Принцесса тишины

Яркими огнями загорелась весна, частыми дождями заплакало небо. Одновременно приласкивая нежным, теплым солнечным светом и отталкивая частыми ливнями. Начиналось новое время в году, а значит замороженные тихой зимой инженерные проекты вновь начинали дышать. На зиму королевские изобретатели ссылались к себе на родину, к семье. Ближе к оттепели Снова пришли незнакомые люди, и заскрипели возы, и застонали под тяжелыми шагами половицы, но меньше было говора и совсем не слышно было смеха. То были земледельцы, что готовили поля и быт к новой жизни.  Принцесса Зельда ждала весны лишь для того, чтобы продолжить исследования в изобретениях, но сейчас ее мысли были заняты отнюдь другим. Она сидела, охватив руками колени, и печально глядела в окно, по которому скатывались блестящие капли начавшегося дождя. Ее шелковое платье темно-аквамаринового цвета складывалось и спадало на подоле с окна. От кротких движений рук или головы звенели украшения чистого золота. На голове красовалась парюра утонченная сапфиром. Ее печальное ныне бледное лицо отличалось живостью и выразительностью; красивые, чуть более серьёзные, чем положено в её годы, глаза глядели с той робкой вдумчивостью, какая бывает у натур глубоких. Не вполне правильные, эти черты могли тронуть душу своей нежной утончённостью; каждый изгиб, каждая линия этого лица, без сомнения, встречаются во множестве женских образов, однако их единство, общий облик — были совершенно неповторимыми, неповторимо привлекательными; на этом и остановимся. Всё остальное не поддаётся описанию, кроме одного лишь слова «обаяние». Близится день ее 17-летия, что по словам отца и писаний означает, что она достаточно взросла, чтобы иметь личного рыцаря. Она не нуждалась в сопровождении и охране. Всю жизнь Зельда стремилась к независимости, к свободе и тяге к личному успеху и интересу, но она как никто понимала, что слово отца - и есть закон. Дождь кончился смывая вместе с остатком капель на стекле пропитанные искренне печалью принцессы мысли. Но в глубине души девушка надеялась на новую блаженную главу в ее жизни с в будущем близким ей человеком. Чтобы отвлечь уже помутневший разум Зельда решает пойти в излюбленный Хайрульский лес. Находясь в визитном платье будет весьма неудобно, поэтому девушка переодевается в походную одежду, но все с теми же характерными деталями образа. Бросив незаметный и удивительно кроткий взгляд на лавальеры и фибулы ныне покойной матушки, принцесса выходит из комнаты аккуратно прикрывая за собой дверь. Идя по ранее пустым, но с приходом весны наполненным людьми коридорам, наследница Хайрула покидает замок. Стоял унылый, тусклый март. Небо было не серое и не белое, а какое-то мутно-молочное, точно затянутое дряхлой, износившейся пеленой. Снег уже не сверкал, не искрился, а лежал рыхлыми, ноздреватыми пластами, изъеденный чёрными проталинами. В воздухе пахло сыростью, прелым листом и той особенной, тоскливой свежестью, когда уже не зима, но ещё и не весна, а так — безвременье. По мосту, перекинутому через мутную, глубокую реку, медленно шла она. Девушка высшего круга, с той породистой бледностью в лице, которая бывает только у тех, кто никогда не знал нужды, но слишком хорошо знал одиночество. Она всегда искала счастье в мелочах и погружении в науку, но мы говорим о настоящем, человеческом одиночестве. Она остановилась на середине моста. Облокотилась на скользкие, отсыревшие перила. Внизу шла вода — невесёлая, тёмная, ещё не очистившаяся от талого снега. Девушка смотрела на эту воду, но не видела её. Она видела что-то своё: быть может, прошлогодний королевский бал, где она была прекрасна и весела; быть может, разговор с маменькой перед смертью; быть может, того молодого человека, который так хорошо кланялся, но никогда не глядел в глаза. — Ах, — вырвалось у неё чуть слышно. Это не был вздох страдания, но и не вздох надежды. Так вздыхают, когда нечего ждать впереди, а оглядываться назад — слишком стыдно. Она сошла с моста в лес. Лес стоял голый, прозрачный, как церковь после выноса свечей. Берёзы белели сырыми стволами, осины дрожали последними сухими листьями, которые цеплялись за ветки с каким-то упрямым отчаянием. Тропинка раскисла, превратилась в жидкую кашу из перегноя и талого льда. Ей встретился старый, поваленный бурей дуб. Чёрный, корявый, он лежал поперёк тропы, и его корни, вывороченные из земли, смотрели в небо, как скрюченные