забирают внимание на себя. — Это мой долг. Умру я здесь сегодня или нет — я не могу решать. Лес решит за меня. Если я достоин жизни, достоин ходить по земле его, то так тому и быть. Если он решит, что я ничтожество, то значит я и капли с листьев его великих дубов недостоин. — Ты сам решаешь достоин жизни или нет. Достоин ли лес того, чтобы ты… — Хватит, — грубо, резко и совсем неестественно для самого себя прерывает его Изуку, выпрямляясь и принимая то положение, каким оно должно быть у избранника величественного, изящного оленя. На его голос оглядываются с нескольких сторон сидящие люди, но никто не жалуется на дискомфорт. Среди многих ходят догадки и споры касательно отношений Изуку и Кацуки. И ссоры их каждый раз привлекают внимание посторонних. — Не затыкай меня, низший, — скалится Кацуки, но Изуку делает вид, что не замечает его, а когда тот собирается сократить расстояние, чтобы возле уха высказать всё, что думает, хранитель Изуку приподнимает передние копыта, чтобы ударить ими рядом с Кацуки, предотвращая его попытки сдвинуться с места. — Если сегодня я позволяю тебе больше, чем обычно, не значит, что ты имеешь право разговаривать со мной подобным образом. Я всё ещё хищник, а ты — добыча. Изуку продолжает игнорировать заводящегося Кацуки. Что сильнее всего злит хищника? Что привлекает его в добыче? Изуку давно понял, что Кацуки безумно бесится от того, что его игнорирует его жертва. Он собирается свершить нападение, но какой в нем интерес, если «добыча» мирно ест или отдыхает? Никакого ажиотажа к охоте это не вызывает. Из-за того, что все идет не по плану, хищник злится, раздражается. Кацуки не зверь, а человек, почему и не может напасть на Изуку, вгрызться ему в глотку и внять наслаждения хотя бы от трепыхания перед смертью. Именно потому, что Кацуки человек, ему приходится взять над собой контроль, успокоиться и покончить с кашей, в которой нет ни кусочка мяса. — Изуку! — радостно восклицает появившаяся внезапно из-за спины девушка, падающая на друга сзади, обнимая его. — Наконец-то я вырвалась. — Очако, — улыбается Изуку, поворачивая голову к подруге. Он ставит рядом с собой уже пустую миску и протягивает руки к подруге, чтобы повалить ее на себя и по-детски невинно, наивно защекотать. Девушка пытается вырваться, но удушающий смех отбирает у нее все силы. Ее спасает выскочивший из ниоткуда заяц, несильно ударяющий Изуку по руке головой. — Это нечестно, — недовольно говорит девушка, садясь рядом с Изуку и поворачиваясь к нему всем телом. Очако игнорирует нахождение в их пространстве Кацуки. Что ж, тот и не пытается дать знать о себе. Его поза — расслабленная и размашистая, словно он пришел в свою хижину, а не на праздник. — Сегодня будут танцы! Сказали, что перед обрядом нужно разогреть землю. — Или разогреть кровь оленей, — хмыкает Кацуки, но слышит его только Изуку. Очако весело размахивает руками, когда музыканты начинают выполнять свою роль. Ее движения невинны, мягки, и Изуку не может не поддаться давлению подруги. Это давно известный танец, который принято исполнять сидя при помощи рук и тела. Синхронные и дополняющие друг друга действия Изуку и Очако формируют привлекающий чужие взгляды танец, который побуждает других действовать примерно также. Только сидящий рядом Кацуки не проникается этим настроением, забирая сбоку от Изуку пустую миску, чтобы отнести. Изуку не успевает понять, когда Кацуки исчезает, как рядом с ними появляются назойливые высшие. Изуку не нужно думать, чтобы знать, кто испускает эти тошнотворные из-за своей резкости феромоны, от которых все веселье у парочки танцующих и улыбающихся улетучивается. Мгновение, как один из таких парней обнимает Изуку за плечи, словно они давние друзья. — Чувак, можешь выручить? — спрашивает он. Изуку не знает имени этого парня, но знает, что Кацуки терпеть его не может. — Я хотел бы станцевать парный танец, но мне не с кем. Ты круто двигаешься, вот я и подумал… — Слышь, — раздается сверху от них голос, который невозможно спутать ни с чем: словно гроза, разрезающая гнетущее облако, словно грохот от спада горы, словно рычание волка, когда у него отнимают кость. Изуку поневоле вздрагивает, когда чувствует, как рука Кацуки хватает парня за шкирку. — Тобой и так