Цветы из пепла

Лагерь Полукровок никогда не был для Нико по-настоящему родным местом, но в этих навязчивых, цикличных снах долина представала и вовсе пугающе чужой, застывшей в удушающей, неестественной тишине, где каждый судорожный вздох терялся среди почерневших от фантомного пепла сосен и пустых, смотрящих слепыми окнами полуразрушенных божественных домиков. Нико ди Анджело стоял на коленях прямо посреди некогда зелёных, а теперь выжженных дотла клубничных полей, чувствуя, как пронизывающий холод, не имеющий ничего общего с привычно-мрачным уютом отцовского царства, безжалостно вымораживал остатки тепла из его крови, заставляя густые тени вокруг извиваться в тревожном, рваном ритме оборонительного танца. Он пытался опереться на свой меч из орочьего железа, но пальцы, сведенные судорогой истощения, лишь бессильно скользили по ледяной рукояти, пока пространство над лагерем медленно, но неотвратимо заполнялось тем самым светом, от которого ему отчаянно хотелось сбежать и в котором он так болезненно нуждался. Она появлялась всегда одинаково — бесшумно выплывая из кромешной мглы леса со стороны опустевшего домика Артемиды, сотканная из призрачного лунного света, который не имел ничего общего с обжигающим, агрессивным сиянием олимпийского солнца, принося с собой резкий запах озона, морозной ночной свежести и тех самых бледных, полупрозрачных асфоделей, что упрямо и неестественно пробивались сквозь мёртвый пепел прямо под её босыми ногами. Её длинные платиновые волосы струились по плечам, словно жидкое серебро, небрежно пролитое во тьме, а в неестественно ясных, бездонных глазах цвета глубокого космоса отражалась такая всепоглощающая, древняя печаль, от которой у Нико — прошедшего через невообразимые ужасы Тартара и смотревшего в лицо первозданной Гее — непроизвольно перехватывало дыхание и мучительно сжималось сердце. Всякий раз он пытался отстраниться, приказать своей магии спрятать его, поглотить эту слепящую, в корне неправильную для его мрачной сущности чистоту, но собственные тени отказывались повиноваться, смиренно и предательски укладываясь у её ног, когда она плавно опускалась рядом с ним, невесомо касаясь своими холодными, тонкими пальцами его напряжённых до предела плеч. Это прикосновение не обжигало, как он того подсознательно ожидал в первые ночи; оно приносило странный, парализующий покой, заставляя на несколько драгоценных секунд забыть о незаживающих шрамах, оставленных жестокой войной, о призрачных голосах павших товарищей и о той бесконечной, зияющей пустоте, что безраздельно поселилась в его груди, несмотря на все попытки влиться в жизнь спасенного мира. — Да, да, я люблю тебя, — её голос звучал не громче шелеста опадающих осенних листьев, но в абсолютном вакууме мёртвого лагеря эти слова били наотмашь, пронзая саму ткань его измученного сознания с безжалостностью хорошо наточенного клинка. — Моя вина, что ты этого не знал… Но теперь это неважно. Я здесь, Нико! Мне нужна твоя помощь… И ровно в ту секунду, когда её бледные губы почти касались его лба, передавая последнюю, отчаянную искру непостижимого лунного света, Нико резко распахивал глаза, выныривая из сновидения с судорожным, хриплым вдохом, словно утопающий, чьи лёгкие уже до краёв наполнились ледяной водой. Иллюзия пепелища разбивалась вдребезги, и реальность безжалостно обрушивалась на него густым мраком тринадцатого домика — обители Аида, чьи обсидиановые стены дышали холодом и одиночеством, в которых он, наивно полагая, что сможет отгородиться от всего мира, добровольно запер себя после окончания войны. Сбросив скомканное одеяло, Нико сел на краю жёсткой кровати и сдавленно выругался сквозь стиснутые зубы, пряча пылающее лицо в дрожащих ладонях. Тени в углах просторной спальни сочувственно зашептались, мгновенно реагируя на смятение своего хозяина, но он усилием мыслей заставил их раствориться, прекрасно понимая, что никакая тьма на свете больше не способна скрыть от него тот пугающий факт, что эта безымянная девушка с серебрянными волосами медленно, но верно сводит его с ума. Это была не просто искусная иллюзия или игра воспалённого посттравматическим синдромом подсознания; это был зов, древний и властный, который тянул его за самую душу далеко за пределы безопасных магических барьеров Лагеря Полукровок, требуя ответа, к которому Нико был совершенно не готов. Утро встретило его привычным, раздражающим великолепием безоблачного неба и суетой, которая с каждым днём становилась всё более упорядоченной, неумолимо вытесняя из памяти Лагеря Полукровок хаос недавних сражений. Выбравшись из холодной постели и накинув неизменную потёртую авиаторскую куртку — единственную вещь, которая давала ему хотя бы хрупкую иллюзию защищённости, — Нико толкнул тяжёлую дверь из чёрного дерева, невольно щурясь от яркого солнечного света, щедро заливающего восстанавливающуюся долину. Прошло уже достаточно времени с тех пор, как Гея заснула, поверженная объединенными силами, и теперь Лагерь представлял собой удивительное, невиданное ранее зрелище, где древние греческие традиции причудливо переплетались с римской основательностью, навсегда стирая многовековую границу ненависти между двумя лагерями. Повсюду царило оживление: стучали молотки, возводя заново разрушенные павильоны, а на тренировочных аренах оранжевые футболки греков то и дело мелькали вперемешку с пурпурными туниками легионеров Двенадцатого легиона. Отношения между Лагерем Юпитера и Лагерем Полукровок, выкованные в горниле общей трагедии и скреплённые кровью сначала в Европе, а затем здесь, на холмах Лонг-Айленда, переросли в крепкий, нерушимый союз, о котором ещё год назад нельзя было помыслить без страха навлечь на себя гнев богов. Теперь же сенат Нового Рима и советники греческих домиков регулярно проводили совместные собрания, обменивались тактиками боя и даже устраивали общие турниры, доказывая всему Олимпу, что пророчество Семи не просто спасло мир от уничтожения, но и сшило воедино две некогда безжалостно разорванные половины одной великой семьи. Нико медленно брёл по тропинке в сторону обеденного павильона, по привычке стараясь держаться в густой тени деревьев, и его потемневший от бессонницы взгляд то и дело цеплялся за тех, кто стал живой легендой этой новой эпохи, тех, кто сумел найти своё законное место под этим ослепительным мирным солнцем. На берегу озера в каноэ, беззаботно смеясь и обрызгивая друг друга искрящейся водой, сидели Перси и Аннабет; их лица, хоть и хранили на дне глаз едва заметные тени пережитого в Тартаре кошмара, сейчас светились непоколебимой надеждой на будущее, которое они планировали провести вместе, гуляя по безопасным улицам Нового Рима. Чуть поодаль, возле строящихся по сложным чертежам Джейсона новых святилищ для младших богов — грандиозного проекта, ставшего для сына Юпитера делом чести и главным символом окончательного примирения, — стояла Пайпер, помогая ему сверяться со свитками и привычно очаровывая всех вокруг своей естественной, не нуждающейся ни в каких божественных ухищрениях красотой. Даже Лео Вальдес, чьё фееричное возвращение верхом на огнедышащем механическом драконе спустя несколько недель после решающей битвы едва не спровоцировало у всего лагеря массовый сердечный приступ, сейчас громко и увлеченно спорил с ребятами из домика Гефеста, размахивая измазанными в машинном масле руками, пока Калипсо, стоящая рядом, с лёгкой, снисходительной улыбкой наблюдала за его безудержной жестикуляцией. Хейзел и Фрэнк, прибывшие с западного побережья с очередной дипломатической миссией, чинно прогуливались вдоль свежих земляных валов; тяжёлая преторская мантия Фрэнка теперь идеально сидела на его возмужавшей фигуре, а Хейзел, заметив брата издалека, радостно помахала ему рукой, заставляя Нико остановиться и выдавить в ответ лишь слабую, вымученную полуулыбку. И, конечно же, где-то там, в недрах Большого дома, заседала Рейна, обсуждая новые оборонительные стратегии с Хироном — претор, которая после их мучительного, полного немыслимых смертельных опасностей путешествия с Афиной Парфенос стала для Нико кем-то гораздо большим, чем просто боевым товарищем; она стала единственным человеком во всем мире, способным без лишних слов понять неподъёмную тяжесть его добровольной изоляции. Они все были здесь. Они все выжили, победили своих демонов и теперь жадно, с упоением строили свою новую реальность, цепляясь друг за друга, исцеляя глубокие душевные раны любовью, дружбой и грандиозными планами на завтрашний день, который они заслужили по праву крови. И только Нико ди Анджело, безмолвно наблюдая за этой идиллической картиной всеобщего триумфа жизни, чувствовал себя лишней, вырванной из совершенно чужого контекста деталью, заблудившимся призраком, которому по чьей-то нелепой, жестокой случайности забыли указать дорогу в Царство Мёртвых; ведь пока все герои Олимпа смело смотрели в светлое будущее, его собственный истерзанный разум был безвозвратно прикован к загадочной девушке с серебряными волосами, чьи отчаянные, пропитанные древней магией мольбы о помощи