Эвигар

Дверь личного отсека бесшумно скользнула в паз, отсекая Кайлума от гула жилого модуля эвигаров. Для них с Лаци возвели сдвоенный отсек с индивидуальными местами отдыха, но с общей зоной общения, как у всех дуальных союзов или синхронов. У Лаци была своя входная дверь и своя дисперс-кабина для очищения, чтоб избежать перекрёстной инфекции от одежды. В шлюзовой раздевалке было тихо. Он потянулся к воротнику. Сухое “клац-клац” — и фиксаторы чёрно-алого кителя послушно разомкнулись, отпуская плотную ткань. Кайлум стянул китель и сбросил его в приёмный зёв очистителя. Туда же отправились брюки с гигиенической мембраной изнутри. Вот и вся униформа КИНМ. Не считая ботинок с такой же гигиенической мембраной — их он ещё у входа поставил на платформу ультразвуковой очистки изнутри и снаружи. Гравитация сказалась даже на волосах. Дома, на Салифе, его тонкие скруты цвета сухой травы, собранные держателем в пучок, торчали концами вверх. Кайлум посмотрел в отражение на дверце дисперс-кабины — матовые кончики на макушке клонились к затылку, словно набрали воды. Он отщёлкнул держатель, и скруты длиной до подбородка рассыпались из пучка. У корней неприятно заныло: кожа не успела привыкнуть к лишней трети веса. Он провёл пальцами по гладкому затылку, вискам и щеке — с суетой подготовки к экспедиции он позабыл, когда проводил деактивацию волосяных луковиц. Двести дней назад или больше? Инфолента напомнит про повтор процедуры. Он хотел, чтобы Лаци безопасно трогал его лицо и голову, не боясь уколоть щетиной раскрытые акцепторы. Вон в паху уже начал пробиваться пушок. Там и в подмышках деактивацию приходится проводить чаще, а вот на ногах и руках — раз в несколько лет. Бецветное гелевое покрытие на ногтях тоже нигде не царапало. Негигиеничную одежду он убрал, теперь можно по-настоящему обнажаться. Кайлум осторожно потянул за края перчаток, стащил их и отправил в лоток для обеззараживания. Потом возьмёт свежую пару с раздатчика. До изобретения антисептиков их предки выживали, потому что природная норма декомпрессии — пять-шесть харрашей за сеанс. Естественная секреция акцепторов подавляла вредную микрофлору. Но тридцать-сорок харрашей подряд — это микротравмы и сбой механизмов самоочистки. Как-то в юности Кайлум подхватил заражение на обеих руках сразу, и, конечно, выпал из расписания декомпрессии. Пока всё заживало, он принимал одного донора раз в четыре дня, чтобы не умереть от голода. Фаги убили заразу за сутки, но пропускать эфир через изъязвленные каналы было такой слепящей агонией, что он рыдал, даже обколотый блокаторами. Не то, что хочется пережить снова. Надо будет уточнить в Отделе поведенческого анализа, как очищаются грунтиане, подумал он, вставляя в уши защитные заглушки. Способ очищения многое скажет о структуре общества. Если их дальние собратья потребляют токсичную пищу, то местные средства гигиены тоже агрессивны. Не исключено, что здесь эвигаров до сих пор очищают харраши, чтоб уберечь слизистые акцепторов. Как во всех мирах Кластера до развития технологий. Он набрал в рот чуть вяжущего сладковатого раствора для санации рта и шагнул в тесный цилиндр дисперс-кабины, на тёплую решётку слива. Серые стенки кабины были усеяны форсунками. Едва ноги встали в выемки, дверь закрылась. Тут теснее, чем дома, не хватит места развести руки в стороны даже согнутыми в локтях. Кайлум вставил кисти в ниши на уровне пояса. Мягкий полимер сомкнулся вокруг запястий без единого зазора. Ладони ушли в прохладный гель. Для акцепторов — отдельный режим санации: без напора и турбулентности, только стерильный изотонический состав и ферментная очистка. Кабина засветилась синим. “Закрой глаза и не вдыхай”, — высветилось прямо перед лицом. Он глубоко вдохнул и зажмурился на