befragung mit Vorliebe

– Какая чудная картина… – Едкий, доводящий до мурашек голос раздался откуда-то со стороны входа. – Я бы сказал шедевр на миллион долларов. Верно, Дазай? Он поднял голову от своих коленей на говорящего, чтобы увидеть рыжие, слегка выбивающиеся из прически волосы, не особо подходящие своим цветом официальной форме СС. – Признаться, я был очень удивлен такой чести – увидеть самого Осаму Дазая в нашей скромной обители… Еще и в таком примечательном виде. – СС-сник окинул его фигуру быстрым взглядом – рваные края некогда грязной рубашки свисали с подцепленных наручниками к стене рук. Лицо, перепачканное грязью и непонятно чей кровью, даже в таком положении пытающееся ухмыляться. Тонкая фигура – может, когда-то он и был довольно сильным физически, но голод и сон в холодных окопах сделали свое дело. – Не думал, что ко мне на аудиенцию придет такой замечательный сотрудник. – Отвечает Дазай хриплым, но до невообразимого нахальным голосом. – Признаться, я уж придумывал, как буду плакаться другим сотрудникам, что скучаю по тебе, а тут… – Очень зря, Дазай. – Накахара Чуя – рыжий, один из самых ярких сотрудников Эскадрона Охраны, один из самых известных в кругах (вечных окопах) Дазая. Как бы сомнительно не звучало, а попасть на пытки именно к нему у многих действительно считалось честью – особенная жестокость Накахары, по мнению Дазая никак не вяжущаяся с характером, поражала иногда даже его коллег. Дазай мысленно усмехнулся сам себе – Чуе было, у кого учиться. – Я полагаю, ты должен быть осведомлен, как мы поступаем с нашими противниками. Особенно с предателями. – О, не волнуйтесь, господин охранник, мне ли такое не знать? А угрозы у вас получаются очень даже неплохо, жаль до моего уровня вы все же еще не доросли. Усмешка озаряет его лицо, постороннему наблюдателю, если бы он только находился в этой сырой полусумрачной комнате показалось бы, что пленник забавляется. Раньше Накахара уже не сдержался бы и за замечание о «не дорос» впечатал бы Дазая в стену, хотя, казалось бы, куда сильнее. Выросший, настоящий Чуя, не связанный с его воспоминаниями только раздраженно выдыхает, наверняка мысленно считая, чтобы успокоиться. Это… выглядит по-взрослому и очень серьезно – по стать новой должности. В любой другой ситуации кроме этой, Дазай восхитился бы наученной сдержанности бывшего знакомого. В этой Дазай слабо ведет плечом – руки затекли – и пытается удержать на лице стекольную улыбку – именно перед этим человеком все годы еще до войны показывать ненастоящие эмоции было слишком сложно. Чуя спокоен. Он не просто мысленно считает, чтобы сдержаться и не ударить Дазая раньше времени, он действительно спокоен. Дазай вспоминает себя и своих подопечных на подобных мероприятиях, и намеки на сходство слишком сильно ему не нравятся. Дазай недоволен. Недоволен холодом стены, посылающей мурашки его спине, недоволен неудобным положением рук, недоволен тем, как размеренно Чуя достает сигарету и делает первую затяжку, самодовольно разглядывая Дазая – как совершенно не выделяющегося пленника, смотрит так же, как смотрел до этого на сотни замученных до смерти. Теперь Дазай не просто удерживает улыбку – теперь ему хочется истерически смеяться и издеваться над самим собой за детскую обиду – «Чуя считает, что я такой как все».  Практически весь мыслительный процесс если и незаметен для обычных наблюдателей, то не укрывается от Чуи, и тому кажется, что быстро проскочившее в карих глазах что-то сейчас будет пытать его, а не наоборот. Это действует на нервы. Сильнее, чем новость о том, что проклятый предатель выжил и перебежал на чужую сторону фронта, подсосавшись к «стороне света». Сильнее, чем новость о том, что этот самый предатель пойман и теперь сидит у них в подвалах. Сильнее, чем невозможность понять, нахуя он все-таки дал себя поймать – слишком умный ублюдок для того, чтобы у него что-то действительно пошло не по плану. – Позволь же мне узнать, что же ты делал на территории штаба СС сегодня утром? – Чуя делает