продолжали неотступно звучать в его ушах даже сейчас, с лёгкостью заглушая звон тренировочных мечей, счастливый смех Перси и методичный стук строительных молотков. Нико заставил себя отвести взгляд от этой сияющей картины всеобщего исцеления и, ссутулившись ещё сильнее, словно пытаясь физически уменьшиться в размерах и затеряться в складках собственной поношенной куртки, упрямо зашагал к обеденному павильону. Завтрак, как и любой другой приём пищи в последние недели, превратился для него в мучительную, лишённую всякого смысла рутину, необходимую лишь для того, чтобы поддерживать в истощенном теле минимальный запас энергии, не позволяющий ему окончательно раствориться в воздухе от постоянного использования теневых путешествий в прошлом. Он опустился на жесткую скамью за пустым столом Аида, машинально придвинув к себе тарелку с невыразительной едой, вкус которой он перестал различать с той самой ночи, когда серебро её волос впервые ослепило его во сне. Вокруг стоял оглушительный, жизнерадостный гул сотен голосов; дети Деметры звонко смеялись над шутками братьев Стоулл, за столом Ареса разгорался очередной жаркий, но теперь уже скорее дружеский спор о преимуществах тяжёлых римских пилумов над маневренными греческими мечами, а где-то неподалеку переливался мягкий, успокаивающий смех Уилла Соласа. Сын Аполлона, завидев Нико, приветливо помахал ему рукой, явно намереваясь подойти и в очередной раз прочитать добродушную, но настойчивую нотацию о важности правильного питания и эмоционального отдыха после перенесенных травм. Нико поспешно отвернулся, делая вид, что чрезвычайно увлечён изучением глубоких царапин на полированной поверхности стола. Он был искренне благодарен Уиллу за всё, что тот сделал для него после битвы, за его искренние попытки вытащить его из пучины саморазрушения, но прямо сейчас лучезарная, обволакивающая энергия целителя казалась Нико невыносимой, режущей по оголённым нервам не хуже осколков небесной бронзы. В его ноздрях, напрочь перебивая запахи жареного бекона, свежей выпечки и сожженных в жертву богам спелых фруктов, всё ещё стоял тот самый призрачный, нездешний аромат грозового озона и асфоделей — запах, который стал для него навязчивым кошмаром и одновременно единственным глотком воздуха в этом слишком правильном, слишком ярком мире. И когда Джейсон Грейс, с его вечной аурой благородного лидера и идеальной осанкой римского претора, опустился на скамью напротив, Нико едва подавил глухой стон отчаяния, отчётливо понимая, что избежать разговора на этот раз не удастся. — Ты выглядишь так, будто снова провёл неделю запертым в бронзовом кувшине, Нико, — мягко, но с нескрываемой тревогой произнёс Джейсон, внимательно изучая тёмные, похожие на въевшуюся золу круги под глазами младшего товарища и его бледную, почти прозрачную кожу, на которой болезненно проступала сеточка вен. — Я знаю, что ты всей душой ненавидишь, когда мы лезем в твои личные дела, но ты практически ничего не ешь, избегаешь общих тренировок на арене, а сегодня ночью Тени вокруг твоего домика были настолько густыми и беспокойными, что даже Аргус предпочел обойти его стороной. Мы все беспокоимся. Если тебя что-то грызет изнутри… если Тартар всё ещё не отпускает твой разум, тебе нужно поговорить с нами. Или с Хироном. Ты больше не один, Нико, пора бы уже это запомнить. — Я в полном порядке, Джейсон. Просто… отвратительно сплю. Слишком много живой энергии в лагере, я всё ещё не могу привыкнуть к такому количеству живых людей в одном месте, — Нико выдавил из себя хриплый, надломленный голос, старательно избегая прямого зрительного контакта, потому что он знал наверняка: стоит ему хотя бы на секунду посмотреть в проницательные глаза сына Юпитера, и тот мгновенно распознает откровенную ложь, увидит ту слепую панику, что птицей бьётся в грудной клетке сына Аида. Как он мог объяснить Джейсону, Перси или кому-либо ещё из этих прославленных героев то, что с ним происходит на самом деле? Сказать, что Король призраков, повелитель теней и посланник Смерти, медленно, но верно сходит с ума из-за навязчивой иллюзии, из-за безымянной девушки с серебрянными волосами, которая каждую ночь умоляет его о спасении из несуществующего, выжженного дотла лагеря? Они немедленно решат, что его рассудок окончательно поехал под непомерной тяжестью пережитого ужаса, что древнее проклятие Подземного мира всё-таки настигло его, и попытаются «исцелить» его, посадить под круглосуточный надзор, лишить той единственной, пусть и безумной нити, что ещё связывала его с реальностью. Коротко, дёргано кивнув и не дожидаясь дальнейших расспросов от обеспокоенного Джейсона, Нико резко поднялся из-за стола, бросив нетронутый завтрак, и быстрым, срывающимся на бег шагом направился прочь от залитого солнцем и смехом павильона, инстинктивно ища надёжного убежища там, где его никто не стал бы искать, и где, как ему отчаянно хотелось верить, могли храниться ключи к разрывающим его разум загадкам. Древние архивы Большого Дома и обширная библиотека домика Афины, обычно пустующие в такие ясные утренние часы, когда абсолютное большинство полукровок предпочитали оттачивать боевые навыки на свежем воздухе, встретили его благословенной тишиной, пахнущей сухим пергаментом, старой потёртой кожей переплётов, тщательно собранных десятками поколений героев. Проникнув в самое сердце хранилища с беззвучной грацией крадущейся тени, Нико наглухо запер за собой тяжёлую дубовую дверь и с фанатичной скрупулёзностью принялся вытаскивать на тусклый свет ламп толстые, покрытые многолетним слоем пыли фолианты, хрупкие древние бестиарии, ветхие свитки с давно забытыми пророчествами и подробнейшие генеалогические древа богов, полубогов, духов природы и даже побеждённых титанов. Ему нужна была информация. Как человек, привыкший во всем полагаться на холодные факты и чёткие закономерности смерти, он не мог смириться с неизвестностью. Часы сливались в единый, тягучий, лишённый времени поток, пока его пальцы судорожно перелистывали пожелтевшие страницы, оставляя на них тёмные следы, а глаза, воспаленные от чудовищного напряжения и хронического недосыпа, жадно вчитывались в витиеватые, рассыпающиеся от времени древнегреческие и латинские тексты. Он искал любые, даже самые крошечные упоминания: девушку с платиновыми волосами, призрачный свет луны, который не обжигал, как разящие стрелы охотниц Артемиды, а дарил холодный покой; он искал божеств, мистически связанных с пеплом, чистым серебром и цветением подземных асфоделей в мире живых. Он методично, с упрямством одержимого, перебрал все известные реестры нимф, каталоги мелких лунных божеств, списки жриц Гекаты и даже мифы о давно забытых, стёртых из истории отпрысках титаниды Селены, но всё было тщетно. Нигде, ни в одной летописи, ни в одном предсказании безумных оракулов античности, не было ни единого намёка на существование этой девушки. Её попросту не существовало в анналах этого мира. Она была абсолютным парадоксом, аномалией, которая не могла, физически не должна была существовать, но чьи отчаянные крики о помощи продолжали болезненным эхом отдаваться в самом центре его измученной души. Осознание этого пугающего факта, вместо того чтобы успокоить и убедить его в иллюзорности навязчивых снов, лишь подлило масла в разгорающийся пожар внутренней паники. Если её нет ни в одной из тысяч книг, если о ней не знают всеведущие боги и не хранят воспоминания архивы, значит, она скрыта от них намеренно. Скрыта так глубоко и искусно, что даже вездесущий Туман не способен скрыть её присутствие от того, кто сам является неотъемлемой частью изначальной тьмы. И если эта древняя, сокрытая от всего олимпийского пантеона сила призывает именно его, взывая к его смертоносной, пугающей остальных ауре, значит, ситуация действительно критическая. Она не просто звала его в пустоту; в последнем сне, когда её призрачные, дрожащие пальцы коснулись его плеч, Нико отчётливо почувствовал, как её свет истончается, мерцает и сгорает изнутри под безжалостным натиском какой-то первобытной, чудовищной угрозы, сопротивляться которой у неё больше не было никаких сил. Солнце давно скрылось за горизонтом, уступив место густым сумеркам, когда Нико ди Анджело, покрытый серой пылью и терзаемый безжалостной решимостью, наконец покинул библиотеку. Ночной Лагерь Полукровок безмятежно спал, надёжно укрытый магическими защитными барьерами Золотого Руна и мирным, ровным светом далёких звёзд, но для Нико эта безопасность больше ничего не значила. Вернувшись в мрачный тринадцатый домик, он даже не посмотрел в сторону застеленной кровати. Движения его были резкими, напрочь лишёнными всяких сомнений или колебаний. Он вытащил из-под кровати свой старый походный рюкзак, бросил туда несколько спасительных кусков амброзии и флягу с божественным нектаром, перекинул через плечо тяжёлую кожаную перевязь с мечом из орочьего железа и, на короткое мгновение задержавшись перед тусклым, покрытым патиной зеркалом, посмотрел прямо в свои собственные, тёмные, как сама бездна Тартара, глаза. Там больше не