пальцы нищего. Закапало с веток. Крупные, тяжёлые капли падали на её капор, на воротник, на сложенные на коленях руки. Она не смахнула их. Казалось, ей было всё равно. Ее мысли юной девушки были заняты озабоченностью о нежным чувствах к человеку. К человеку, которого она еще не знала Наконец она поднялась — плавно, без суеты. Поправила рукой в перчатке выбившийся локон. Тоска ее была не отчаянной, а настойчивой и тягостной. Она не знала отчего грустила. От нахлынувших мутной пеленой воспоминаний о смерти матушки? Отъезд подруг в свои правления? Или же это была обычная тоска от столь печальной погоды? Нет, такого Зельда еще не испытывала в это время. Сердце ее было наполнено лишь ожиданием приезда изобретателей из других стран, но сейчас почему то это ее не волновало. Принцесса надеялась, что знакомый лес успокоит ее, но она, как ребенок увидевший изуродованную собственную мать ненароком испугается и испытает отвращение. Лес был приютом, но сейчас от его печального вида ей становилось лишь хуже. Она решила вернуться к себе в учебную комнату, где была же и ее библиотека и написать своим подругам о приезде. Ступая сапогами по сырой траве, Зельда дошла до каменного моста и посмотрела вперед. То, что она видела тысячи раз, казалось сейчас ей другим. Королевский замок. Раньше бросая на него свой взор она видела лишь дом, но сейчас она видела перед собой центр Хайрула. Видела высоко возведенные монументы, башни и комнаты. Механические стражи. Все теперь казалось ей значимым и серьезным. Рядом с мостом росло пару цветов. Зельда была удивлена, ведь это была ее любимая «принцесса тишины». Она аккуратно и с неким состраданием и нежностью сорвала цветок. Опустив взгляд и держа в руках цветок, принцесса вернулась сразу же направившись в свою комнату. Она вернулась домой, стряхнула у порога мокрые капли с капора — и тотчас, точно сбросив с плеч невидимый плащ уныния, прошла в библиотеку. Комната эта была её любимым убежищем. Высокие, до самого потолка, дубовые шкафы хранили томики Вальтера Скотта, повести Марлинского, французские романы и толстые журналы с гравюрами. Посередине стоял массивный письменный стол, заваленный бумагами, засушенными цветами и неизменной чашкой остывшего шоколаду. В углу, у изразцовой печи, притулилось кресло с высокой спинкой — такое глубокое, что в нём можно было заснуть, спрятаться, а можно было и мечтать, глядя в окно. Девушка подошла к окну. На улице по-прежнему было серо, сыро, невыразительно. Тусклый мартовский день, казалось, застыл в своей нерешительности: ни света, ни тьмы, ни зимы, ни весны. — Как же это всё уныло, — вздохнула она было, и брови её на миг сдвинулись к переносью. Но — о чудо! — в тот самый миг, когда она уже готова была отвернуться от окна, случилось нечто. Туча, та самая бесконечная, мутно-молочная туча, что затянула всё небо с утра, вдруг дрогнула. Край её чуть приподнялся, точно тяжёлая вельветовая портьера. И оттуда, из этой светлой щели, ударил луч. Сначала он был робок, тонок, почти неуловим — так ребёнок заглядывает в комнату, боясь, что его прогонят. Луч скользнул по сугробу, по мокрой крыше конюшни, по голым веткам старого вяза. А потом туча расступилась смелее, и солнце — мартовское, холодное, но уже весеннее — вышло во всей своей неяркой, но торжественной красе. И комната вдруг преобразилась. Корешки книг на шкафах заиграли: золото, багрянец, тёмная зелень. Пылинки, которых никто никогда не замечал, вспыхнули в воздухе мириадами крошечных искр. На полированном столе солнечный зайчик запрыгал, как шаловливый эльф, — и чашка с остывшим шоколадом на миг показалась чашей с жидким янтарём. Она крутанулась на каблучках, и тяжёлая портьера взметнулась от её движения. В комнату хлынул уже не луч, а целый поток света. Тучи рассеялись, будто их и не бывало. Март показал своё истинное лицо — свежее, молодое, обещающее. А девушка, уже стоя в дверях, обернулась на миг к своему письменному столу, где лежал начатый вчера роман. И с улыбкой, лёгкой и беззаботной, прошептала: — Нет, милый друг, я не умру от скуки. Ещё не время. И выбежала вон — звонкая, румяная, счастливая — такая, какой ей и надлежало быть по её живому, благодатному нраву. А из-за туч всё выходило и выходило солнце, и вся мокрая, грязная, но уже дышащая весной усадьба тонула в этом свете, как в предвестии чего-то очень доброго. Легким движением руки, она опустила в воду в изящной вазе свой цветок.