медленном выдохе. Дисперс-флюид оседал тончайшей плёнкой, пропитывая волосы и кожу. Струи и воздушная пульсация под разным углом снимали загрязнения слой за слоем. Импульсы ощущались вибрирующей щекоткой. Обтекали кожу по анатомическим контурам и убирали лишнее, не задевая живой слой. За ушами, в паховых складках, вдоль линии крайней плоти, между пальцев ног. Флюид проходил по углублениям, размягчал секрет и солевой налёт, собирал пыль в вязкие капли и уводил вниз, где работал вакуумный насос. Цикл очистки занял семь секунд и закончился звуковым сигналом в заглушках для ушей. Кайлум снова начал дышать и открыл глаза. Воздух в кабине уже был чистый, без химического привкуса. И можно было выплюнуть в слив очищающий раствор изо рта. Он удалил с зубов и языка максимум бактерий. За пять секунд ласковый поток воздуха снял влагу с кожи, выдул остатки флюида из волос и не оставил капель в складках. Мягко разжались ниши, удерживающие кисти. Он вытащил их — стерильно чистые и увлажнённые. Гель на ладонях успел стать почти неощутимым, оставив защитную плёнку. Очищенные волосы будто стали легче, пах и шею больше не тянуло липкостью. Кожа хотела прикосновений. Когда Кайлум вышел в общую зону отдыха, на нём была лишь инфолента. Их отсек чище медблока. Свет окрашивал белый композит стен в красно-фиолетовом спектре, как привычные глазу салифанские сумерки. Здесь можно было ходить без перчаток и даже раздвигать мембраны акцепторов без опасений. Поверхности держали барьерный режим против бактерий и пыли. Посередине общей зоны заканчивался автоматический цикл лазерной санации рекреационной платформы. В собранном виде рек вертикально плоский, а сейчас горизонтально развернулся на двоих. Мог и на шестерых. В их Доме Эвигаров на Салифе стояли реки и побольше, но на базе не было условий для создания длинных цепей. Ничего, им хватит и этого. Глаз сразу заметил, что рек не параллелен стене. Чуть повёрнут по диагонали. Узнавание отозвалось в груди гулом совпадения частот. В этом весь Лаци: хоть на несколько градусов, но сдвинуть базовый вектор, создать собственный, пусть и кривой. Наблюдать такие проявления сути синхрона было физиологически приятно. Сам Лаци — тоже порозовевший после дисперс-очистки — стоял к нему спиной и бесконтактно листал список на проекторе виртуальной среды. Вёл пальцем без перчатки по слоям каталога: жилые миры, архивные ландшафты, индивидуальные метки. Кайлума всегда завораживала его спина — как вдоль позвоночника уходили вниз, на ягодицы, две симметричные тени, как под лопатками едва заметно перекатывалось движение, а поясница сужалась раньше, чем переходила в мягкий разворот таза. По сравнению с грави-мужчинами они с синхроном, оба уроженцы лёгких планет, были собраны по другой формуле. Ярко выраженные ниты: меньше несущей массы, тоньше сочленения, длиннее линии тела. Легче, больше воздуха в силуэте. Баршатиане любых планет вызывают друг у друга резонансный отклик, даже если между ними триста тысяч лет эволюции в иной среде. Он подошёл сзади и коснулся щекой плеча синхрона. На энергетическом уровне тот был манящей зоной пониженной концентрации, и всё существо Кайлума требовало это сбалансировать. — Куда ты хочешь? — спросил Лаци. Свет от схем скользил по его скулам и алым коронарным линиям у открытого виска, где нет волос. Больше никакой вони дезинфектора — оба они не пахли ещё ничем, поры не успели выделить достаточно секрета после очистки. Лаци не обернулся, и вопрос прозвучал так, будто он знал ответ, но всё равно хотел услышать его. — Хочу туда, где ты. Лаци махнул на строку наугад, и стены общей зоны посеребрились, будто на полимере выступил иней. Ещё миг — и отсек растворился, как вырезанный из базы на Грунте и вставленный в другой мир. Только