было ни капли животного страха, растерянности или желания спрятаться от несправедливости мира. Там ровным, холодным пламенем горела мрачная, непреклонная готовность сына Аида сделать то, что должно быть сделано, даже если это нарушит все мыслимые законы мироздания. Он сделал решительный шаг в самый тёмный, непроницаемый угол своей комнаты, чувствуя, как Тени мгновенно, словно преданные гончие, обступают его со всех сторон, радостно шипя и ласково приветствуя своего истинного господина. Мир живых, с его беззаботным смехом, вечными лесами и наивными обещаниями светлого будущего, остался позади, навсегда отрезанный непроницаемой завесой густого мрака. Нико закрыл глаза, вызывая в памяти не подробные карты Америки и не знакомые до боли ориентиры Лагеря, а один-единственный, выжженный на подкорке сознания образ: терпкий запах грозового озона, холодное, чистое сияние платиновых волос и голос, шепчущий те самые слова, что навсегда перевернули его искалеченную вселенную. Он глубоко вздохнул и позволил абсолютной Тьме поглотить себя целиком, с головой проваливаясь в оглушающую пустоту пространственного прыжка, отправляясь туда, где не ступала нога ни одного из прославленных героев Олимпа, на отчаянные поиски девушки, которой не существовало ни в одной книге, но без которой он сам больше не мог сделать ни единого вдоха. Переход сквозь Тень всегда ощущался так, словно с тебя заживо сдирают кожу, но на этот раз прыжок оказался особенно изматывающим, выжав из Нико последние крохи физических сил и безжалостно выплюнув его на влажную, усыпанную прелыми сосновыми иглами землю в сердце какого-то бескрайнего леса. Он едва успел сделать судорожный вдох, пытаясь унять бешеный стук сердца и сфокусировать зрение в непроглядной лесной темноте, как воздух вокруг него внезапно наполнился резким свистом рассекаемого пространства, и в следующую же секунду три серебряные стрелы с тихим, угрожающим стуком вонзились в корни старого дуба ровно в дюйме от его горла, колена и правой руки. Из-за стволов деревьев, бесшумно, словно сотканные из самого лунного света и ночного тумана, начали выступать девичьи фигуры в серебристых парках с натянутыми луками, чьи наконечники безошибочно целились в незваного гостя, посмевшего нарушить священный покой дикой природы. — Ты чертовски везучий идиот, ди Анджело, потому что если бы я не узнала твою невыносимо мрачную ауру за долю секунды до того, как приказала девочкам стрелять на поражение, сейчас от тебя осталась бы только аккуратная подушечка для иголок, — голос Талии Грейс прозвучал резко и властно, когда она выступила из тени огромной ели, опустив свой лук, но не ослабляя настороженного напряжения в плечах, в то время как её пронзительные голубые глаза с лёгким недоумением изучали осунувшееся, измазанное грязью лицо Нико. — Что, во имя Зевса, ты забыл в наших угодьях посреди ночи, да ещё и в таком виде, будто за тобой гонится весь Тартар? Лагерь Полукровок снова в огне, или ты просто перепутал координаты своего теневого экспресса? — Мне не до шуток, Талия, и я здесь не для того, чтобы испытывать ваше гостеприимство, — хрипло выдохнул Нико, медленно поднимаясь на ноги и демонстративно убирая руки от рукояти меча, чтобы не провоцировать Охотниц, чьи враждебные взгляды продолжали сверлить его со всех сторон. — Мне нужна Артемида, и прямо сейчас, Талия. Это вопрос жизни и смерти, и я не уйду отсюда, пока не поговорю с ней, даже если вам придётся нашпиговать меня своим серебром, потому что про то, что я ищу, не знает ни один оракул, и ни одна книга в архивах Афины. Воздух на поляне мгновенно стал обжигающе ледяным, а серебристое свечение луны, пробивающееся сквозь густые кроны деревьев, вдруг сконцентрировалось, уплотнилось и вспыхнуло с такой невероятной, чистой силой, что Нико инстинктивно зажмурился, чувствуя, как его собственные тени в страхе жмутся к земле. Когда он снова открыл глаза, перед ним стояла богиня охоты в облике двенадцатилетней девочки с суровыми, древними глазами цвета зимнего неба; её присутствие было настолько подавляющим, диким и первозданным, что Талия и остальные Охотницы мгновенно опустились на одно колено, склонив головы в знак абсолютного почтения, в то время как сам Нико лишь упрямо выпрямил спину, встречаясь взглядом с повелительницей луны, которая смотрела на него без малейшего удивления, словно давно ожидала этой неминуемой встречи. — Значит, древняя печать всё-таки дала трещину, и пепел земли растревожил забытые искры космоса, — голос Артемиды прозвучал тихо, но он резонировал в самой грудной клетке, перекрывая шум ветра в ветвях, пока она медленным, царственным шагом приближалась к сыну Аида, внимательно, с неким сожалением изучая его лицо. — Тебе не нужно ничего говорить, мальчик, рожденный во тьме, ибо я вижу отражение её гибнущего света в твоих глазах; ты ищешь ту, кого не существует в летописях Олимпа, потому что её имя было вымарано из ткани мироздания самой Селеной, титанидой луны, чью власть и чьи обязанности я когда-то приняла, чтобы сохранить баланс на небесном своде. Селена знала, что эпоха титанов обречена на забвение, она предвидела безжалостный гнев богов и, желая спасти своё единственное дитя от уничтожения, она не просто спрятала Луну, она растворила её божественную суть в смертной крови, погрузив в тысячелетний, неосознанный сон, где девушка рождалась и умирала как обычный человек, не ведая о своей истинной, ослепительной природе. Артемида сделала паузу, подняв взгляд к бледному диску луны на ночном небе, и в её детском лице промелькнула тень тяжёлой, божественной скорби, понятной лишь тем бессмертным, кто вынужден наблюдать за бесконечным круговоротом чужих трагедий на протяжении тысячелетий. — Она не должна была просыпаться, Нико ди Анджело, её истинная сила должна была спать в безопасности смертного неведения до конца времен, но пробуждение Геи и та колоссальная ударная волна древней магии, что сотрясла самые основы земли во время вашей последней битвы, разрушили старые чары титаниды. Луна пробудилась, но её хрупкая, не приспособленная к такому могуществу смертная оболочка не способна выдержать чистый, неразбавленный свет древнего светила; она горит изнутри, её собственная божественность пожирает её, и с каждой ночью, с каждым посланным тебе зовом, её свет меркнет, потому что она медленно, мучительно умирает от переизбытка собственной силы. Я всегда знала, что этот день однажды настанет, что старые раны мироздания вновь вскроются, требуя искупления, и я знала, что только самая глубокая тьма способна поглотить и стабилизировать столь разрушительное сияние, не позволив ему разорвать её на куски. Именно поэтому инстинкты Луны потянулись сквозь сны именно к тебе, сын Аида, ибо лишь твоя смерть может стать её спасительным якорем. Слова богини повисли в звенящей тишине ночного леса, тяжёлые и неотвратимые, как могильная плита, окончательно придавив хрупкую надежду Нико на то, что всё происходящее было лишь жестокой, извращённой игрой его травмированного войной разума. Он медленно перевёл дыхание, чувствуя, как ком в горле мешает проглотить эту горькую, ошеломляющую правду: он был единственным лекарством, живым громоотводом, предназначенным для того, чтобы принять на себя сокрушительный удар чужой пробудившейся божественности. Осознание того, что где-то в мире живых сейчас мучительно сгорает изнутри девушка, чья единственная вина заключалась в неосторожном решении её бессмертной матери спрятать свою суть в смертной крови, наполнило грудь сына Аида такой обжигающей, тёмной яростью, что земля под его ногами предательски задрожала, а хвоя на ближайших соснах мгновенно почернела и осыпалась мёртвым прахом. Артемида, не проронив больше ни слова, лишь сдержанно кивнула, признавая его невысказанную, но непоколебимую решимость, и растворилась в серебристом сиянии лунного света вместе со своими верными Охотницами, оставив Нико совершенно одного посреди бесконечной чащи, наедине с пульсирующим чувством долга и невидимой нитью, что теперь тянула его на восток с силой, противиться которой было просто невозможно. Учитывая категорический протест собственного истощённого до предела организма против любых дальнейших теневых прыжков, которые в его нынешнем состоянии грозили окончательно развеять его по ветру, превратив в горстку бессмысленного пепла, Нико был вынужден пробираться сквозь запутанные дебри на своих двоих, ориентируясь исключительно на то едва заметное, призрачное тяготение, что поселилось где-то под рёбрами. Его путь превратился в изматывающее, монотонное испытание на выносливость; дни сливались с ночами в бесконечной череде густых зарослей, поваленных бурями столетних стволов и коварных оврагов, где каждый неосторожный шаг отзывался тупой болью в натруженных мышцах, а скудные запасы божественного нектара испарялись с пугающей скоростью. Лес, казалось, жил своей собственной, недружелюбной жизнью, сопротивляясь его продвижению, словно сама природа чувствовала ауру смерти, исходящую от мрачного юноши, и пыталась исторгнуть его из своих владений, но