На дне

Я бы хотела — пропасть.  Гена! Про́пасть. Цунами. Вот мы на море, вдвоём, а вокруг почему-то зима. Самый тёмный конец февраля. Всё неправильно. Странно безлюдно, и я говорю, говорю с тобой, зову тебя, а ты всё время молчишь. Обнимаешь мой силуэт, отделившийся от сознания, целуешь пустоту, что прячется в волнах. Не оглядываешься, поднимаешь брызги, счастливый. А я — далеко, на берегу, смотрю на тебя, на себя, на темнеющую поверхность воды.  В никуда.  И вдруг на нас несётся новая — я давно перестала их считать — катастрофа. Эта гигантская волна на горизонте, которая снилась, наверное, каждому в жизни, но мы с тобой не спим. Никто не кричит, не убегает на пределе сил, не ломится в первый же дом, встретившийся на пути, в лихорадочной попытке спастись. Никто не мирится с неизбежным, ловя последние секунды дыхания.  Ты — ты ничего не замечаешь. Мокрый снег всё летит и летит с неба, тает на воде, на песке, на твоих волосах. А секунду спустя — исчезаешь. Волна сносит тебя с ног, забирает с собой, как тряпичную куклу. Я — просто бреду ей навстречу. — Ир! Ира, дыши! Оставайся со мной, слышишь? Это же сон, правда? Просто кошмар. Всё в порядке, родная, шепчешь ты мне на ухо, и прижимаешь к себе, и волна отступает. Я прячусь в твоих руках, дрожа, и не знаю, почему не верю собственным чувствам.  Не верю своей жизни. Где мы с тобой? В новом дне? На дне? Что-то мешает свободно вдохнуть. Ты приобнимаешь, целуешь меня, и я впервые на своей памяти не ощущаю тепла твоих прикосновений. Не тянусь к тебе — пережидаю. А день всё никак не кончается — так утомителен, словно в него уместился бы месяц. Наша маленькая жизнь одновременно вместе и порознь.  Я возглавляю огромный слаженный механизм, становлюсь у руля, но не вижу берега. Бесцельно плыву за ветром. Теряюсь в пространстве и времени. Всё размывается. Снова встречаю тебя — и отталкиваю. Ищу верное направление вслепую, и безумно смеюсь, не могу успокоиться, и теряю своих людей. Нарочинская, Брагин… Мечтаю вот так же самой потеряться. Ведь день — это… это не день.  Ты — не ты.  Зачем? Самое ужасное: я даже не могу признаться тебе, что не живу. Потому что… я правда стараюсь, но губы не двигаются, я всеми силами размыкаю их, чтобы фальшиво улыбнуться, и переменить разговор, и снова проглотить этот застрявший в горле солёный комок. Я хочу исчезнуть, куда угодно, чтобы вернуться, чтобы по-настоящему жить и дышать, — но ты не слышишь.  Мы, наверное, до сих пор там, под роковой несхлынувшей волной. Видим эти ненормальные дни, потому что когда человеческий мозг всеми силами пытается не умереть, он в агонии. Мы — в какой-то агонии. И нельзя дотянуться друг к другу сквозь воду, будь между нами хоть пара шагов. Мы с тобой — где-то там, не мертвы и не живы. В коме, одной на двоих. Я легла у твоих ног и сама впала в анабиоз. Просто психологически.  Мой психолог — неправильное, потому что яркое, пятно среди остальных безжизненных красок. Она помогает мне тем, что толкает ещё глубже. На дно бесконечного дня. Помогает разорвать связь с миром, которого не существует. Никто, кроме меня, не находит с ней контакта. Она — моя тень, моя выдумка, выверт сознания.  — Ира, — ты снова зовёшь меня, и в твоём голосе уже давно нет тепла. Тепло нельзя просто взять и вообразить себе, чтобы оно не потухло, как маленький огонёк, подхваченный сильным ветром. — Опять не хочешь со мной разговаривать? Я хочу отсюда сбежать. Как вчера, так внезапно, поспешила уехать твоя дочь. Как завтра — первым из нас — сбежит Джорджик. Все бегут с тонущего корабля, даже если не знают, что на корабле, даже если всё это только в моей голове, а не правда.  Меня всё чаще кренит, ведёт вниз, у меня пропадает дыхание. Ещё один «день» — и поддерживать видимость жизни уже не получится. Мы утонули. А может, только я, может, ты остался в безопасности. Я больше ничего не понимаю. Мне холодно.  Наконец осознаю, что неправильное рыжее пятно, принявшее человеческий облик, стремящееся погубить меня здесь — то есть вырвать наверх, — это солнце. А ты, Гена… Ты никогда его не видишь. 

***

— Ну что, Брагин? Как там Ирина Алексеевна? Голос Марины казался единственной пристанью. Бухтой солнца. Всегда, даже ночами, когда заканчивались непростые операции и смены. Он вымученно улыбнулся ей на пороге: — Всё так же. Тоже в коме. Какой-то беспросветный кошмар.  — Она… рядом с Кривицким, да? — Близко. В соседней палате. Но… Господи, я же себе не прощу, если кто-то из них не проснётся. Не прощу, что оставил её одну, да, я мог с ней побыть в этот вечер. И в следующий. А я просто твердил ей… готовиться к худшему, готовиться к тому, что мы можем констатировать смерть мозга. Идиот. Если есть самый мизерный шанс, то надо ждать чуда вопреки всем прогнозам. Так, как она ждала.  Марина обняла себя, потерявшись в мыслях. Он шагнул к ней навстречу. — Как думаешь… — она замолчала, но глаза всё равно задавали вопрос. — Она сорвалась с моста в воду случайно, она действительно не хотела, как сказала дочь Геннадия Ильича? Или… — Нет. Это глупость. Конечно, она не хотела, она бы никогда вот так его не бросила. Он ведь всё ещё жив, Марин, он не… Это просто очень страшная насмешка судьбы. Они как будто… не могут не быть вместе. Где он, там и она. Я никогда не видел таких ужасных совпадений. И никогда не был так к ним причастен.  — Всё наладится, Олег, — выговорила она голосом, в котором слышались слёзы. Опустила голову ему на плечо. Эта столь необходимая им двоим минута уединения не могла длиться вечно: Тома, Катя, Лёва вот-вот проснутся от шума. — Сейчас надо просто в это верить. Как Ирина Алексеевна.   Перед глазами до сих пор стояло её бледное, хрупкое, изрезанное морщинами, неспокойное даже теперь лицо. Видела ли она что-то… что-нибудь? Склиф? Их всех? Мужа? Знала ли, что ей нужно выбраться оттуда, или хотела навсегда там остаться?  Дни так скоротечны, уже не впервые подумал Брагин. И счастье, и боль утекают сквозь пальцы, и главный урок, который ему раз за разом даёт жизнь, — ценить её.  Каждое мгновение.