рек в центре остался прежним бежевым квадратом. И они двое. Кайлум замер. Тело узнало место раньше сознания и растянуло улыбку. Над их головами сходились высокие тёмно-бордовые кроны с бурыми стволами. В небе, в просветах меж листьев, тлело лиловое утро. Босые ноги ощущали текстурный пол отсека, а глаза видели внизу бирюзовые россыпи люминесцентных грибниц, заплетающих и стволы, и почву. Широкие фиолетовые листья кустов с восковым блеском, казалось, можно потрогать. В детстве Кайлуму нравилось заглядывать в серединку — там часто сидели ярко-жёлтые глеты с девятью лапками. Салифанская экватория. Поляна рядом с их Домом Эвигаров. Место, где они с Лаци впервые встретились четыре года назад, когда синхрон прилетел жить на Салиф с его родной Эдары. — Это я перед отлётом записал, — вспомнил Кайлум. Вокруг них шелестело трение гибких лесных волокон друг о друга, короткими щелчками перекликались сумеречные твари. Непрерывное знакомое гудение живой массы. Кайлум стоял тогда там, где сейчас рек. А Лаци — вон у того дерева с обломанной веткой. Новичок в их Доме, прибывший день назад, держал на перчатке жёлтую глету, но не с девятью, а с шестью лапками. — Мутантка. Сбой репликации, — сказал Кайлум, подойдя ближе, просто чтобы завести разговор. Он улыбнулся, но когда новичок поднял голову, улыбка потухла. Вид у незнакомого парня был такой, будто через него пропустили всю тоску мира и оставили внутри только минимум сил, чтоб дышал. — Мне интересно, не почему она такая. Мне интересно, почему жизнь решила её оставить, — ответил новичок глухим, сорванным голосом, как после долгого крика. Его нервный взгляд бегал по листве. — Значит, такая форма зачем-то нужна. Ошибки умирают быстро. Такой тон, словно новичок злился на глету-уродину. И у Кайлума прошёл по спине тихий холодок, не похожий на обычный резонанс. Притаившееся осторожное чувство, что происходило что-то слишком ёмкое для случайной встречи. Спина синхрона дрогнула, словно он замёрз в комфортном отсеке. Лаци смотрел не на лес, а куда-то сквозь него. Узнавал не место, а собственное тогдашнее состояние? Плечи его напряглись. — Давай это, — сказал Лаци слишком быстро и сменил локацию. Тёплый сумрак, влажная листва, свет грибниц — всё схлопнулось, отступило. На стенах заблестел “иней”, пока загружался новый пакет данных. Он ошибся, записав эту поляну, огорчился Кайлум. Это для него тот день был началом самого прекрасного путешествия. А Лаци вид их леса провалил в самый сложный его период. Тридцать дней до их встречи он наблюдал, как заканчивалось его первое прекрасное путешествие. Лаци потом рассказывал, что некроз делает акцепторы чёрными. И всё превращается в череду отчаянных попыток утолить голод, чтобы продержаться ещё пару дней. Когда ещё можешь дышать и терпеть, но понимаешь, что просто множишь боль — и свою, и тех, кто застыл в ожидании твоего конца. И наступает момент, когда перестаёшь бороться, выбираешь хлопок дезинтегратора вместо агонии. Кайлум обнял синхрона сзади, положил открытые ладони ему на грудь. На миг Лаци накрыл их своими — не как обычно, не машинально, а задержав их дольше, будто хотел сохранить момент. Проектор шелестнул, и вокруг них встали ржаво-синие скалы Риавара под розовым небом. Камни высились рваными стенами, арками и колодцами, изъеденные миллионами лет дождей и ветров. Ни дерева, ни травы, ни мха. Планета необитаема. И запел ветер. Он никогда не затихал на Риаваре, и мелодия никогда не повторялась. Порывы входили в каверны под разными углами, и камень всякий раз отзывался другим тоном. Высокий режущий свист в узких ущельях, густой гул в широких полостях. Ветер задевал рёбра безжизненного мира, заставляя их звучать даже в диапазонах, которые ухо не ловило вовсе — только внутренности и