Пока не выветрилось

В наушниках - Йоко. Йоко орет про какого-то Керри, который зассал и слился с катки, а Дивина поддакивает с интонацией священника на исповеди. Энид сидит на вращающемся стуле, поджав под себя ногу, и смотрит в монитор. Ее палец скользит по краю пластикового стаканчика - дешевое вино, четвертая бутылка, кажется, хотя нет, вторая. Она перестала считать после того, как перестало жечь горло. - Энид! - Йоко пробивается сквозь шум. - Ты с нами? - Ага, - Энид улыбается в микрофон. Улыбка слышна. Она знает этот трюк. - Я просто залипаю. Ты про Керри? Он реально слился, я видела. Голос ровный. Никакой каши. Только чуть медленнее обычного, но если не знать - не заметить. Энид делает глоток. Потом еще один. Жидкость теплая и противная, но это не важно. Важно, чтобы в голове стало чуть тише. Дивина начинает рассказывать, как ее кот спиздил пакетик с дошика, и все ржут. Энид ржет тоже. Вовремя. В нужном месте. Даже добавляет: «Мой бы такое вытворил - я бы его задушила в шутку». Они смеются громче. Энид смотрит на свои руки. Пальцы трясутся. Она прячет их под стол. В дискорде - привычный шум. Чужие голоса. Чужая жизнь. Она в ней участвует, но сама остается где-то сбоку, за стеклом. Потому что внутри - тошнота и пустота, а в голове - Уэнсдей. Энид закрывает глаза на секунду. Видит руки. Длинные пальцы. Черный маникюр, который та покрывала сама, сидя на подоконнике, и капала лаком на пол, потому что ей было плевать. Энид тогда хотела сказать: «Дай я помогу». Не сказала. А теперь представляет, как эти руки касаются ее лица. Как холодные кончики пальцев скользят по скуле. По шее. - Энид! Ты спишь, что ли? - Не-а, - она открывает глаза и улыбается снова. - Думаю, как вам повезло с котами. Йоко что-то врет про своего. Энид кивает, хотя никто не видит. Пьет еще. В горле - вино. В голове - Уэнсдей. В груди - то, чему нет названия. Мама не стучится. Это никогда не раздражало, но сегодня - каждый звук как удар по черепу. - Энид, ты ужинала? Энид поворачивается на стуле. Глаза - нормальные. Она проверила в экран на телефоне за минуту до этого. Зрачки? Не важно. В темноте комнаты не видно. - Да, мам. Я ела. Пару часов назад. Голос не дрожит. Энид даже удивляется себе. Внутри все качается, как на волнах, но наружу выходит ровная, спокойная Энид, которая держит лицо. Мама щурится. Смотрит на стол - бутылка прикрыта толстовкой, стаканчик задвинут под монитор. Не видит. Или делает вид. - Завтра мы уезжаем к тете Линде с утра, - говорит папа из-за маминого плеча. - Ты с нами? - Не, я останусь. У меня созвон по проекту, - Энид пожимает плечами. Улыбается. У нее хорошая улыбка. Всегда была. - Вы езжайте. Мама кивает. Что-то говорит про еду в холодильнике. Про то, чтобы не сидела допоздна. Энид обещает лечь пораньше. Они уходят. Дверь закрывается. Энид сидит, не двигаясь. Считает до десяти. Потом медленно, очень медленно выдыхает. Запах алкоголя - в воздухе, на одежде, на коже. Она подносит запястье к носу. Чувствует. Они не могли не чувствовать. Значит, сделали вид. Это хуже. Она залпом допивает остатки. Ставит стаканчик на стол, и рука промахивается мимо края - пластик падает, на ковер выливается пара капель. Энид смотрит на них. Потом закрывает лицо ладонями. В наушниках все еще кто-то говорит. Она не слушает. Ее тошнит ровно через семь минут после ухода родителей. Энид успевает добежать до раковины, но потом понимает, что не хочет ничего мыть. Не хочет, чтобы запах оставался в этой комнате. Она натягивает толстовку - ту самую, розовую, с выцветшими нашивками - и выходит на балкон. Ночь. Холодно. Город внизу - как рассыпанные бусы. Огни машин, желтые квадраты окон, где-то далеко сирена. Энид опирается руками на перила. Металл ледяной. Ее тошнит уже по-настоящему, и это отупляет. Она ждет, когда спазмы прекратятся, и смотрит на свои пальцы. Белые костяшки. Стынет кровь. Она думает об Уэнсдей. О том, как та стояла здесь в прошлый раз. В своем черном пальто, которое слишком тонкое для такой погоды. Волосы - две косы. Энид тогда вышла за ней, потому что испугалась. Думала, что Уэнсдей решила прыгнуть. Глупо. Уэнсдей не прыгает. Уэнсдей смотрит в пропасть, чтобы та отвела глаза