Нико, упрямо сцепив зубы и крепче сжимая рукоять меча, продолжал идти вперёд, подгоняемый эхом чужого отчаянного шёпота, который звучал в его голове каждый раз, когда он позволял себе ненадолго закрыть воспалённые от недосыпа глаза. На исходе четвёртых суток этого изнурительного, безмолвного марш-броска, когда грань между реальностью и галлюцинациями начала пугающе истончаться, Нико набрёл на глубокий, скрытый в тени плакучих ив овраг, на дне которого должна была протекать некогда полноводная лесная река. Однако вместо спасительной прохлады и журчания кристально чистой воды в нос ударил такой тошнотворный, концентрированный запах гниения и застоялой смерти, что Нико инстинктивно отшатнулся, прикрывая лицо рукавом куртки. Русло реки оказалось наглухо перекрыто отвратительной, пульсирующей дамбой из гниющей магической скверны — гигантским, сочащимся чёрной желчью клубком из мёртвых ветвей, костей и вязкой, как смола, грязи, явно оставшимся здесь после предсмертных конвульсий какого-то хтонического чудовища, порожденного матерью-землёй во время недавней битвы. А на самом краю этой зловонной запруды, наполовину погруженная в отравленную, мутную жижу, слабо билась в агонии речная нимфа; её некогда прекрасные, отливающие изумрудом волосы потускнели и свалялись, а полупрозрачная кожа покрылась уродливыми, болезненными пятнами некроза, отнимающими у духа природы последние капли жизненной силы. Нико ди Анджело никогда не отличался особой сентиментальностью по отношению к духам природы, которые обычно отвечали ему взаимной, ничем не прикрытой неприязнью, но вид умирающего в муках существа, ставшего случайной жертвой глобальной войны, резонировал с его собственным, глубоко запрятанным чувством несправедливости этого мира. Не раздумывая ни секунды, он сбежал по скользкому склону, обнажая свой чёрный клинок, и, воззвав к той самой пугающей силе, что делала его принцем Подземного мира, вонзил меч прямо в пульсирующее сердце гниющей дамбы. Земля содрогнулась от высвобожденной энергии смерти; Нико приказал мёртвой материи, из которой состоял затор, рассыпаться, сгнить окончательно, превратившись в безвредный прах, и скверна, издав жуткий, чавкающий звук, начала стремительно распадаться, осыпаясь серой пылью под напором освобождённого водного потока. Чистая, холодная вода с яростным рёвом хлынула по старому руслу, смывая яд и мгновенно возвращая умирающей наяде её утраченный блеск; нимфа, жадно глотая очищенную воду, подняла на своего спасителя огромные, полные благоговейного ужаса и безграничной благодарности глаза, прежде чем указать дрожащей, влажной рукой направление сквозь сплетение корней: «Иди за серебряным течением, повелитель теней, туда, где пресная вода встречается с солёной бездной… она ждёт тебя в старой оранжерее на краю земли, там, где луна никогда не заходит». Нико едва успел благодарно кивнуть духу реки и обессиленно опуститься на покрытый мягким мхом валун, намереваясь дать себе хотя бы десять минут долгожданного отдыха, как в лёгкой дымке водяной пыли, поднявшейся над бурлящим порогом очищенной реки, внезапно вспыхнула яркая, неестественно пёстрая для этого мрачного леса радуга. Воздух задрожал, сгущаясь в чёткую, объёмную проекцию, и в следующую секунду перед уставшим сыном Аида предстала невероятно шумная, хаотичная картина: в гостиной Большого Дома Лагеря Полукровок, перебивая друг друга и явно находясь на грани панической атаки, толпились Перси, Аннабет, Джейсон и Хейзел. Их лица, искаженные крайним беспокойством, казались комично огромными в искаженной перспективе магического послания Ириды, а какофония голосов мгновенно разрушила с таким трудом обретённую тишину леса. — Нико! Во имя всех богов Олимпа, где тебя носят черти?! — завопил Перси, едва не вываливаясь за рамки проекции, в то время как Аннабет пыталась оттащить его назад за воротник оранжевой футболки. — Мы обыскали весь лагерь, мы подняли на уши пегасов, мы даже связывались с Рейной, думая, что ты сбежал в Новый Рим! Ты не можешь просто так исчезать после всего, что мы пережили, ты же едва стоишь на ногах! — Нико, пожалуйста, скажи мне, что ты в безопасности! — голос Хейзел дрожал от льющихся слёз, её золотистые глаза испуганно бегали по мрачному фону леса за спиной Нико, пытаясь угадать его местоположение. — Твоя аура… она пропала из моего восприятия, и я думала, что ты снова провалился в Тартар! Джейсон уже собирался поднимать легион для поисковой операции! — Это безответственно, ди Анджело, — строго, но с явной ноткой отчаяния добавил Джейсон, хмуря брови и скрестив руки на груди. — Мы же команда! Ты не должен проходить через свои кошмары в одиночку, мы же договаривались… Нико сидел на камне, не шевелясь и не меняясь в лице, позволяя шквалу их панических, полных искренней заботы криков обрушиться на него, словно шумный, но совершенно неважный прибой бьётся о глухую, неприступную скалу. Он смотрел на лица тех, кого мог с уверенностью назвать своими друзьями, на людей, с которыми прошёл через настоящий ад и обратно, но сейчас, в этот самый момент, их тревоги казались ему бесконечно далёкими, принадлежащими совершенно другому, оставленному позади миру. В его голове, заглушая их голоса, всё ещё звучал тихий, пронзительный шепот Луны, и он знал, что каждая секунда их бессмысленных препирательств может стоить ей жизни. Медленно, с леденящим спокойствием, от которого Перси мгновенно осёкся, не закончив фразу, Нико поднял взгляд на своих друзей. — То, где я нахожусь и что я делаю — это исключительно моё дело, — его голос звучал холодно и безжалостно, не оставляя ни малейшего пространства для споров. — Я не прошу о помощи, не нуждаюсь в спасательных операциях и уж тем более не нуждаюсь в вашем коллективном сочувствии. Я ушёл на поиски, которые касаются только меня и моей природы. И если у меня всё получится… — Нико сделал короткую, многозначительную паузу, и его глаза на мгновение потемнели, поглотив весь свет вокруг, — я вернусь не один. А до тех пор вообще забудьте о том, что я покинул Лагерь. Не дав опешившему Джейсону открыть рот для возмущенной тирады, а Хейзел — издать испуганный вскрик, Нико резким, небрежным взмахом грязной руки разрубил радужную проекцию. Золотистая дымка мгновенно рассеялась, оставив его в благословенной, густой тишине древнего леса, наедине с шумом очищенной реки, серебряным течением и тем обжигающим чувством внутри, которое гнало его вперёд, навстречу ослепительному свету, готовому сжечь его дотла или стать его спасением. Путь к побережью, указанный благодарной наядой, пролегал сквозь полосу странного, липкого тумана, который казался не природным явлением, а живой, дышащей преградой между мирами, стирающей границы между реальностью и зыбким маревом сновидений. Нико шёл вперёд, чувствуя, как под его подошвами хрустит уже не мох, а мелкая, белая галька, перемешанная с пеплом, и чем дальше он углублялся в эти белесые испарения, тем отчётливее осознавал, что пространство вокруг него начинает искривляться, подчиняясь воле кого-то бесконечно древнего. Воздух стал спёртым, пропитанным ароматом мака и горьких трав, и когда туман на мгновение расступился, Нико обнаружил себя не в лесу и даже не на берегу океана, а на бескрайнем поле, усыпанном падающими звёздами, которые гасли, едва коснувшись земли, превращаясь в тусклые осколки обсидиана. Прямо перед ним, восседая на троне из застывшего звёздного света, возникла фигура, чьё присутствие заставило даже тени Нико почтительно замереть; это была женщина, чьи волосы напоминали ночное небо, усеянное созвездиями, а глаза мерцали холодным блеском падающих метеоров. Астрея, титанида ночных откровений и падающих звёзд, смотрела на юного сына Аида с той смесью любопытства и фатализма, которая свойственна лишь существам, видевшим рождение и гибель целых эпох. В её руках была хрупкая нить, отливающая серебром, которая пульсировала в такт затухающему сердцу Луны, и Нико понял, что эта встреча — последнее предупреждение перед тем, как он шагнёт за порог, откуда нет возврата. — Ты идёшь к ней, неся в руках тьму своего отца, надеясь, что она станет лекарством, но задумывался ли ты, Нико ди Анджело, какую цену придётся заплатить за союз, который нарушает саму иерархию божественного света? — голос Астерии звучал как шёпот ветра в пустоте космоса, заставляя Нико почувствовать всю свою смертную хрупкость, несмотря на его пугающую силу. — Луна — это не просто девушка, и даже не просто дочь Селены; она — осколок первозданного сияния, которое было сокрыто в пепле человеческой жизни, чтобы не ослепить богов своей чистотой. Ты хочешь заземлить её, поглотить излишек её силы своей тенью, но помни: когда Тень и Свет сливаются воедино, они не просто уравновешивают друг друга, они меняют саму суть того, кто впустил их в своё сердце. Чтобы спасти её, тебе придётся стать её темницей и её единственным убежищем, ты будешь вечно чувствовать её в своей крови, а она будет вечно скована твоим холодом — это не любовь в понимании смертных или богов, это вечное, мучительное созидание. Нико молчал, его