несколько медленных, нарочито угрожающих шагов к Дазаю, а тот понимает, что что-то в поведении Чуи изменилось слишком сильно. Нет, бесспорно, кинжал в его руке блестит все так же возбуждающе, но… – Кажется, я задал тебе вопрос. – Но начало его отвлечений перехватывает рука в перчатке, внезапно потянувшая его за волосы и заставившая смотреть себе в глаза. – А что, меня здесь никто не ждал? – Дазай поднимает брови в театрально-жалобной манере, от которой у Чуи и вправду начинают чесаться кулаки. Но он лишь меняет ухмылку на какое-то извращенно-нежное подобие улыбки. – Ждали. Или почему, ты думаешь, ты неспособен выбраться? От самодовольства Накахары хочется одновременно улыбаться и рыдать. Он не может – вот в чем главная проблема, не в изменившемся Чуе. Он понял это почти сразу, как оказался в этой комнате, и это ему очень, очень не понравилось. Говоря человеческим языком, Дазай был в панике. Которую Чуя, за годы работы вместе, распознавал очень хорошо. И питался этим, как и тогда. Справедливо, учитывая, как Дазай питался когда-то его гневом, который теперь он мучительно-долго не высказывает. Ну же, Чиби, скажи, что это шутка и просто вмажь меня пару раз в стену… – Я говорил тебе когда-нибудь, что ты намного красивее, когда молчишь? – Он все еще держит его за волосы, что тоже ощущения не из приятных, а потом перехватывает кинжал – Дазай подарил ему эту игрушку на семнадцатилетие, удивительно, что Чуя до сих пор пользуется именно им, – и ведет им от виска до подбородка, наблюдая, как едва видимые капельки крови выступают на месте пореза. – И ты хочешь испортить эту мою красоту? – Я могу просто отрезать тебе язык. – Нет, Чуя точно изменился. что-то в этой организации сломало его окончательно. Наверное, у Дазая отлегло бы от сердца, если бы Чуя убил его, как убивал раньше – с матом, криками и яростью в глазах. Теперь в них не было ничего… настолько же живого, кроме намека на мрачное, неестественное для человека удовольствие. Чуя выглядел как Дазай. Одно только это заставляло его дыхание затихнуть. – СС сделало Чую злым. – Предпринял он попытку донести свою мысль, но непонятно, поняли ли ее, потому что Чуя отвечает: – Я всегда был злым. – Нет, раньше Чуя был бешеным, как собака, а теперь Чуя... – Он делает еще одну жалобно-жалкую попытку, пока не доходит до конца фразы, когда плаксивый тон вдруг становится серьезным, – как я. Кто-то из них должен быть сегодня честным. Дазаю, видимо, стоило быть честным хоть иногда. Наверное, когда бывший напарник спокойно крутит около твоих глаз ножом не такой уж плохой момент. Чуя на эти мысли лишь внезапно плюет на лицо Дазая, предварительно на секунду вынув окурок, а затем и бросив его куда-то в сторону – слюна попадает на правую щеку и скатывается вниз, оставляя влажно-прохладный след. Он отходит на пару шагов, крутя кинжал между пальцами. Дазай сжимает руки в кулаки почти умоляя того мысленно сорваться. – Другой Чуя мне нравился значительно больше. – Дазай пытается вытереть щеку о плечо, но в его позе это не слишком удобно. Его привычный тон в разговорах с Чуей возвращается. Он просто обязан его вывести. – Теперь Чуя как пес СС, а это не только не интересно, но и унизительно. Чуя отворачивается к нему спиной. Его осанка привычно прямая и непривычно напряженная. – Когда Чуя был моей личной собакой, я уважал его больше. Это работает. Чуя разворачивается и вихрем подлетает к Осаму, хватает того одного рукой где-то около уха, а второй поднимая нож к его лицу и надавливая на уголок губ, начиная их разрезать. Совсем несильно, но, как оказалось, довольно ощутило. Дазай жмурится от боли и выдыхает от облегчения. – Еще одно слово и, клянусь, тебе действительно станет нечем говорить. – Цедит он сквозь зубы, и Дазаю удается слабо кивнуть, только сильнее напарываясь на лезвие. Чуя любезно убирает его в одно мгновение и тут же врезает его в плечо Дазая, вызывая у того крик. Неожиданно. И как бы ни было больно – приятно, потому что вот это уже больше напоминает живого Чую из его