кость. Будто ветер играет и в тебе. Ни на что не похожее, торжественно-завораживающее чувство. Расширение границ неизвестного. Планета, где нечему умирать. Кайлум шагнул к реку и похлопал по краю подошвой. Из толщи река поднялся валик плотного геля под пластичной оболочкой. Нет, хочется выше. Вот так. Валик образовал склон — опору для спины и шеи. Кайлум устроился полулёжа, вытянув ноги. В его почти белой коже отражалось розовое небо. Рек быстро определил температуру тела и стал как оно на ощупь. Приятная гладкость с мягким верхним слоем и уверенной опорой в глубине. Лаци, серьёзный, притихший и тоже немного розовый, оседлал его бёдра. Ткнул по гелю река, чтоб подобрался, и колени легли удобнее, ближе. Пальцы Лаци бережно отодвинули с лица Кайлума кончики рассыпанных скрутов. Задержались у виска, потом у скулы, скользнули по шее — как будто Лаци не просто касался, а сканировал и сохранял в память знакомые черты. — Айсберг… — Неправда, — тихо возмутился Кайлум. Синхрон оценил цвет коронарных линий — пара разветвлённых “молний” спускалась у Кайлума до середины щеки. — Тёмные. Передоз небольшой. Сильно пути обжёг? Кайлум поцеловал его пальцы. — Немного пережёг, прошло быстро. — У тебя же вирра на следующей декомпрессии, да? ой, не напоминай — Да, сегодня на блокаторах. На двойной дозе доделал. — Какой тут поток? — Сложновато было, — признался Кайлум. — У многих каналы закрытые, отклика мало. Знаешь, как из детей тянешь, а они зажимаются. Лаци закивал: — Самое сложное — мергонцы. Эта их тройная ёмкость. К концу из сил выбиваешься. — Зато в цепи они хороши. — Да… Здесь ни одного не видел. — И я. Женщин много на инфраструктуру привезли. Если и тут не разделят, все пять лет будут нам их приводить. — Он вздохнул. — А ещё я сто сорок лет не целовал тебя. Наконец-то Лаци посмотрел ему в глаза. Почему он такой серьёзный? Из-за записи с поляной? — Три дня. — И сто сорок лет. Обратно полетим, попросим положить нас в одну криокапсулу. Взгляд Лаци на миг расфокусировался — будто слово “обратно” ударило в место, куда он не хотел пускать даже мысль. — Тесно будет, — ответил он без улыбки. Кайлум подался вперёд и обхватил его руками. — Настолько тесно? Я согласен. Грудь к груди, кожа к коже. Сердечный ритм Лаци под щекой шёл ровно, без скачков, без помех. Будь у него возможность выбрать одну-единственную опорную запись для нервной системы, Кайлум оставил бы такую: Лаци в его руках, стабильный пульс под кожей, остальное за пределами этого объёма несущественно. — А у тебя когда декомпрессия? — спросил он, чтобы ничего не планировать на тот вечер. — Я… не брал пока. — Сердце Лаци споткнулось сильнее, чем должно было от простого вопроса. Он отвёл взгляд вниз — туда, где между ними сливалось общее тепло. Кайлум поднял голову, вгляделся ему в лицо. — Почему? Итана ещё вчера расписание отправила в поле. Я на полгода сеансов набрал… Ты нормально себя чувствуешь? — Работы много было. Не хочу про сеансы, потом. Хочу вот так… — Лаци наклонился и коснулся его рта. Он его отвлекал. Уход от ответа… это… был… ну и пусть. У Лаци особенные губы. Кайлум целовал сотни мужчин и знал разницу: обычно плотнее, суше, напористей. У Лаци губы поддавались — они принимали. Живая, тёплая, слегка влажная мягкость с вяжущим привкусом очищающего раствора для зубов. На ощупь его губы больше всего напоминали член в спокойном состоянии: не напряжённый ещё, но отзывчивый на малейшее касание. Скалы Риавара, ветер, розовое небо — всё отступило, как фон, у которого подкрутили интенсивность. Осталось только лицо Лаци вблизи, его полуприкрытые глаза, дрогнувшие ресницы, и точка контакта их губ, куда стекалась вся чувствительность тела. Ноги ослабли. Мышцы растеклись по тёплой поверхности река. Пальцы стали