провоняла почти вся территория: пришел на моем месте сквернить? Еще раз увижу — подвешу в лесу на его развлечение и позволю корням пожрать тебя, — выплевывает он ему в лицо, прежде чем с силой отшвырнуть от себя. Поневоле остальные высшие, лишившись своего лидера, только отходят в сторону, не желая попасть под руку Кацуки. — Да ты… Ты вообще неадекватный, что ли? — срывается униженный парень, которого Кацуки без задней мысли бросил в сторону, словно он не более чем просто мусор. — До тебя еще не дошло? — Кацуки наступает в сторону парня, у которого нет возможности встать, из-за чего он вынужден ползти назад. Громкая сцена между двумя высшими, от одного из которых льётся поток феромонов, привлекает внимание большинства близсидящих. Изуку даже слышит, как родители Очако направляются к ним с откликом. И, наверное, его родители тоже не сидят просто так, но его мысли занимает только блестящий кинжал в руке парня, на которого с уверенностью наступает Кацуки. К компании низших, уставившихся на происходящее, успевают подойти родители Очако, сразу проверяя свою дочь на повреждения и влияние высших, тогда как ползающий парень находит в себе силы рывком подняться на ноги и сделать резкий взмах рукой, рассекая лицо — точнее маску — Кацуки на две части. Изуку теряется в пространстве, его дыхание прерывается с почти неслышным негодующим звуком, глаза пытаются сфокусироваться на Кацуки, но находят только размытое пятно. Если бы не сидящая рядом Очако, то он определенно рванул бы вперед. Кацуки лишь смеется, откидывая от себя повисшие половинки маски на плечах, а после с уверенностью и отличительным талантом наносит удар под дых, а после — в челюсть. Он бы мог остановиться, но его негативные феромоны говорят Изуку только о том, что это только начало. Руки Очако не способны удержать Изуку, который выжидает момент, когда Кацуки остановится над почти потерявшим сознание парнем для того, чтобы протиснуться между ними. Несмотря на тревогу и страх, неуверенность и скованность, его движения изящны, словно он носочками ног соприкасается с гладью воды, не вызывая волнения и волн. Словно продолжение самого озера, он медленными, но не заставляющими себя ждать движениями проводит пальцами, как гибкая вода, по предплечьям Кацуки, а после — кисти руки, хватаясь за нее и утягивая за собой. Он поворачивается лицом к высшему, полагаясь на интуицию, чтобы довести их до центра празднества. Музыка еще не успевает заиграть, как Изуку в движении перехватывает руку Кацуки, укладывает другую ладонь на его плечо, переливаясь из ходьбы в танец, кружась у костра и испытывая на себе скорее удивление и негодование, нежели гнев и желание убить со стороны Кацуки. Кажется, тот еще не понимает, что происходит, и всё благодаря способности Изуку вести, направлять и без сущности высшего манипулировать. Магическим образом музыка подхватывает их ритм, когда лицо Кацуки наконец принимает хоть какое-то выражение, кроме непонимания и шока. Ему перехватывает в мгновении дыхание, но феромоны Изуку его мягко обволакивают, помогая прийти в себя, успокоиться и не поддаться бунтарской натуре. Ладонь, которую Изуку самостоятельно уложил себе на талию, пока Кацуки еще находился в прострации, мягко перетекает к спине, тянется выше и хватается за нить, удерживающую маску. Она не падает на землю, а висит на шее, но лицо Изуку открывается всем в округе, кому суждено лицезреть его вальс со смертью, хищником и охотником. — На равных, — хмыкает Кацуки, словно это может стать объяснением его действий. Танец неожиданно сменяет свое настроение с изящества и грации, что присущи оленю, на резкость и проявляющуюся в движениях высшего доминантность. Кацуки наклоняет Изуку назад, вынуждая выгибаться в пояснице, чтобы обхватить его талию предплечьем. Они так близки друг к другу, что, кажется, даже при желании леса не протиснется ветерок, не спадет меж ними листок с густых крон деревьев, и ничто не сможет разорвать эту внезапно появившуюся связь. Кажется, что никого кроме них в округе нет. Только они и переплетающиеся по неволе феромоны, вторгшаяся музыка и другие жители, следующие примеру Изуку и Кацуки. Слышно только дыхание друг друга, и музыка, играющая на фоне, со временем становится не более чем просто