воспоминаний. Таких как он, видимо, и при всем желании СС не исправить. Он выглядит самодовольным. Непрошенные слезы слегка застилают Осаму обзор, размывая картинку перед ним в рыжее и темноте пятно, но ему не нужно смотреть так тщательно, чтобы знать. – Я повторю свой вопрос. Что ты делал на нашей территории? О. Дазай за эти несколько минут милого разговора успел забыть об изначальной цели его нахождения здесь. Но внятного ответа у него по-прежнему не было. Поэтому он сплевывает на пол кровь с губ и растягивает их в подобие улыбки, прищуривая глаза. – Хотел навестить тебя, конечно! – Слегка срывающимся голосом произносит Дазай, пока Чуя, прокрутивший нож у него в плече не заставил его сдавленно ахнуть – для второго крика он слишком гордый. – Я жду. – Он продолжает двигать лезвием на самом деле едва заметно, но зная, что для Дазая это ощущается так, будто он вскрыл ему еще две мышцы. – Какие плохие здесь люди, не могут даже почистить уши моей соба- Последнее «а» зависло в воздухе неясным хрипом, когда Чуя резко выдернул нож, а у Дазая искры заплясали прямо в глазах. Он стиснул челюсти, краем глаза наблюдая – больше чувствуя – как теплая кровь впитывается в остатки рубашки. Это не слишком хорошо. Но они оба знали, что Чуя знал, куда пырять, чтобы не нанести слишком сильный жизненный урон. Чуя остается стоять здесь же – на почти смущающе-близком расстоянии, пронзая Дазая голубыми глазами. Кричать перед таким лицом просто стыдно. Они молчат какое-то время, пока Дазай приходит в себя, потому что Чуе на самом деле нужно знать ответ – прийти с пустыми руками значит чуть ли не самому стать предателем, учитывая то, как он подозрительно выпрашивал прийти именно к этому пленнику. Ради чего, собственно? С чего он только вдруг решил, что спустя столько лет его терпение стало железным, чтобы вынести один только вид этой заразы? Когда Дазай хоть немного восстанавливает дыхание, Чуя возвращается от задумчивого разглядывания пола сразу к нему. Дазай на этот раз сам поднимает голову на него: – Другие пленники говорили, что тебе очень идет вести допросы? Становишься таким… сексуальным. Нет, его нервы точно не выдержат, Мори-сан оказался прав в своих намеках. – Можно подумать, – кончик кинжала колет Дазаю подбородок, поднимая его голову еще на пару сантиметров выше – благо, его все-таки с этими цепями не оставили на ногах – у тебя есть на меня какие-то намерения. – А у тебя? Или ты правда думал, что я скажу тебе что-нибудь? – Не будь Дазаю так больно, его голос звучал бы бодрее, но ничего не способно вывести из него нахальные нотки. Чуя мягко качает головой. Конечно, он не думал. Он, можно сказать, вообще мало о чем думал, когда ему донесли информацию о том, кого они поймали. И Мори-сан тоже прекрасно понимал его импульсивные соображения. И Дазай тоже. И Чуя. И все равно ведь пришел, рискуя репутацией допросника. Только для чего в итоге? От Дазая, только начавшего истекать кровью, не становилось легче. Полезности он тоже никакой не нес. Разве что выглядел довольно неплохо с каплей крови на уголке губ и какими-то щенячьими – нет, не иронично, – глазами. Быть выше, вообще-то, Чуе всегда нравилось. И подвешивать Дазая куда-нибудь еще с подросткового возраста тоже. Лишенный возможности нормально двигаться Дазай вообще выглядел… довольно занятно. Мало кому такой его образ не пришелся бы по измученной его характером душе. – Где ты научился такому пронзительному взгляду? Аж душонку мою бедную пробирает! – Если бы мог, он сейчас всплеснул бы руками, но приходиться играть только с интонациями. Однако привычные шутки не вывели Чую из мимолетного транса, в который он внезапно впал. Дазай, не получивший ответа ни на один из своих двух вопросов, хочет сказать что-то еще, пока не чувствует кожу перчатки, вытирающую ему уголок губ. Глаза Чуи все еще злые, но теперь сосредоточенные по-другому. Вдруг, неожиданно для них обоих, он снимает перчатку и, оставив ее валяться на полу, вытирает чужое лицо голыми шершавыми пальцами. Вторая рука все еще