пальцы сжали рукоять меча, а взгляд оставался непоколебимым, отражая те самые гаснущие звёзды, что падали вокруг трона титаниды. Ему не нужны были предостережения о цене, он платил её всю свою жизнь, начиная с того дня, когда его родная сестра ушла в Элизиум, и заканчивая каждой секундой, проведенной в Тартаре; для него жертва была единственным понятным языком, на котором он мог говорить с миром. Заметив эту мрачную непреклонность, Астрея лишь печально улыбнулась, и взмахом своей звёздной мантии рассеяла туман, открывая взору Нико конечную точку его маршрута — старую, полуразрушенную оранжерею на самом краю крутого обрыва, над которым вечно висел диск огромной, неестественно яркой луны. Оранжерея выглядела так, словно время забыло о её существовании: скелет из ржавого железа и чудом уцелевших стёкол едва удерживал внутри буйство совершенно немыслимой растительности, где среди асфоделей и чёрных роз распускались цветы, сотканные из самого лунного света. Нико сделал первый шаг по скрипучей гальке, чувствуя, как его аура Смерти начинает вибрировать, входя в резонанс с мощнейшим источником энергии внутри здания, и чем ближе он подходил к выбитой двери, тем отчетливее ощущал запах озона и ту самую пульсацию, что вела его сквозь сны. Внутри оранжереи царил вечный полумрак, пронзаемый лишь серебристыми столбами света, падающими сквозь разбитую крышу, и именно там, в самом центре этого призрачного сада, он наконец увидел её. Она сидела на каменном постаменте, окруженная цветами, которые, казалось, тянулись к ней, пытаясь напитаться её угасающим сиянием, и её облик был одновременно прекрасным и пугающим в своей хрупкости. Платиновые волосы Луны рассыпались по её плечам и платью из тончайшего серебристого шёлка, но её кожа была такой бледной, что казалась почти прозрачной, а сквозь тонкие запястья просвечивались вены, пульсирующие не кровью, а живым, обжигающим светом. Она тяжело дышала, и с каждым её вздохом стёкла оранжереи мелко дрожали, а тени в углах испуганно сжимались, не в силах вынести близости столь разрушительной божественности, которая буквально разрывала её смертное тело на части. Когда Нико переступил порог, она медленно подняла голову, и её глаза — те самые бездонные глаза цвета глубокого космоса — встретились с его мрачным взглядом. В этот момент время остановилось: шум океана за обрывом смолк, Тени Подземного мира и Свет Селены наконец соприкоснулись в одной точке пространства, и по заброшенной оранжерее прошла мощная, беззвучная волна энергии, заставившая распуститься даже самые безнадёжные бутоны асфоделей. — Ты пришёл… — её голос был едва слышен, неся в себе такую смесь облегчения и боли, что Нико невольно сделал шаг вперёд, протягивая руку навстречу этому гибельному сиянию. — Я видела твою тьму… она такая холодная, такая спокойная… пожалуйста, Нико… останови это. Оно… оно сжигает меня изнутри… Нико ди Анджело, который всегда сторонился любого света, теперь добровольно шёл прямо в его эпицентр, чувствуя, как его тени начинают шипеть и испаряться от невыносимой яркости её ауры. Он знал, что Астрея была права: это не будет лёгким спасением, это будет долгий, мучительный процесс сращивания двух несовместимых стихий, и его собственная жизнь отныне будет неразрывно связана с этой хрупкой девушкой, чьё существование было стёрто из истории, но выжжено в его душе. Он опустился перед ней на одно колено, точно так же, как в своих снах, и, преодолевая сопротивление самой реальности, осторожно коснулся своими холодными пальцами её пылающих ладоней, чувствуя, как первая волна её божественного жара ударяет по нему, заставляя Тень внутри него взреветь от ярости и боли, но не отступая ни на дюйм. Но едва пальцы Нико сомкнулись на пылающих ладонях девушки, он с леденящим ужасом осознал, что вместо обжигающей божественной плоти его руки сжимают пустоту, а фигура Луны вдруг пошла рябью, как отражение в потревоженной воде, и со звоном разбилась на тысячи слепящих, кристаллических осколков, которые растаяли в воздухе, так и не коснувшись земли. Иллюзия старой оранжереи безжалостно свернулась, стёкла осыпались, а асфодели превратились в горстку серого пепла, возвращая Нико обратно на бесконечное, усыпанное метеорами поле, где он всё ещё стоял на одном колене с протянутой рукой, пока над ним эхом разносился исполненный древней меланхолии смех титаниды Астерии. Это был жестокий, но необходимый тест, мираж, сотканный из его собственных подсознательных страхов и надежд, призванный продемонстрировать сыну Аида истинный масштаб той агонии, которую ему предстояло добровольно взвалить на свои плечи. — Ты увидел лишь часть грядущего, — произнесла Астрея, чей звездный трон уже начал медленно истаивать, сливаясь с предрассветными сумерками. — Истинная обитель Луны сокрыта на самом краю смертных земель, за ущельем Забытых Клятв, где даже тени твоего отца теряют свою власть, пожираемые стражами, что не принадлежат ни к свету, ни к тьме. Иди, если твоя решительность всё ещё не иссякла, но помни, что с этого момента каждое твоё движение будет высекать искры из твоего собственного угасающего рассудка, и то, что ты встретишь на пути, не будет благосклонно к посланнику Подземного мира. С этими словами фигура титаниды рассыпалась мириадами сверкающих пылинок, которые тут же были подхвачены порывом ветра, безжалостно вышвырнувшим Нико из транса обратно в суровую, материальную реальность сырого, неприветливого леса, чьи искривлённые, чёрные деревья теперь зловеще кренились в сторону узкого, скалистого провала в земле, от которого веяло многовековым холодом. Спуск в ущелье Забытых Клятв превратился для Нико в настоящий кошмар из осыпающегося под ногами сланца и острых обсидиановых выступов, которые нещадно рвали его одежду и кожу, но истинная опасность таилась в удушающей темноте на самом дне, где воздух был густым и тяжёлым от сводящего с ума шёпота нарушенных обещаний и предательств тысячелетней давности. Едва он оказался в этом каменном мешке, опираясь на свой меч и тяжело дыша, как тени вокруг него начали сгущаться, принимая формы чудовищных, изголодавшихся тварей — древних гончих отчаяния, чьи тела состояли из рваного мрака и заострённых камней, а вместо глаз полыхали мутные, жёлтые угли. Они взяли его в кольцо, мерзко щёлкая клыками и инстинктивно чуя его колоссальное истощение; твари питались сомнениями и чувством вины, а душа Нико ди Анджело была настоящим пиршеством для подобных созданий, но он, вместо того чтобы поддаться панике, воззвал к своей непререкаемой власти над всем, что осмеливалось называть себя частью Тьмы. Сын Аида сокрушительным ударом вонзил клинок в каменный пол, высвобождая мощнейшую ударную волну концентрированной смерти, которая заставила монстров с жалобным, потусторонним визгом вжаться в скалы и рассыпаться в прах перед своим истинным повелителем, хотя это колоссальное усилие заставило самого Нико судорожно закашляться, выплевывая на камни капли собственной крови. Преодолев смертоносное ущелье, он с нечеловеческим трудом выбрался на противоположный склон, только чтобы столкнуться с последним, самым мучительным испытанием: мёртвый лес внезапно оборвался, уступив место голой, выжженной пустоши, которая находилась под непрерывным, локальным шквалом из ослепительного, режущего звёздного света. Это был хаотичный, остаточный защитный механизм древней магии Селены, безумная буря небесного огня, запрограммированная испепелять любую сущность, связанную со смертью или тьмой, рискнувшую приблизиться к тайному убежищу её дочери. Каждый шаг сквозь эту завесу давался Нико так, словно он добровольно шагал сквозь стену жидкой плазмы; чистый, нефильтрованный свет безжалостно обжигал его бледную кожу, заставляя защитные тени шипеть и испаряться в агонии, срывая с него магическую броню слой за слоем, так что в какой-то момент ему пришлось полагаться уже не на свои божественные силы, а исключительно на упрямую человеческую волю и тот путеводный, отчаянный образ платиновых волос, который намертво отпечатался на подкорке сознания. Истекающий кровью, задыхающийся, с кожей, покрытой страшными ожогами от соприкосновения с небесным огнём, Нико ди Анджело наконец прорвался сквозь невидимый барьер, обессиленно рухнув на колени на самом краю отвесного утёса, под которым с оглушительным рёвом бился о скалы чернильно-тёмный океан. И там, залитая пронзительно-ярким, сфокусированным светом вечной луны, стояла настоящая оранжерея — не идеализированный фантом из видений Астерии, а полуразрушенный, покосившийся от времени каркас из ржавого металла и выбитых стёкол, который из последних сил сдерживал внутри себя неистовый, пугающе прекрасный взрыв серебряного сияния и буйно разросшихся цветов, отчаянно сопротивляющихся наступающему вокруг увяданию. Он дошёл; он преодолел границы собственного разума, пережил вмешательство древних титанов и пересёк черту, за которой заканчивались его физические возможности, и теперь, опираясь на свой верный чёрный клинок как на единственный костыль, Нико с трудом поднялся на дрожащие ноги и сделал шаг