До свидания

      Когда отец Джад говорит о любви и смысле, весь — обещание призрения и прощения, стремящийся помочь оступившимся и вернуть их Богу — и Бога им, — сам когда-то пересëкший черту и убивший, он, утешение чужого горя — в мыслях возникает образ Марты Кабрера.       Бенуа помнит обстоятельства их знакомства предельно ясно: алое пятнышко на её кроссовках, ненастоящие ножи, горе в глазах, стоило ему пролить свет истины на самоубийство, нелепую случайность, которую можно было бы избежать мелочью, сущим пустяком ожидания — и дрожь ресниц при слове «прощайте». Ему в те дни нравилось её общество, пусть и держал Марту рядом искусственно, не обманывая, но и не раскрывая всей правды: он знал, с самого начала знал, с самой первой встречи, что она, как минимум, знает больше, чем говорит.       Ещё его веселил её рвотный рефлекс на ложь.       Когда отец Джад говорит в телефон нетерпеливо и быстро, едва не срываясь, и, близкий к тому, чтобы узнать следующее звено в их расследовании, вдруг замолкает, рассматривая осколки разбитого сына Божьего с таким выражением, будто, сам разбитый, нашёл истину, и выходит, закрывая за собой дверь, превыше всего ставящий помощь ближнему своему — в наступившей тишине Бенуа снова думает о Марте Кабрера.       Он находил странно умилительными её попытки сказать ложь не обманув, забавными — рассказы о членах семейства Тромби и вечерах с Харланом, когда голос Марты наполнялся теплом и тоской, очаровательной — её саму.       В какой-то момент Бенуа обнаружил, что, возвращаясь продолжать поиски правды, первым делом выискивал одну конкретную сиделку.       В их последнюю встречу она словно была где-то там, в своих мыслях, задумчивая, не до конца ещё понимающая, что её ждёт, сдержавшая порыв коснуться напоследок его объятием — только дрогнули пальцы и губы расцвели робкой улыбкой.       Он почти что расстроился от того, что она не решилась.       Бенуа вспоминает: Марта даже писала ему, отправила конверт со сложенным втрое листком, милую благодарность, аккуратное приглашение как-нибудь их навестить и просто «Марта» вместо подписи, всё вместе не больше пяти строк, — но на белой бумаге Бенуа видел следы-росчерки ручки от предыдущих попыток написать и, заштриховав карандашом, различал отдельные фразы.       «В таком большом доме одиночество чувствуется острее»       «Может, Вы приедете ко мне?»       «Простите, что так навязываюсь, но знали бы Вы, как я скучаю»       «Тогда, под тайником Фран, Вы сами сказали, что, может, мы друг друга стоим»       «Только Вы меня поняли»       «С любовью, ваша Марта»       И Бенуа понимает прекрасно: да, она уже не дитя, рядом с ней сестра и мать, найдётся, кому её поддержать, и он не был ничем ей обязан, но всё же… Поступил ли он правильно, оставив Марту так скоро? Может, стоило сказать «до свидания»?       Бенуа решает, что обязательно её навестит, так, от скуки больше, совместив визит вежливости — всё же Марта его приглашала, — с развлечением, ведь что может быть веселее лёгких беззлобных провокаций от немолодого мужчины в адрес юной девушки, очевидно влюблённой?       Бенуа усмехается мысли, что, в отличие от Марты, может лукавить и лгать без тошноты.