держит нож у чужого горла, поэтому Дазай не смеется шевелиться, но, быть честным, он и с абсолютной свободой движений не пошевелился бы. – Перчатку мерзко о тебя марать. – Говорит Чуя неизвестно зачем, проведя пальцами от губ к уже высохшей щеке, а потом, пробежав по несильной царапине до виска, зачесал челку назад, открывая ему взгляд полностью. Черт. А молчащий и связанный Дазай выглядит даже сносно. – А руки не жалко? – Усмехается вполголоса Дазай, боясь спугнуть. – А руками я б у тебя и в кишках поковырялся, если б вспомнил, сколько они стоили. – Как мило, не знал, что мы на таком интимном уровне отношений. В мои кишки мало кто пытался залезть, знаешь ли. Но Чуя не может нормально отвечать, он сосредоточен на рассматривании чужого лица как-то по-новому, уходя в свои мысли, явно без кишок, хотя кто там его знает. – С твоим характером это удивительно. – Все же отзывается он. А потом отпускает его челку и отходит на пару шагов, беря еще одну сигарету дрожащими пальцами. Пытаясь понять, как после внезапно ударившей его мысли продолжить мучить Дазая, а не себя самого. Раздражение после минутной передышки накатило новой волной, но теперь подойти к Дазаю было сложнее, словно он одним взглядом установил Чуе моральный блок. Появляется тишина. В книжках, которые Дазай глотал пачками в перерывах между миссиями в детстве, ее наверняка назвали бы звенящей или описали как гнетущую. Чуя не чувствовал этого теперь – тишина, как тишина, неловкая от чего-то, прерываемая его едва слышными вздохами затяжек и сбитым от боли дыханием Дазая. – Мне нужно было украсть кое-какие документы. – Внезапно режет он, разглядывая чуину руку без перчатки с сигаретой – второй он убирал нож в карман. – Они у меня во внутреннем кармане, можешь взять, если нужно. Это на самом деле вообще не похоже на шутку, но Дазаю никогда нельзя верить, поэтому Чуя, выглядящий максимально подозрительно, медленно возвращается к нему и останавливается напротив, прямо смотря на него. – С правой стороны. – Кивает Дазай куда-то вниз. Чуя касается верха его рубашки кончиками пальцев, ведет ими вниз, пока действительно не нащупывает вместо рельефа тела что-то плотное. Надо же. Кто вообще делает рубашкам внутренние карманы. Он зажимает сигарету зубами и расстегивает пуговицы – аккуратно, как будто на этой тряпке еще осталось, что сохранять. Достает сложенные листочки, пробегает глазами по тексту. Планы наступлений, конечно. Ничего банальнее не придумать. – С чего вдруг ты мне отдаешь их? – Начал бы пытать – сам бы нашел. – Отзывается Дазай приглушенно. Конечно. Дазаю бы хватило одного раза прочесть, чтобы все запомнить, теперь эта бумага была им ни к чему – он сам все пересказал бы. – Я их не читал. – Как будто в ответ на мысли продолжает Дазай. Чуя вскидывает брови. – Почему? Дазай насколько может пожимает плечами и тут же морщится от боли – да, и об этом умудрился забыть в моменте. – Вы слишком предсказуемые, скорее всего я правильно разгадал все, что вы задумали, бумажки были лишь для успокоения моих коллег, но… – Он кратко усмехнулся. – Пока что мне верят и без них. Чуя, смерив его неопределенным нечитаемым взглядом, сложил бумагу и убрал в собственный внутренний карман – в другой, подальше от окровавленного ножа. Он тихо выдохнул, заметив, что сигарета почти дотлела, вечно их не хватает. Черт бы побрал этого Дазая, если честно. – Тогда, может быть, все-таки соизволишь ответить на мой вопрос? По-нормальному. – Но как бы Чуе ни хотелось, в голосе нет прошлой злости. Он складывает руки на груди просто потому, что не знает, куда еще и деть и продолжает исследовать глаза Дазая. Будто не насмотрелся. Дазай молчит какое-то время и даже сейчас Чуя думает, что это лучше, чем когда он открывает рот. – Чтобы увидеть тебя. – И это правда. Дазаю противопоказано говорить. – Что, лицезреть своих новых компаньонов тебе уже недостаточно? – Получается устало, и от того более едко. – Ни один мой новый компаньон не способен выглядеть так обворожительно, пихая в меня нож. – И