вялыми на спине Лаци, кисти нажали сильнее, подтягивая его ближе. Как такая малая зона контакта может брать под контроль всё остальное? Одно медленное движение губ — и тело уже отвечает, как если бы он переработал плотный поток на декомпрессии: темнеет в глазах, дрожит диафрагма, сбивается геометрия дыхания. Они почти не двигались. Вдох-выдох... Лаци касался ртом медленно, с той точностью, с какой брал тонкий биоматериал, который нельзя повредить. Потом по нижней губе Кайлума проскользнул язык — и прошило так остро, будто Лаци вёл им по самой чувствительной складке под головкой. Та же невыносимо живая уязвимость, только во рту. — Мощнейший транслятор эйфории в галактике, — шепнул Кайлум. Отдельное удовольствие наблюдать реакцию мужчин, которые впервые целовали Лаци. — Проверил все восемьдесят пять триллионов? — Я лучше не ищу, нашёл уже. Лаци был его сплошным спектром. Ни одной частоты, на которой Кайлуму чего-то не хватало или что-то сбоило. В Лаци не было пустот. Резонировало всё: его ум, скорость, тело, манера впиваться в мир и в идеи. Притягательная жажда прорваться за предел, тогда как Кайлуму было ровно и внутри предела. За четыре года вместе у них сложился сенсорный словарь, когда слов не надо. Пальцы синхрона чуть тронули локоть — и Кайлум откинулся на спинку река и развернул перед ним ладони. Лаци поддержал их снизу бережно, словно лишний микрон давления нарушит структуру. Мышечные мембраны открылись с усилием. После тридцати семи сеансов декомпрессии слизистая внутри была раздражена до предела. Даже лёгкое дыхание Лаци заставляло голубоватые ворсинки, устилающие дно канала, рефлекторно сжиматься. Лепестки вокруг, обычно светло-розовые, покраснели и набухли после четырёх часов напряжения, пока обеспечивали вакуум контакта. На них блестел естественный секрет, пахнущий свежим срезом стебля. Кончик языка Лаци коснулся самого края внешнего лепестка. Невесомо, еле ощутимо. И скалы Риавара расплылись в глазах. Только верхние слои лепестков — язык пробовал соскальзывать глубже, и по дрожи пальцев Кайлума Лаци нащупывал сегодняшнюю границу чувствительности. Перешёл языком на левую руку, обводя акцептор правой кончиками пальцев, еле-еле касаясь. Амплитуда подскочила вертикально. Объём сенсорного перегруза стянулся в две точки на ладонях. Пальцы на ногах свело. Кажется, Лаци никогда ещё не касался его с такой тонкой калибровкой… хотя каждый раз так казалось, так же пронимало с оглушающей интенсивностью. Кайлум убрал одну руку, коснулся локтя Лаци. И тот охотно положил пальцы ему на щёку, а ладонь к губам. Он не декомпрессировал сегодня, его ткани не были пережжены, и можно было не слишком осторожничать. Кайлум обвёл языком бороздки между лепестков — у Лаци, эдарианина, они темнее, с фиолетовым отливом. И накрыл поверхностью языка центральный узел, где трепетали ворсинки, ощущая близость переполненного эфиром резервуара. Лаци задохнулся, его бёдра толкнулись вперёд. Кайлум посмотрел ему в глаза: на нижних ресницах синхрона лежали слёзы — физиологическая реакция на режущую остроту отклика. Капли сорвались на пальцы Кайлума. На языке — сладковатый травяной вкус акцепторной слизи. Вкус Лаци. Разные оттенки одного и того же вкуса в его слюне, на коже, в каплях предэякулята. Кайлум узнал бы Лаци языком из тысяч мужчин. И его рот — с первого касания. Он убрал свою руку от лица Лаци и потянулся за поцелуем. Тело — сплошной проводник, готовый принимать и отдавать частоту синхрона, сколько выдержат биологические пределы. Кайлум лизал его щёку изнутри и не мог насытиться сигналом — та же структура кожи, что на акцепторах… почему язык не может лизать сразу всё, всего Лаци, со всех сторон? Кайлум прижал их руки к груди — ладонь к ладони, и акцептор синхрона рефлекторно