шумом — в ней нет никакого смысла, пока Изуку слышит над своим ухом горячее дыхание Кацуки, пока чувствует крепко сжимающую его талию руку, пока тонет в этих феромонах высшего, волка, хищника и своей смерти. Лес вершит судьбы? Кажется, что судьба Изуку давно в руках этого человека, у которого есть возможность брать контроль не только над танцем, но и над сознанием низшего. Наступает конец этому танцу, что внезапно становится открытием церемонии. Люди, только перекусившие кашей, теперь подтягивались к костру, чтобы танцевать. Изуку вынужден следовать за Кацуки, но стоит ему только заслышать «тебе нужно принять травы», как в голову приходит не менее абсурдная мысль. Хватая Очако за руку и игнорируя теперь не только Кацуки, но и родителей, Изуку утягивает ее к центру, чтобы поддаться всеобщему веселью и не слушать умозаключения Кацуки, а также его желание присвоить всем свое мнение (ведь никого другого «правильного» не существует). Обитатели их поколения подтягиваются к ним, из-за чего места становится всё меньше, но разновидностей танцев куда больше. Изуку в течение танца успевает натянуть на себя маску и затянуть ее, чтобы не выбиваться из толпы и всеобщего веселья. Отдаться музыке, среди которой слышатся композиции, написанные специально к сегодняшнему дню, не так сложно, особенно для Изуку, который за последние десять минут испытал слишком много противоречивых чувств. Но сейчас нет ничего, кроме легкости и свободы. Опьяненные лесным ветром, его зовом, запахом костра и разлетающимися по территории переплетенными феромонами, группа людей хватается за руки друг друга, чтобы с хоромным напевом вести хороводы. Изуку не смотрит, за кого хватается, не думает о том, кому улыбается, и даже не успевает понять, что его рот открывается и произносит слова, которые, кажется, лежат в душе и сердце каждого жителя леса. Словно нельзя жить здесь, не зная этих слов, нельзя родиться, не узнав этих слов еще в утробе. Грубые и нежные тембры переплетаются друг с другом, как и феромоны низших с высшими, словно в этом мире не существует средних, хотя те по-прежнему танцуют с ними, держатся за руки, и их голоса слышны так же, как голоса особенных. Но музыке суждено закончиться, как и всеобщему веселью. Изуку знает, что это предзнаменует, и не может уйти с места танцев, прихватив в сердце то веселье и радость, легкость и душевность, что были с ним на протяжении этого времени, вместо этого он прихватывает тревогу, волнение и страх. — Даже если лес думает, что ты не достоин ходить по земле его и быть братом его детям, то я пойду против него и заставлю тебя ходить по этой траве, лазить по его деревьям и жить под его защитой, — грубо схватив Изуку за предплечье, вынуждая остановиться и встать рядом, говорит Кацуки. — Каччан, — голос Изуку вздрагивает, когда он поднимает взгляд к высшему и смотрит на его спокойное и уверенное лицо. На нем не появилось маски: его прежнюю рассекли, но это не мешает найти в его сущности приметы волка. — Спасибо, — шепотом добавляет Изуку, подавшись вперед и мягко прижимаясь к нему с неожиданным, но оттого более приятным объятием. — Не ной, Деку, — сквозь зубы говорит Кацуки, но все-таки укладывает ладонь на кудри Изуку, не приминая их. — Тебя учили проводить этот обряд? — Изуку резво кивает. — Не отрежь себе руку от волнения. Изуку словно овладевает кто-то посторонний, словно он одержимый и не может контролировать себя, свое тело. Все прежние чувства покидают его: нет ни страха, ни тревоги, ни волнения, когда он предстает на одну из сторон света, держа в руках блестящий и острый кинжал. Напротив него встает Кацуки, складывая на груди руки. Наверное, это его присутствие делает сознание Изуку настолько спокойным, что он теряет всякий интерес. Главный зачитывает молитву, под которой все встают ровно, а четыре оставшихся в живых, выбранные оленем, в единстве, словно являются одним целым, проводят кончиком кинжала вдоль всего предплечья с внутренней стороны, демонстрируя всем смотрящим на них алую кровь, стекающую по руке и с кончиков пальцев спадающую на землю благодетеля. Минута. Две. Три. Четыре. Пять. Всего пять минут стекающей крови, которой нет конца, нет предела. Изуку не чувствует ног, теряет концентрацию, перестает