первой. Они молчали двадцать минут. Энид не помнит, о чем думала. Помнит только, что хотела взять ее за руку. Не сделала. Потому что страшно. А сейчас - сейчас она закрывает глаза и представляет, что Уэнсдей рядом. Что ее руки обнимают за плечи - холодные, но это ничего. Что ее голос говорит: «Ты не одна». Энид всхлипывает. Тихо. Почти беззвучно. Ветер срывает этот звук и уносит вниз, к чужим жизням. Она заходит в комнату, когда ноги начинают неметь. На кухне, чайник - старый, с накипью - закипает быстро. Энид достает кружку. Ту самую. С единорогом, который потерял рог. Уэнсдей когда-то посмотрела на эту кружку и сказала: «Символично». Энид тогда обиделась. А сейчас улыбается воспоминанию. Мятный чай. Она покупала его специально после той ночи. Или не после той. После разговора. Или не разговора - молчания на балконе. Энид уже путает. Время растеклось, как этот чайный пакетик в кипятке. Она греет руки о кружку. Пьет маленькими глотками. Чай обжигает язык, небо, горло. Это хорошо. Боль отвлекает от другой боли - той, которая живет в груди и не имеет формы. Энид садится на пол балкона, прислонившись спиной к стеклянной двери. Плед - она успела его схватить - накинут на плечи. Кружка стоит рядом. Пар поднимается в холодный воздух. Она думает о том, как Уэнсдей пьет чай. Никогда не дует. Ждет, пока остынет. Пьет медленно. И смотрит куда-то сквозь собеседника. Энид всегда казалось, что Уэнсдей видит больше, чем говорит. Может, поэтому с ней страшно. Они пили чай вместе один раз. Энид точно помнит. Уэнсдей заварила какой-то черный, с горькими нотами. Энид сказала, что он «на вкус как смерть». Уэнсдей ответила: «Это комплимент». Энид тогда засмеялась. А сейчас не смеется. Она пьет мятный и пытается вспомнить вкус того чая. Не может. Почему Уэнсдей не пишет? Энид знает ответ. Уэнсдей не пишет первой. Никогда. Даже если умирает. Даже если что-то случилось. Даже если ей тоже плохо. Уэнсдей сидит в своей комнате - или в общежитии, или еще где - и смотрит в потолок, и, может быть, думает об Энид. А может, нет. Энид хочет набрать номер. Хочет сказать: «Мне плохо. Я пьяна. Я думаю о тебе. Приезжай. Пожалуйста. Приезжай, я не справляюсь». Она не набирает. Потому что нельзя. Потому что между ними - пропасть. Не из-за того, что Уэнсдей холодная или Энид слишком громкая. Из-за того, что они обе боятся. Энид - что ее оттолкнут. Уэнсдей - что ее примут. Смешно. Страшно. И очень больно. Энид достает телефон. Смотрит на диалог. Последнее сообщение - от нее. «Спокойной ночи» три дня назад. Уэнсдей ответила «И тебе». Энид тогда расстроилась. А сейчас думает - может, «И тебе» от Уэнсдей это много. Может, «И тебе» значит «я тоже о тебе думаю, но не могу сказать». Или может, ничего не значит. Энид ставит телефон на беззвучный. Кладет экраном вниз. Смотрит на город. Чай остыл. Энид не помнит, когда перестала пить. Тошнота прошла. Голова - тяжелая, как чугунная. Но мысли стали странно прозрачными. Как будто алкоголь выжег все лишнее, и осталось только главное. Она снова берет телефон. Пишет: «Ты спишь?». Стирает. Пишет: «Привет. Просто хотела...». Стирает. Пишет: «Мне тебя не хватает». Долго смотрит на экран. Отправляет. И сразу выключает телефон. Не ждет ответа. Потому что боится его. Потому что если Уэнсдей не ответит - будет больно. Если ответит - тоже будет больно, но по-другому. Энид закутывается в плед плотнее. Смотрит на огни внизу. Машины едут. Кто-то живет. Кто-то любит. Кто-то спит спокойно. Она думает: «Завтра я не буду пить. Завтра я скажу ей. Завтра все будет по-другому». И она знает - завтра не будет. Она проснется с больной головой, выпьет нурофен, улыбнется в зеркало и не напишет. Потому что страшно. Потому что легче пить по ночам и врать себе. Но сейчас - сейчас можно верить. Можно сидеть на холодном балконе, смотреть на чужую жизнь и представлять, что утром она возьмет и все изменит. Энид закрывает глаза. Ветер дует в лицо. Где-то далеко сигналит машина. Она не заметит, когда уснет. Просто сползет ниже по стене, уткнется носом в край пледа, и будет спать до тех пор, пока утреннее солнце не начнет светить в глаза. А телефон так и останется лежать экраном вниз. Без ответа.