к разбитому порогу, прекрасно понимая, что битва с монстрами была лишь прелюдией к настоящему сражению за жизнь Луны. Внутри оранжереи воздух был раскалён и перенасыщен трещащим статическим электричеством. Луна лежала на растрескавшемся каменном полу, свернувшись в калачик, и её физическая оболочка буквально распадалась прямо на глазах Нико. Её бледная кожа истончилась до пугающей прозрачности, сквозь которую вместо крови пульсировали потоки ослепительной белой энергии, прорывающие плоть и вырывающиеся наружу тонкими, безжалостными лучами. Серебристые волосы потемнели у корней, слипаясь от холодного пота на искаженном болью лице, а судорожные, прерывистые вдохи девушки сопровождались тихим, болезненным звуком рвущейся магии. Она умирала, сгорая заживо от переизбытка неконтролируемой древней силы, и этот процесс был лишён всякой возвышенной божественной эстетики, представляя собой лишь чистую, мучительную агонию хрупкого человеческого тела, не способного вместить в себя мощь небесного светила. Нико замер на пороге, внезапно пригвождённый к месту не страхом перед этим испепеляющим сиянием, а нахлынувшей, удушливой волной отвратительного, липкого сомнения. С каких пор он, привыкший выживать в одиночку и с трудом выбравшийся из Тартара, должен рисковать собственным остаточным рассудком ради спасения совершенно незнакомой девчонки? Внутри него начала стремительно закипать тёмная, едкая злость на абсурдность происходящего и на саму Селесту, которая тысячелетиями прятала своё дитя в смертной крови, а теперь, когда её гениальный план обернулся катастрофой, даже не соизволила явиться лично. Великая титанида предпочла отсидеться в безопасности небесного свода, трусливо переложив ответственность на искалеченного сына Аида, отправляя его на верную погибель вместо того, чтобы попытаться спасти собственную дочь своими силами. Эта заминка заставила его мозг, вечно просчитывающий худшие сценарии, лихорадочно анализировать последствия того шага, который он собирался сделать. Спасти Луну означало не просто провести сложный магический ритуал и уйти в тень; это означало добровольно и навсегда привязать свою ауру к её угасающей искре, стать для неё живым, дышащим телом, через который вечно будет проходить этот разрушительный свет. Ему придётся до конца своих дней нести на себе тяжелейшую ответственность за её нестабильное существование, физически чувствовать каждый её перепад настроения, каждую вспышку силы, навсегда жертвуя той самой тишиной и мрачным уединением, ради которых он так старательно отгородился от всего мира в своём пустом домике. И даже если он чудом выживет в процессе этого безумного слияния полярных энергий, куда ему её тащить? Подземное царство отца было для неё абсолютно губительно; вечный мрак, отсутствие неба и давящая аура мертвецов мгновенно задушат тот остаточный свет, который он попытается спасти, погасив Луну окончательно. Вернуться с ней в Лагерь Полукровок казалось ещё большим, фатальным безумием, ведь появление нового, незарегистрированного и невероятно могущественного существа немедленно привлечёт внимание Олимпа. Нико даже представлять боялся, что сделает параноидальный Зевс, узнав о тайном, пробудившемся отпрыске древней титаниды; повелитель небес, в своём вечном страхе перед угрозами собственной власти, не станет разбираться в мотивах и просто уничтожит Луну на месте, заодно испепелив и того, кто осмелился притащить эту аномалию на территорию богов. Он стоял на границе, парализованный собственным холодным рассудком, готовый в любой момент развернуться и уйти в спасительную темноту, оставив чужие проблемы высокомерным богам. Но именно в эту секунду Луна, содрогаясь от очередного приступа боли, слабо повернула голову в его сторону, и сквозь пелену агонии в её полузакрытых глазах Нико не увидел ни божественного превосходства, ни властного требования о помощи. Там был лишь беспомощный страх человека, умирающего в полном одиночестве, брошенного всеми, кого он когда-либо знал. Этот взгляд ударил по его воспаленным нервам, мгновенно стирая все логичные аргументы и парализующий страх перед Олимпом, и сын Аида, глухо зарычав от собственного упрямого безрассудства, заставил свои израненные ноги оторваться от земли, делая первый, самый трудный шаг прямо в эпицентр уничтожающего сияния. Шаг вперёд, прямо в пульсирующую, ослепительную сферу небесного огня, дался Нико с таким трудом, словно он преодолевал сопротивление самой гравитации Подземного мира. Кожа на лице и руках мгновенно запеклась от невыносимого жара, а куртка начала издавать отчётливый запах палёной кожи, но он упрямо продолжал движение, чувствуя, как его собственные Тени в панике сжимаются у ног, инстинктивно избегая гибельного сияния. В голове, напрочь перекрывая тихий, болезненный хрип умирающей девушки, царил настоящий хаос из яростных мыслей, горького сарказма и откровенных проклятий в адрес всех богов Олимпа, их древних врагов-титанов и, прежде всего, его собственной, непростительной глупости. — Проклятье… идиот… Король призраков, чёрт бы меня побрал, — сквозь плотно сжатые зубы забормотал Нико, чувствуя, как Тень внутри него взревела, сопротивляясь неизбежному контакту со своей полной противоположностью. — Проклятые олимпийцы с их вечными секретами и проклятая Селена с её материнскими инстинктами… А когда я притащу эту сияющую аномалию в Лагерь, что тогда? Вальдес… о, боги, Лео Вальдес никогда не заткнётся. Я уже слышу эти идиотские шуточки про «Сына Аида и его личный диско-шар». Спустя пять минут весь домик Афродиты будет знать, что мрачный ди Анджело наконец-то нашёл себе пару, и они заставят её переодеться в розовое. А Перси? Чёрт-чёрт-чёрт! Этот поток внутренней желчи и раздражения был ему необходим сейчас, как никогда — он служил хрупкой бронёй, единственной защитой его рассудка от того парализующего, первобытного ужаса, который вызывала близость уничтожающего света. Но ещё глубже, под слоем этого напускного цинизма, пульсировала другая, гораздо более тёмная и опасная мысль, подпитываемая его вечной, неискоренимой гордыней аутсайдера. Он, Нико ди Анджело, которого все в Лагере старались обходить стороной, чьё присутствие приносило лишь холод и дискомфорт, сейчас делал то, что было не под силу ни одному из их прославленных, золотых героев. Где был Перси Джексон со своими океанами и Джейсон Грейс со своими штормами, когда миру действительно угрожала аномалия, способная разорвать ткань реальности? Они не знали о Луне, они не слышали её зова, и их свет, каким бы ярким он ни был, просто слился бы с её сиянием, вызвав катастрофический взрыв. Только он, владелец изначальной Тьмы, мог стать тем самым якорем, который удержит эту гибнущую божественность в границах смертного тела. Это было его, и только его бремя, его личная, мрачная победа, о которой, возможно, никто никогда не узнает, но которая сейчас придавала ему силы сделать фатальный шаг. Преодолев последние дюймы раскалённого пространства, Нико, глухо зарычав от предвкушения неминуемой агонии, резко опустил свои израненные, покрытые ожогами ладони на плечи Луны. Контакт был мгновенным, сокрушительным и абсолютно беспощадным, словно две тектонические плиты мироздания столкнулись в одной точке, решив выяснить, кто из них имеет право на существование. Воздух в оранжерее взорвался мощным, беззвучным всплеском ослепительной серебряной и непроницаемой чёрной энергии, выбивая последние уцелевшие стёкла и заставляя ржавый каркас здания заскрежетать от запредельной нагрузки. Нико почувствовал, как первая волна неистового лунного сияния ударила по его нервным окончаниям, заставляя Тень внутри него взреветь от боли, которая была сильнее всего, что он когда-либо испытывал в Тартаре; это не было обжиганием плоти, это было выжигание самой его сути, его ауры, его права быть сыном Аида. Но он не отступил, упрямо сцепив зубы и заставляя свой разум удерживать одну-единственную, фанатичную мысль: «Поглотить, стабилизировать и удержать». Внутренним усилием, требующим колоссальной божественной концентрации, Нико заставил Тени Подземного мира, которые обычно послушно следовали за его волей, вырваться наружу не как оружие, а как защитная сфера, как бесконечно сложная, многослойная сеть, предназначенная для того, чтобы запереть бушующий внутри Луны свет. Тени Нико, словно чёрное, жидкое стигийское железо, начали просачиваться сквозь её кожу, оплетая её кости, сосуды и ту самую яростную энергию, которая разрывала её изнутри. Процесс был мучительным для обоих; Луна, издавая тихий, животный скулёж, выгнулась дугой, её глаза закатились, а тело содрогалось в агонии, когда холод Тьмы начал принудительно заземлять её сияние, навязывая ему чужеродный, мёртвый покой. Нико же чувствовал, как его собственная аура истончается, мерцает и горит в тех местах, где соприкасается с её нефильтрованной божественностью, но он, который всегда выживал вопреки всему, упрямо продолжал давить, продолжал плести свою чёрную паутину, становясь для этой гибнущей девушки одновременно и темницей, и единственным спасением. В