фокусировать свой взгляд, из-за чего от стойко стоящего напротив него Кацуки остается только размытый силуэт. Но вот звучит сигнал об удачном проведении обряда, в ходе которого сотни голосов слились в один, чтобы спеть колыбель леса, тем самым отправив его на покой, благословив его и отблагодарив. Изуку не чувствует своего тела, но, кажется, он чувствует перемену высот, когда начинает падать. Неосознанно он предвкушает боль от удара с землей, но вместо этого испытывает мягкое соприкосновение с чем-то теплым. За пеленой он слышит знакомый голос, какой узнает из тысяч — Кацуки, — а потом чувствует, как его подхватывают на руки. Тихое мычание заботливой матери разносится по всем стоящим близ друг к другу хижинам. Чья-то заботливая матушка ночью тёмной вышла на улицу, чтобы убаюкать своё дитя: привычное явление и явно никому не мешающее. Обыкновенно эта нежная песнь помогает изгнать всех поселившихся ведьм в голове и позволить разуму отпустить все тяготы, чтобы наконец погрузиться в сладкий и глубокий сон. Матери — путеводители во сне, с ними не снятся кошмары, а их любовь бережёт сон сильнее силы духа. Однако в полудреме заслышать чужое мычание Изуку точно не был готов: в его округе ни у кого нет детей, чтобы пели колыбель, тогда может ли это значить то, что он вовсе не дома? От осознания Изуку с ужасом раскрывает глаза и видит перед собой незнакомую стену, после — потолок, но к этому моменту уже понимает, что ему это всё-таки что-то напоминает. Изуку тяжело вздыхает и упирает руки в постель, чтобы подняться на них и опереться о стену позади. Возле стены у сундука стоит силуэт, спина которого оголена, как и, вероятно, передняя часть тела. — Как мама позволила тебе притащить меня сюда? — негромко спрашивает Изуку, подтягивая ноги к себе и укладывая на колени голову. Кацуки поворачивается на голос и, хмыкнув, подходит к постели, чтобы удобно сесть у стены. — Пора бы перестать опекать тебя, как принцессу, — Кацуки широко зевает и укладывает голову на подушку, смотря на Изуку снизу вверх. В его взгляде спокойствие, в действиях — уверенность, а в голосе проскальзывающие чувства, которые Изуку еще не успел понять. — Ты меня выкрал? — Ты сам прицепился ко мне. Я хотел тебя только до лекаря донести, но из-за стресса период слияния начался раньше, так что тебе рядом нужен был высший, чтобы твоя психика выдержала нагрузку. — Это… Ты так заботишься? — улыбается Изуку, приподнимая голову, чтобы не выглядывать из-за колена для тщательного изучения смены выражения лица Кацуки. По нему словно проходится легкий ветерок, заставляющий расслабиться и принять свежий, умудренный и благоговейный вид. Нет ни улыбки, ни сильно выраженных чувств в глазах, но есть что-то эдакое, что заставляет думать о расслаблении, блаженстве и любви. Любви? — Когда-нибудь ты начнешь думать шире, Деку, — и Кацуки приподнимается на одной руке, чтобы приблизиться к лицу Изуку почти вплотную. Тесно переплетенные феромоны заставляют разум помутиться, а скованная поза почувствовать себя дискомфортно — хочется открыться Кацуки, отдать ему всего себя, но всё, что Изуку сейчас позволено, — это разделять дыхание на двоих, смотреть в горящие огнем глаза и предвкушать долгожданное и ранее неведомое прикосновение, до которого не хватает жалких пары миллиметров. Но ничего не происходит. Изуку не понимает почему, и оттого его феромоны наполняются тревогой, которую Кацуки ощущает сильнее, чем кто-либо еще. Феромоны Изуку влияют и на него, почему высший и отстраняется, вероятно, решая, что он сам и виноват в тревоге и страхе низшего. Эта мысль порождает в душе Изуку такую силу и мощь, что он срывается с места, чтобы резко и неестественно для самого себя притянуть лицо Кацуки к себе, грубо и практически больно сталкиваясь с ним ртом. Как это делается — Изуку не имеет ни малейшего понятия, но отчего-то внезапно сгустившиеся и обретшие новые краски феромоны ведут его в направлении, от которого Кацуки становится таким слабым, разнеженным, что Изуку хочется напирать только сильнее. Переминание чужих губ дарует онемение, какое в последствие дарует единство. Они словно становятся одним целым, когда плотно прижимаются друг к другу, чтобы подарить этот поглощающий сознание, разум и мышление поцелуй.