невозможно понять, насколько это искренне. – Ты приперся комплименты мне раздавать или что? Если так понравилось, могу пихнуть еще раз. Но Дазай тут же замотал головой. Чуя не двинулся. Снова воцарилась тишина. Им больше не о чем было говорить. И нечего делать. Что-то подсказывало Чуе, что пора или звать нового сотрудника, дескать, он не справился, или отпустить Дазая к херам. Больше ему незачем было сдирать запястья об эти наручники, а Чуе незачем было стоять напротив и смотреть. Тем не менее, минута за минутой, он все не решался, к какому варианту склониться. Думать не хотелось вовсе. Внезапно Дазай как-то заерзал, цепи, отходящие от наручников, чуть звякнули. Это ожидаемо, наверняка у бедолаги сильно затекли руки в одном положении. Чуя, поддаваясь неизвестному порыву, снова подошел ближе, но снова ничего не сделал. Гнев внутри будто застыл, как лава, стал покрывать стенки внутренностей чем-то твердым, похожим на усталость, смешанную с фрустрацией. Видимо, он ни в жизнь не избавится от этих чувств, как бы не будоражили резкие всплески неожиданностей в жизни, как например эта кареглазая и бинтованная напротив. Которая дернулась еще раз. – У тебя никак не получится их взломать, мы под тебя делали. – О, как мило, значит Чуя меня все-таки ждал? – Вместо хоть какого-то ответа на улыбку Чуя подходит и собственным ключом открывает оба наручника, отходя на шаг и демонстративно смотря в пол. Дазаю следует бежать, пока он не смотрит. Дазай, каким стратегом бы ни был, в одном точно никогда не отличался интеллектом. Он, размяв немного запястья и хрустнув коленями, подходит к Чуе, поднимая уже его на подбородок (хоть на этот раз и пальцами) и задорно смотрит в глаза. – Спасибо, господин охранник. И внезапно – для них обоих на самом деле нет, – наклоняется и до смешного робко целует его. Чуя мало думал, когда влетал с ноги в незнакомца с комплексом бога в пятнадцать лет. Чуя мало думал, когда на миссии их снова и снова ставили вдвоем и нужно было не только работать, защищая город, но и отвечать на неисчислимые подколы «напарника». Чуя мало думал, когда так называемый «напарник» съебал в закат от всей организации и от него самого, а потом внезапно объявился, защищающим чужой фронт. Чуя мало думал, когда просил, чтобы Мори-сан именно его отправил сегодня на эту встречу. Чуя мало думал, когда с каким-то злым отчаянием отвечал Дазаю на поцелуй. Возможно, все его проблемы только от того, что он сначала чувствует и делает и только потом думает. И, скорее всего, от одной забинтованной болячки, не сходящей уже семь лет. Дазай успел усмехнуться в поцелуй, от чего Чуя мстительно надавил ему на больное плечо, мрачно наслаждаясь чужим возмущенным стоном. Нет, в душе он точно садист. Но закончилось это все так же быстро, как и началось. Дазай отстранился, Чуя почти отпрыгнул. Дазай помахал, когда быстрым шагом выходил из дверей освобожденным, Чуя нахмурился и разглядывал пол. Это было что-то вроде прощания. Потому что после того, что Чуя сегодня сделал, не только ему больше не позволят допрашивать Дазая, но и сам Дазай в длительное ближайшее время не сунется сюда. Потому что других способов увидеться у них нет. Потому что завтра у них обоих равноценные шансы умереть, защищая теперь уже две противоположных линии фронта. Чуя бы не хотел драться тогда с пятнадцатилетним зазнайкой. Дазай хотел иметь еще хотя бы минуту, чтобы целовать Чую дальше. Оба они никогда не хотели войну. *** Дазаю кажется, что его лопатки скоро захрустят и сломаются – руки его намертво завязаны за спинкой стула. Он помнил мрачные глаза Хироцу, когда тот его привязывал – не особо стараясь, двинуться нельзя, но веревки при этом впивались в кожу сквозь рубашку. Наверняка потом останутся мозоли с синяками. Это та же комната, которую в последний раз он видел около года назад. и с какой-то странной, сжимающейся внутри тревожностью он ожидал, что в эти двери войдет тот же человек. Это второй раз, когда СС смогли его поймать. Бешеной паники больше не было, хоть он и