заброшенной оранжерее, на самом краю земли, Тень и Свет сливались в единый, пульсирующий, серо-серебряный кокон, созидая нечто новое и пугающее, в то время как её спаситель, стискивая зубы, продолжал проклинать Олимп, Лео Вальдеса, Гею, Селену и свою собственную, роковую решимость, проваливаясь в темноту. Тьма отступила неохотно, сменяясь тупой, пульсирующей болью во всем теле, словно внутренности Нико щедро залили расплавленным свинцом. Он с хриплым стоном разлепил отяжелевшие веки и первое, что увидел, был пристальный, немигающий взгляд бездонных глаз цвета глубокого космоса. Луна сидела рядом с ним на коленях, больше не пылая разрушительным светом, а лишь мягко мерцая в полумраке, и в упор рассматривала его измазанное сажей и кровью лицо. — Какого чёрта ты пялишься? — хрипло огрызнулся Нико, чувствуя, как болезненно саднит горло. — Никогда не видела идиота, который добровольно стал проводником для ходячей сверхновой? Вместо ожидаемого испуга или возмущения девушка лишь покорно склонила голову, пряча лицо за плотной завесой платиновых волос, и совершенно искренне произнесла: — Спасибо тебе, Нико ди Анджело, ты спас меня. Сцепив зубы, Нико оперся на рукоять меча и предпринял мучительную попытку подняться на ноги, чувствуя, как каждое движение отдаётся острой вспышкой боли от глубоких внутренних ожогов, нанесённых её сиянием. Но не успел он выпрямиться, как пространство в оранжерее резко исказилось, и прямо перед ними из ослепительного, бьющего с небес столба появилась высокая женская фигура в струящихся серебристых одеяниях. Селена, древняя титанида луны, смотрела на них сверху вниз; она сделала шаг вперёд и протянула руки, намереваясь обнять свою чудом спасенную дочь, но Луна резко отшатнулась, молча отворачиваясь от матери с каменным выражением лица. Богиня на мгновение замерла, её руки бессильно опустились. — Я вижу, обида в твоём сердце горит ярче, чем та сила, что я даровала тебе, моё дитя, — с тяжёлым вздохом произнесла Селена. — Возможно, когда пройдут столетия, ты найдёшь в себе силы простить отчаянный выбор матери, желавшей уберечь тебя от гнева Олимпа. Не дождавшись ответа от дочери, титанида перевела печальный взгляд на Нико. — А ты совершил невозможное, сын Аида. Я в неоплатном долгу перед тобой за то, что ты сохранил жизнь моей дочери, когда надежды уже не было. — Ты можешь подавиться своей благодарностью, — грубо перебил её Нико, и внутри него стремительно начала закипать слепая, всепоглощающая ярость, присущая лишь сыну Аида. — Ты тысячелетиями прятала её, заперла в смертном теле, а когда твой гениальный план пошёл по одному месту и она начала сгорать заживо, ты даже не соизволила явиться лично! Ты сидела в безопасности на небесном своде, трусливо наблюдая за её агонией, и просто переложила эту ношу на меня, отправив на верную гибель, а теперь строишь из себя заботливую мать! Воздух вокруг Селены угрожающе затрещал от статического электричества, а её глаза вспыхнули нестерпимым белым гневом. — Следи за своим языком, наглый полукровка! — её голос завибрировал, заставив остатки стекол в оранжерее жалобно зазвенеть. — Ты смеёшь судить меня, обращаясь к титаниде так, словно я одна из ваших смертных девок? Ты ничего не смыслишь в космическом балансе. Если бы я вмешалась напрямую, моя божественная форма, столкнувшись с её нестабильной аурой, спровоцировала бы взрыв, который стёр бы в порошок весь этот континент. Мне нужен был абсолютный вакуум, сосуд из чистой тьмы, способный поглотить этот излишек. Ты не был жертвой, сын Аида. Ты был единственным подходящим ключом к её спасению. — Ключом? — Нико презрительно фыркнул, с трудом скрестив на груди дрожащие от слабости руки, демонстрируя абсолютное безразличие к её статусу. — Это так теперь называется манипуляция через сны? Ты не дала мне выбора. Ты знала мой фатальный недостаток, знала, что я не смогу бросить кого-то подыхать в одиночестве, поэтому дёргала за ниточки, как последняя трусиха. Не прикрывайся заботой о континенте. Ты просто боялась, что параноик Зевс засечёт всплеск силы и уничтожит твоё тайное оружие вместе с тобой. Лицо Селены исказилось от гнева, она сделала шаг вперёд, готовая обрушить на дерзкого мальчишку всю мощь небесного светила, но, бросив короткий взгляд на сжавшуюся дочь, взяла себя в руки. — Твоя дерзость — лишь щит твоей юности, полукровка, — холодно процедила титанида, гордо вздёрнув подбородок. — И тем не менее, долг уплачен, а ритуал завершён. Пойдём со мной, Луна. Теперь, когда твой свет скован его тенью, я смогу спрятать тебя на небесном своде, вдали от богов и этих лагерей, где тебе не будет места. Ответом ей стало совершенно неожиданное действие: Луна резко сорвалась с места, бросилась к Нико и крепко обхватила его руками за талию, всем телом отчаянно прижимаясь к сыну Аида и пряча лицо в его шее. Нико от неожиданности пошатнулся, широко распахнув глаза; он почувствовал, как в месте их соприкосновения вспыхнуло мощное, физически ощутимое магнитное притяжение, словно их ауры теперь безошибочно требовали близости. Он тут же поспешил списать этот пугающий резонанс на то, что теперь они, чёрт возьми, связаны на всю оставшуюся жизнь. Селена, увидев этот категоричный жест отторжения, недовольно поджала губы. — Что ж, раз ваша связь оказалась столь глубокой, я не стану вас разлучать против воли, — сухо констатировала она, и её фигура начала медленно растворяться в потоке света. — Мои лучи доставят вас туда, куда ты собирался вернуться, сын Аида. Дальше вы сами по себе. Как только богиня исчезла, не оставив после себя ничего, кроме запаха озона, Нико немедленно и с нескрываемым отвращением отцепил от себя руки Луны. Грубо оттолкнув её в сторону, он, не говоря ни слова и сильно хромая, направился к выходу. Луна послушно побежала следом, больше не пытаясь к нему прикоснуться, но на самом пороге она вдруг остановилась, наклонилась и сорвала один из немногих уцелевших цветков подземной асфодели. Вдохнув его аромат, она протянула цветок идущему впереди юноше и тихо сказала: — Он пахнет тем местом, откуда ты меня только что вытащил. Для кого-то это символ смерти, но для меня он прекрасен, потому что он пахнет тобой. Нико даже не сбавил шаг, лишь раздражённо отмахнувшись от протянутого цветка, и молча вышел под открытое ночное небо. Как только его ботинки коснулись холодной земли за пределами руин, густой серебристый туман сорвался с лунного диска, плотным коконом окутывая их обоих. Этот свет лишил их тела веса, мгновенно растворив в пространстве, и мощным, стремительным лучом понёс через весь континент, безошибочно направляясь к магическим границам лагеря Полукровок. Серебристый луч Селены не имел ничего общего с изматывающим, леденящим душу путешествием сквозь тени; это было похоже на стремительное падение сквозь холодный водопад, которое оборвалось так же внезапно, как и началось. В следующую секунду оглушающая тишина ночного побережья сменилась треском огромного костра и гулом десятков голосов, а слепящий свет рассеялся, безжалостно выплюнув их прямиком в самый центр амфитеатра лагеря Полукровок, где, судя по серьёзным лицам собравшихся вокруг огня старост домиков и членов совета Нового Рима, проходило экстренное вечернее собрание. Дезориентированная резким скачком в пространстве и оглушенная внезапным шумом, Луна инстинктивно вцепилась в куртку Нико, мёртвой хваткой обхватив его руку и в ужасе прижимаясь к его плечу, пока сам сын Аида, пошатываясь от слабости и неожиданности, пытался сфокусировать зрение. Над амфитеатром на мгновение повисла мёртвая тишина, прерываемая лишь треском дров, когда все присутствующие одновременно уставились на внезапно материализовавшегося из воздуха Нико, выглядящего так, словно его только что прожевал и выплюнул Цербер, да ещё и в компании невероятно бледной, буквально светящейся в полумраке девушки. Первым, разумеется, отмер Лео Вальдес, чьё лицо мгновенно расплылось в широчайшей, не предвещающей ничего хорошего ухмылке. — Да ладно! А мы-то тут гадаем, в какую бездну провалился наш мрачный друг, а он, оказывается, просто бегал на свидание! — звонко на весь амфитеатр выдал сын Гефеста, ловко перепрыгивая через каменную скамью и радостно всплёскивая измазанными в мазуте руками. — Чувак, я, конечно, знал, что противоположности притягиваются, но притащить с собой портативный диско-шар… Это новый уровень даже для тебя! — Заткнись, Вальдес, — процедил Нико, чувствуя, как от раздражения у него начинает дёргаться глаз, и попытался отстраниться от Луны, но та лишь сильнее вцепилась в его куртку, прячась за его спину от десятков устремлённых на них взглядов. Но закончить гневную тираду ему не дали: толпа сорвалась с места, превращаясь в неуправляемый ураган из беспокойства и радости. Хейзел, растолкав опешившего Джейсона, с отчаянным всхлипом бросилась на шею брату, едва не сбив его с ног; она обнимала его так крепко, словно пыталась физически удержать в этом мире, совершенно не обращая внимания на его грязную, пропахшую гарью одежду. Нико только успел неловко похлопать сестру по здоровому