вобрал его, уставший, в свой вакуум. Сдвинулся по кругу, притираясь лепестками. Ощутимо, на грани болевого порога. Между ними был слишком резкий градиент, и, конечно, всполох эфира сразу ворвался в проводящие пути Лаци. Тот ахнул. — Не ждёшь? — Само… Держу. — Кайлум разорвал сцепку, он сейчас не мог ничего в себе сдерживать. Просто было нечем, сдерживающие мышцы растворились, он был весь открыт на выход… бери меня, я готов. Взглядом молча — да? Да! Хлопок по краю река — и тот выдал из лотка цилиндрик в руку Лаци. Тёплый гель капнул на Кайлума, и ствол накрыло с двух сторон лепестковой нежностью акцепторов. Лаци обволок его ладонями, медленно распределяя смазку. Пробой. Дыхание сломалось на вдохе. Тело мгновенно пересчитало нервные пути под новую ослепительную частоту. Низкий голос Риавара вибрировал где-то внутри ослабевшего хребта. Лаци приподнялся на коленях и стал опускаться на него. Проекция окрасила мягкие волны его рёбер в ржаво-розовый тон. Из-под полуприкрытых век сверкали медью два самых ярких пятна в отсеке. Влажные от геля и секрета акцепторы касались шеи Кайлума с двух сторон. Синхрон упирался рёбрами ладоней в его плечи, с усилием поднимаясь вверх. Его мышцы нита не выпирали грубыми валами, а лежали глубоко и ровно. На движении вниз резкий шлепок впечатывал их друг в друга с неожиданной силой, словно спайкой. Кайлум выдохнул: — Так плотно… — Другой вес, — шепнул Лаци. — Вверх мышцы, вниз падаю. я знаю, кто его научил Этот рваный ритм не давал дышать автономно. Их лёгкие наполнялись и опустошались, синхронизируясь с движениями Лаци. Голова его запрокинулась назад, ломая ровную ось позвоночника. Линию горла подчеркнули натянутые ленты сухожилий. Прядь волос длиной до подбородка выбилась из-за уха, прилипла к влажной щеке и губам тёмным косым росчерком. Эта визуальная асимметрия ошеломляла своей безупречностью. Она означала, что Лаци отпустил контроль. Не сканировал мир, не сжимался от мыслей об энтропии — он каждой клеткой присутствовал здесь, в конкретной фазе их общего цикла. — Я в таком резонансе, — то ли подумал, то ли шепнул Кайлум. Где-то на границе восприятия гудел ветер. Структурный предел был близко. Ещё десяток движений — и система сорвётся в неконтролируемый белый шум. Кайлум хотел замкнуть контур, отдавшись синхрону сверху, и запросил реверс. Коснулся бедра, и Лаци считал сигнал, записанный годами взаимной калибровки. Синхрон мягко перетёк по реку, ложась на живот. Его лопатки тяжело вздымались, спина блестела от влаги. Кайлум опёрся на локти, сжав кулаки, и вдвинулся в него. “Вверх мышцы, вниз падать” ощущалось как тяжёлая работа с наградой кинетическим ударом по рецепторам. Он привычно раздвинул ноги, чтобы падать под правильным углом со смещением вперёд. И Лаци сразу отозвался довольными выдохами, ёрзая щекой по поверхности река и выгибаясь навстречу. Слишком. Остро. Всё. Опираясь на локти, Кайлум раскрыл ладони вверх по обе стороны от Лаци и раздвинул мембраны. Синхрон сразу накрыл их своими. Слизистые соприкоснулись, и лепестки акцепторов Лаци крепко прижались, создавая вакуумную сцепку. Цепь замкнулась. бери меня, контур мой Зрение отключилось первым. Кайлум ослеп — всё белое. Потом утратил пространственную ориентацию. Мышцы таза продолжали толкаться вперёд, но он больше не различал, где его тело, а где Лаци. Под грудью — скользкая влажная спина, а в паху — их расплавленное единство, не разделить. Избыточный эфир, который Кайлум удерживал в себе после декомпрессии, хлынул сквозь открытые мембраны в пустой резервуар Лаци. Без преград и без усилий — обжигая проводящие пути несколько мгновений. Кайлум хрипел, скрипел что-то сквозь зубы, полностью дезориентированный. Рядом — шипящие вздохи Лаци, чьи проводные пути, раскрытые