оставался, по сути, беззащитным. Надежда была на то, что сюда войдет именно он, в конце концов Дазаю далеко не впервой доверять свою жизнь Чуе – пусть он никогда не сказал бы этого вслух, оправдываясь, что «все равно имел план», но врать самому себе Дазай не умел. Да и к тому же властный Чуя будоражит кровь, а ему в его возрасте вообще-то полезно. На этот раз по его подсчетам проходит больше времени, отчего иней тревоги оседает где-то в желудке. Вообще, если дать себе труд задуматься, во второй раз все это сработать не должно. Репутация Чуи и так сильно покачнулась, когда в прошлый раз вскрылось, что он выпустил пленника – не абы какого, а предателя, то есть особо опасного для организации противника. Второй раз, скорее всего, его к нему не пустят, а если пустят, то не одного. Видимо, Накахара думал о каких-то подобных невеселых вещах, когда, как только закрыл за собой железную дверь, подлетел к Дазаю и со всей силы врезал ему кулаком по скуле. Дазай лишь едва слышно и как-то рвано рассмеялся – черт с ним, он может сгнить в газовой камере ради этого. – Если так хотелось побыть суицидником, ты можешь заниматься этим на своей стороне. – Шипит он, отскакивая на шаг. На этот раз он не пришел привычно в пыточную, чтобы выпустить пар, а заодно и узнать что-нибудь полезное. Он пришел даже не увидеть собственными глазами наглость того, на слова о котором не поверил. Он пришел, чтобы отправить Дазая на смерть. И от этой мысли и правда хотелось избить его по полусмерти. – Я скучал, господин охранник. – На скуле осталась ссадина и скоро будет синяк. Он насколько позволили веревки выпрямился и поднял глаза на зловещую ауру вокруг Чуи. – Совсем мозги поотшибало. – Констатирует тот, скрещивая руки на груди, потому что без этого снова не удержится, а удержаться надо, даже если Дазай заслуживает на 206 сломанных костей больше, чем у него есть сейчас. А Чуя выглядит злым. Не холодно-злым, как в их прошлую встречу, а кипящим от ярости – Дазай прекрасно видит, что еще одно слово, и он получит еще. Целый год – точнее говоря, одиннадцать месяцев и восемь дней – продолжалась война, и сторона Чуи внезапно начала проигрывать. Он, наверное, зашивается на работе. Ему, наверное, просто необходимо иногда ломать кому-нибудь нос, чтобы держаться. Дазай едва заметно выдыхает. – Как у тебя дела? – Он расплывается в широкой улыбке. Чуя мельком рассматривает белесый небольшой шрам, идущий от уголка губ – его работа. Он сосредотачивает на этом все свое внимание, пытаясь разобрать в жиже внутри себя, что именно этот факт у него вызывает. – Советую подумать о себе. Или газовая камера показалась тебе наиболее подходящим способом? – О, думаю, это будет интересно, особенно если господин охранник посмотрит на меня. Чуя кратко усмехается, сначала мягко запуская руку в перчатке в чужие волосы, а потом резко откидывая его голову назад: – Мы можем даже выделить тебе личную камеру, как нашему особенному гостю. – Почту за честь. – Мямлит он, наблюдая, как «охранник» чуть ли не трясется от сдерживаемой злости. – Чуя снова не в духе. – Я всегда не в духе, если в моем поле зрения появляется намек на тебя. – Но ты же все равно пришел. – Дазай продолжает хитренько улыбаться и тут же получает кулаком ровно по тому же месту. Не то, чтобы слишком приятно, но всяко хорошо, пока он не достал нож. – Ты-то нахуя приперся? – Практически выплюнули ему в лицо грозным полушепотом. – А может быть мне нравится, когда Чуя меня бьет. Накахара тут же отпускает его, отшатываясь, и щурит глаза. – Нас всех не сжег, так решил сам здесь сдохнуть. Неожиданно. – Какая разница, что будет потом, если сейчас я вижу, как Чуя злится? – Ёбанный мазохист. – Тебе ведь тоже это нравится. – Парирует Дазай и, как всегда, выигрывает в их разговоре – Чуе нечего противопоставить, кроме очевидной лжи. – Если Чуя позволит, я могу помочь ему выпустить пар. – Я смотрю, у кого-то зачесались лишние пары ребер? – Или кое-что другое. – Чуя ненавидит Дазая помимо всех остальных причин еще и потому, что