плечу, как из-за её спины вынырнула Аннабет Чейз и отвесила ему смачную затрещину по затылку. — Ай! — Нико ойкнул, рефлекторно отшатываясь и яростно потирая ушибленное место, пока Хейзел неохотно выпускала его из объятий. — За что?! — За то, что заставил нас думать, что ты сгинул в какой-то очередной дыре! — гневно отрезала дочь Афины, хотя в её серых глазах плескалось нескрываемое облегчение. — Мы подняли по тревоге оба лагеря, Джейсон был готов прочёсывать континент на ветрах, а ты просто заявляешься сюда, как ни в чём не бывало! О чём ты вообще думал, Нико?! Со всех сторон посыпался град вопросов и возмущений: Перси, ободряюще хлопнув его по плечу, требовал немедленных объяснений, Джейсон сурово хмурил брови, напоминая о командной работе, а Фрэнк пытался успокоить всеобщий гвалт, чтобы дать сыну Аида хоть слово вставить. Нико стоял в центре этого хаотичного водоворота из объятий, упрёков и искреннего волнения, чувствуя себя невероятно уставшим, но, как бы он ни пытался это скрыть, глубоко внутри него шевельнулось странное, давно забытое чувство теплоты от того, что этим прославленным героям действительно было не наплевать на его судьбу. Шум начал постепенно стихать лишь тогда, когда все присутствующие, наконец-то выплеснув первые эмоции, обратили более пристальное внимание на ту, что всё это время молчаливой, дрожащей тенью стояла рядом с Нико. Луна, никогда в своей жизни не видевшая такого количества вооруженных, шумных и излучающих мощные ауры людей, смущённо и откровенно боязливо осматривала амфитеатр. Её огромные глаза испуганно метались от меча Перси к сияющим доспехам римлян, а тонкие пальцы всё ещё судорожно сжимали край куртки Нико, словно он был единственным безопасным островком в этом бушующем океане пугающей реальности. Её платиновые волосы в свете костра казались сотканными из чистого серебра, а бледная кожа испускала едва уловимое, холодное свечение, которое невозможно было скрыть никаким туманом. Пайпер, до этого молча наблюдавшая за всем этим со стороны, медленно вышла вперёд. Она прищурилась, внимательно изучая незнакомку своими разноцветными глазами, в которых читался явный профессиональный интерес дочери Афродиты, скрестила руки на груди и, прервав повисшую над амфитеатром недоуменную тишину, прямолинейно выдала: — А ты ещё кто? Под пристальным, оценивающим прицелом десятков глаз, принадлежащих легендарным полубогам, чьи ауры буквально подавляли своей мощью, Луна окончательно стушевалась и инстинктивно сделала робкий шаг назад, почти полностью прячась за неширокой, но такой надёжной спиной Нико, словно он мог служить ей непроницаемым щитом от этого пугающего мира. Сжав дрожащие пальцы в замок, она опустила взгляд и тихим, срывающимся от затаённого страха голосом начала свой сбивчивый рассказ: — М-меня зовут Луна… Я дочь титаниды Селены. Моя мать тысячелетиями прятала мою божественную сущность в смертной крови, но после того, как земля содрогнулась от поражения Геи, её древние чары дали трещину. Мой собственный свет начал безжалостно выжигать меня изнутри, я медленно сгорала заживо, грозя превратиться в разрушительную сверхновую, и никто в целом мире не мог мне помочь… Никто, кроме Нико. Он единственный услышал мой отчаянный зов. Он прошёл сквозь немыслимые испытания и добровольно шагнул в самый эпицентр моей агонии, чтобы поглотить гибельное сияние своей Тьмой и… — Хватит! — резко и грубо оборвал её Нико на полуслове, и его голос прозвучал с такой ледяной и хлёсткой яростью, что даже неугомонный Лео Вальдес поперхнулся воздухом, а остальные в шоке замерли. Лицо сына Аида потемнело от жгучего стыда и совершенно непривычного, невыносимого чувства уязвимости перед своими друзьями. — Не смей делать из этого какой-то сопливый подвиг, в который ты сама свято поверила! Я просто был вынужден это сделать, ясно тебе? Твоя полоумная мать-титанида влезла в мои сны, свела меня с ума своими иллюзиями и не оставила мне ни единого выбора, переложив ответственность на мои плечи! Ритуал завершён, ты больше не взорвёшься, поэтому не угрожаешь уничтожить половину континента, так что теперь всё это уже ровным счётом ничего не значит. Я выполнил грязную работу, которую на меня повесили, и на этом всё! Его жестокие, безжалостные слова, брошенные с таким демонстративным пренебрежением, повисли в звенящей тишине амфитеатра, заставив Хейзел испуганно прикрыть рот ладонью, а Джейсона — возмущённо шагнуть вперёд, чтобы немедленно осадить друга. Но Луна не позволила никому из них вмешаться. Преодолев свой страх перед вооружённой толпой, она решительно шагнула из-за спины Нико, и её бездонные глаза полыхнули таким искренним, отчаянным светом, который заставил самого Нико изумлённо вздрогнуть и замереть на месте. — Как ты можешь так говорить?! — крикнула Луна, и её звонкий, пропитанный невыплаканными слезами и искренней болью голос эхом отразился от каменных трибун, заставляя пламя огромного костра тревожно метнуться в сторону. — Ты же сам прекрасно понимаешь, что это ложь, Нико! Ты чувствуешь то же, что и я, ты знаешь, что мы теперь связаны! Да, моя мать поступила подло и жестоко по отношению к тебе, использовав твою тьму и твою боль в своих целях, и мне жаль, мне до безумия жаль, что тебе пришлось нести этот крест вместо неё! Но ничего уже не поделать! Ритуал сплавил наши ауры воедино, и как бы ты ни пытался оттолкнуть меня сейчас, как бы ни строил из себя перед своими друзьями бесчувственного, безразличного монстра, часть моего сердца с этого момента и навсегда будет принадлежать только тебе одному! Слова Луны, брошенные с такой обезоруживающей искренностью, ударили по Нико сильнее любого оружия, заставив его судорожно сжать кулаки так сильно, что ногти до боли впились в ладони. Он всей душой ненавидел быть в центре внимания, ненавидел, когда его тщательно выстраиваемую стену холодного безразличия вот так безжалостно, на глазах у всего лагеря, пробивали насквозь, но больше всего он ненавидел то странное, предательское чувство ответственности, которое сейчас упрямо ворочалось в его груди, откликаясь на её слова. Стараясь изо всех сил сдержать рвущуюся наружу ярость, смешанную с горьким осознанием того, что девушка была абсолютно права насчёт их необратимой связи, сын Аида лишь злобно сверкнул глазами на опешивших друзей и, бросив сквозь зубы глухое «Делайте с ней, что хотите, а я с этим покончил», резко развернулся. Он стремительно зашагал прочь, растворяясь в ночных тенях по направлению к мрачному тринадцатому домику, чтобы наконец-то скрыться от этих оценивающих взглядов и остаться в своём долгожданном одиночестве. Неловкую тишину, повисшую над амфитеатром после его резкого ухода, нарушил мерный, успокаивающий стук копыт: из тени трибун медленно выступил кентавр Хирон, чьё мудрое, испещрённое глубокими морщинами лицо выражало крайнюю степень задумчивости. Внимательно оглядев дрожащую, потерянную девушку, старый наставник лишь почесал бороду, тяжело вздохнул и произнёс: — Ситуация действительно беспрецедентная, и если древняя магия титаниды была явлена миру таким образом, мы не имеем права скрывать это. В самое ближайшее время мне придётся лично наведаться на Олимп, чтобы обсудить появление Луны со всем божественным пантеоном, и тебе, дитя, к сожалению, придётся отправиться туда вместе со мной. — Нет… Пожалуйста, не отдавайте меня ему! — в неподдельном ужасе воскликнула Луна, отчаянно мотая головой и пятясь назад, а её глаза мгновенно наполнились паникой. — Вы же знаете, каким жестоким и параноидальным может быть Зевс в своём гневе! Он не потерпит того, что скрывала моя мать, он покарает меня за её тайны и просто уничтожит, едва я переступлю порог тронного зала! Но прежде чем паника окончательно поглотила девушку, Аннабет Чейз, излучая ту уверенную надёжность, которая всегда спасала их команду в самые тёмные времена, сделала несколько шагов вперёд и бережно приобняла дрожащую Луну за хрупкие плечи. — Эй, тише, успокойся, всё будет хорошо, — мягко, но с непоколебимой уверенностью в голосе проговорила дочь Афины, ободряюще поглаживая новенькую по спине. — Если с тобой будет Хирон, сам Зевс не посмеет и пальцем тебя тронуть, поверь мне. Наш наставник умеет договариваться даже с самыми упрямыми и вспыльчивыми олимпийцами, так что тебе совершенно нечего бояться. Аннабет тепло улыбнулась, заглядывая в заплаканные глаза дочери Селены, и добавила: — Я даже уверена, что всё обойдётся малой кровью, и нам с Джейсоном, — она взглядом указала на всё ещё шокированного парня, что стоял справа от них, приобнимая за талию Пайпер, — придётся снова засесть за чертежи, потому что теперь лагерю явно понадобится строить ещё один, совершенно новый домик специально для тебя. Услышав это, Перси Джексон, стоявший рядом с подругой, широко и совершенно искренне улыбнулся своей фирменной, обнадёживающей улыбкой, которая заставляла верить в лучшее даже в самые безнадёжные моменты. Глядя прямо в растерянные, всё еще полные слёз глаза девушки, сын Посейдона гордо произнёс: — Добро пожаловать в лагерь Полукровок, Луна! Теперь ты дома.