на максимум, втягивали шквальный сброс. Сбивчивая, знакомая до каждой ноты акустика облегчения. Кайлум не контролировал выплеск, он проходил без участия сознания. Ноющее давление эфира внутри стремительно падало, в то время как Лаци стал излучать волны сытой заполненности. Система выровнялась. Сообщающиеся энергососуды достигли баланса, и передача затухла сама. Физиологический сброс произошёл одновременно с эфирным. Теперь Кайлум чувствовал его остаточную пульсацию — мышцы таза сокращались, рефлекторно дорисовывая цикл. Динамическое равновесие в их сцепленных ладонях стояло мягким ровным фоном. Но Кайлум всё ещё чувствовал дискомфорт незавершённости. Он плавно разорвал стык акцепторов и скользнул вниз вдоль влажного тела синхрона. Лаци перевернулся на спину, судорожно сжимая и разжимая пальцы. Сегодня он никого не будет декомпрессировать, и жжение скоро пройдёт. Их энергобаланс теперь был идеальным, но физиологический потенциал синхрона застрял в верхней точке, тоже требуя сброса. Кайлум обхватил головку ртом, перестраивая сбившееся дыхание. Вобрал глубже, воссоздавая во рту тот самый тянущий вакуум, который только что пульсировал между их ладонями. Лаци хныкнул и раскинул ноги шире, искал опору в сенсорном шторме. Его сброс ощущался как финальная точка цикла. Терпкий глоток обжёг горло, и вместе с ним внутрь опустился абсолютный покой. Биология догнала эфир. Баланс замкнулся на нулевой отметке, не оставив ни единой искры нереализованного напряжения. Кайлум поцеловал напоследок его гладкий лобок и поднял голову. Грудь Лаци тяжело вздымалась и опускалась. На его висках блестели влажные дорожки от слёз. Кайлум скользнул взглядом по его расслабленному телу, и внутри окончательно зафиксировалось равновесие. — Иди ко мне, — попросил Лаци. И притянул его, положил прямо на себя. Обхватил руками за плечи и спину крепко, будто не видел много дней и наконец встретил. — Тебе тяжело, — обеспокоился Кайлум. — Лежи… лежи. И он лежал на нём, уткнувшись в его грудь. Косился наверх, на его лицо. Лаци мечтательно улыбался розовому небу. — Пить хочу, — сказал наконец Кайлум, когда дал синхрону насладиться тем, чего тому хотелось. Объятия распались. Лаци хлопнул пальцами по реку, и тот выдал пару капсул с электролитом для компенсации затрат. Подав одну Кайлуму, Лаци погладил его щёку с алой “молнией”. — Посветлели. Передозировку эфиром они разделили на двоих. — Гравитация жестокая, конечно, — устало поделился Кайлум, сковырнул крышку с капсулы и выглотал всю разом. — Чего я не ожидал — что на этой планете у меня заболят волосы! Корни ноют. Лаци хмыкнул, задумчиво болтая электролит в капсуле. И вместо того, чтобы сделать очередной глоток, вдруг с размаху плеснул его в стену. Подался вперёд с интересом, открыв рот. Жидкость с тяжёлым хлопком ударилась в голограмму камня. Оптическая иллюзия сломалась. Раствор исказил лучи проектора, и там, где синела трёхмерная скала Риавара, обнажился плоский композит стены. Лаци, не моргая, следил, как поток раствора распадается на десятки виляющих ручейков на стене и полу. — Не держит структуру, — констатировал он. — Тяжесть планеты рвёт её на части. Кайлум тихо засмеялся. Лёжа на реке, наполненный резонансом, он смотрел не на мокрую стену модуля, а на эту невероятную драгоценную аномалию, которую притягивал хаос. — Ты как всегда, — с нежностью сказал он. Они легли спать вместе там же, на реке. В безжизненном мире Риавара бились два пульса. Кайлум обнял Лаци сзади, впервые засыпая на неизученной планете. И думал, как странно, что на этом теле нет ни единого места, которое он бы не целовал. Вот только… тонкий белый шрам у Лаци между лопаток. Всякий раз, когда взгляд задерживался на нём, внутреннее равновесие Кайлума сбоило. Даже сейчас.