при подобных фразах он умеет оставаться абсолютно невозмутимым. И потому, что даже когда он в такой позе, его взгляд заставляет Чую чувствовать, что связан здесь он. – Поясни. – Просит он ледяным тоном несмотря на то, что и так все, к сожалению, понял. – Да ладно, господин охранник, прекрати притворяться. Я и в прошлый раз видел твой взгляд. – Чуя, кажется, вдохнул слишком резко, захотелось закашляться. – Интересно, скольких девушек ты замучил в местных борделях в моем отсутствии? Чуя выдыхает кратко и резко, как перед рюмкой и, выхватывая любимый нож скорее по привычке, ведет его кончиком по животу Дазая чуть-чуть не задевая пуговицы, останавливаясь в самом низу. – Может, тебе за такие мысли член отрезать? Лезвие красиво поблескивает у его брюк, и Дазай с усилием отрывает от него глаза, чтобы поднять их на лицо Чуи – они оба видят его реакцию. Чуя, к удивлению, зло усмехается. – Ты такой извращенец. – Ты обзываешься. А пытать людей, знаешь ли, можно разными способами… – Он немного ведет плечом, думая, что это уже пытка. Чуя взмахивает над ним ножом, и сердце Дазая замирает от неожиданности вразрез с доверяющими СС-нику мыслями. Но он всего лишь разрезает веревки, и они падают на пол, когда Осаму не без мучений тянет руки вперед и встает на ноги, тут же чувствуя миллиард иголочек по всей коже и морщась. Чуя наблюдает за ним молча, крутя неизменный ножик в пальцах. – Ну и? – Он вскидывает бровь, и Дазай с новой в его движениях опаской подходит к нему и мягким движением отводит руку с ножом в сторону. Слегка наклоняется, чтобы поцеловать, как и в прошлый раз, но Чуя не ведется, укалывая Дазая где-то за ухом. Тот от этого теряется уже заметно, позволяя ему самодовольно усмехнуться. – Ну что же, Осаму. – Он чуть ведет ножом к щеке, а оттуда к шее, не царапая по-настоящему, но готовясь это сделать. – Думаю, тебе стоит попросить у меня прощение за нервотрепку год назад. – О. – Он моргает, но мигом возвращает самообладание. – И что же именно господин охранник от меня хочет? Чуя слегка надавливает тому на плечо рукояткой, и Дазай тут же опускается на колени, смотря на Чую теперь снизу-вверх. «Господин охранник» в очередной раз за эти две встречи запускает руку ему в волосы, вяло пытаясь посчитать, сколько уже раз так сделал, – и смотрит на открытое лицо Дазая, не спрятанное за челкой. Так ему нравится больше. Он читает в чужих глазах истинное восхищение, и от этого внутри что-то дрожит – Дазай прав, все те некоторые из борделя были замучены, потому что ни одна не была способна посмотреть так. Дазай касается подрагивающими пальцами его темных брюк, а потом Чуя видит, как чужие губы растягиваются на его члене, отчего шрам на них слегка растягивается. Он не может оторвать от этого взгляд, в моменте становится почти все равно на слезящиеся глаза Дазая, на его волосы, которые он рефлекторно все еще сжимает, наверняка причиняя дискомфорт, на то, что он уже не угрожает ему, задерживая тыльной стороной ладони с зажатым оружием слабые стоны. Черта с два Дазай что-нибудь сегодня услышит. Но довольно быстро он решает прекратить, потому что понимает, что долго так не протянет, а злость внутри все еще слишком сильная, чтобы не помучить Дазая еще хоть как-нибудь. Он оттягивает его за волосы на макушке, снимая с себя, и пару секунд всматривается в замыленные глаза. – Ты только от этого улететь готов? Дазай слабо качает головой и улыбается – впервые не жестоко или печально, а как-то устало-довольно, отчего Чую тоже ведет – одну ненависть он не держал бы в сердце так долго. Но без жестокости никуда, потому что самой своей сущностью Дазай напрашивается на нее. Кто Чуя такой, чтобы ее не дать? Никому не хочется медлить, и вот Чуя уже возвышается над Дазаем, пока тот отклоняется назад, практически ложась на пол, опираясь в него локтями. Чуе сильнее всего хочется еще раз ударить, но он не делает этого, поэтому остальные движения его торопливы и нервны. Дазаю сильнее всего хочется просто поцеловать Чую, но он видит его состояние и поэтому не решается сделать что-нибудь самостоятельно. Чуя не трудится над тем, чтобы полностью снять одежду, чему Дазай втайне рад – в форме он смотрится значительно серьезнее, а самому Дазаю никогда не нравилось быть без одежды – все-таки порвавшиеся некоторые пуговицы открывают обзор лишь на слой бинтов под ними. Дазай отказывается от того, чтобы лечь, по всем удобствам насилия, на живот, потому что ему необходимо видеть Чую. Чуя прогоняет из мозга картинки с распутными женщинами, которые никогда не вызывали ничего больше, чем отвращение. Пол ледяной, и его холод отдает мурашками в спину Дазая – даже бинты не защищают, – и ладони Чуи. Он наконец целует его, но за секунду до того, как сделать больно, отчего Дазай стонет прямо в чужие губы. Чуя старается не причинить Дазаю сильный физический вред, но практически не заботится о том, чтобы дискомфорт полностью исчез, но Дазаю никогда этого и не надо было – когда все слишком хорошо, теряется интерес, не так ли? Дазай старается быть тише, заглушая стоны или всхлипы поцелуями или руками. Чуя старается вывести его из себя еще сильнее, даже если им обоим кажется, что сильнее уже некуда – о, он правда садист. Дазай прекрасно видит все его наклонности и желание причинить ему боль, извращенно смешав это с его же удовольствием (потому что между ними годами кричала не только ненависть), и понимает, что лучшего совпадения быть не могло, потому что каждое мелкое мстительное движение Чуи отдается не только в его теле, но и в сознании яркой вспышкой. О, он правда мазохист. В отношении одного человека. Как бы Чуя ни был груб, Дазаю за пеленой в собственных глазах удается рассмотреть в чужих что-то, благодаря чему он понимает, что пришел не зря и окончательно расслабляется в чужих, привычных когда-то к его телу руках. Чуя, видя эту расслабленность, отбрасывает последние намеки на сомнение в правильности своих действий. Дазай заканчивает первым, потому что этот придурок никогда не умел хоть немного терпеть ради чужого удовлетворения, Чуя практически следом, потому что ему на самом деле одного взгляда на этого придурка хватает, чтобы вывести себя из себя же. На половину мгновения в мыслях у обоих проскальзывает момент исключительно счастья или как оно там должно называться, но Чуя прерывает его первым, тут же подскакивая и возвращая на себя все немногие сорванные вещи. – Разлегся, как девица на панели. – Комментирует он, не вкладывая в интонацию злобы. Дазай лениво поднимается, ни одним движением не высказывая желания хоть как либо двигаться, как кот, которого пытаются прогнать с солнечного подоконника. Но и он в конце концов оказывается собран и теперь неловко стоит перед Чуей, готовящимся открыть дверь наружу. – Постой. – Вдруг просит он в миллиметре от шага на свободу. Довольство ушло из его лица и теперь там сияла только тревога, которую он уже не хотел скрывать. – По-моему, за то, что ты отпустил меня второй раз, по головке тебя не погладят. – Неужели это Осаму обо мне беспокоится? – Он насмешливо выгибает бровь просто ради ответа, и тут же сам становится серьезен. – Не стоит, у меня не настолько шаткое положение. – Но… – Незаменимых все еще нет, Дазай, тут ты прав. Но раз уж они ничего не сделали со мной до сих пор, значит что-то я им все-таки приношу? Вопрос остается без ответа, а сам Дазай все еще медлит у двери. А этого точно никак нельзя. – Не беспокойся обо мне. По крайней мере здесь только ты ненавидел босса, а меня он уважает. Чуя улыбается – мягко, спокойно, обещающе, будто доказывает что-то расплакавшемуся ребенку – улыбается так, как ни разу за эту встречу. – Иди. Иначе по головке не погладят нас обоих. И Дазай, не нашедший в себе сил на этот раз махнуть рукой, вышел за дверь, ненадолго оставив Чую в одиночестве. Через пару месяцев одна из серых, незначительных крысок среди Эскадрона Охраны принесла Дазаю секретное постановление о расстреле агента Политического отдела Накахары Чуи – «за предательство организации». В тот день Дазай повторно стал дезертиром.