Дневник еврейской девочки в оккупированном Львове, 1941

22 июня 1941 год Первые взрывы прогремели на рассвете. Стекла в окнах задребезжали и посыпались на пол. Мать в одной ночнушке вбежала в комнату и схватила меня за руку. «В подвал», - громко произнесла женщина. Запись в дневнике, вечер: «Весь день сидели в подвале. Тут очень душно и пахнет сыростью. Соседи кричали, что это немцы. Папа сказал, что Гитлер нарушил пакт. Стрельба была прямо в городе – в Жовковском и Янивском предместьях. Говорят, это наши стреляют по украинским националистам. На улице паника. Кто-то говорил, что НКВД и партийные бегут из города. Наш сосед, солдат, бежал к своим, в него выстрелили, и он упал. Больше он не шевелился. Мы никуда не выходили.» 24 июня 1941 года Советские власти бежали из города. На улицах творился хаос. Яков вернулся домой бледный, его руки дрожали и были в кровоподтёках. «На Лонцкого… в тюрьме… они всех убивают», – брат с трудом говорил. НКВД расстреливали заключённых, не успевших эвакуироваться. Народ штурмовал ворота, пытаясь спасти хоть кого-то. Позже она узнала: приказ пришёл из Москвы, от самого Берии. Нельзя оставлять врагов советской власти немцам. Запись в дневнике: «Яков не может умыться. Говорит, вода не смоет эту грязь. Он сказал, что один раненный, перед тем как умереть, прошептал «Спасайся, парень… дальше будет хуже.» Что может быть хуже этого?» 28-29 июня 1941 года Красной Армии в городе не осталось. По улицам ходили вооружённые люди в неизвестной форме – те самые бандеровцы, о которых все в городе шептались ещё с прошлого года. Они стреляли в окна, где виднелись красные флажки или портреты Сталина. Утром на дверях их дома появилась листовка, напечатанная на украинском языке. Евреям приказывалось нашить шестиконечные жёлтые звёзды. Мать Сара пришивала дрожащими пальцами жёлтую звезду к тёмно-синему платью Мириам. «Носи, дочка, не снимай», – прошептала она. Звезда получилась кривой, уродливой. Запись: «Мама пришила мне звезду. На улице орут : «Смерть жидам и москалям!». Видела, как бандеровец застрелил женщину только за то, что она не посторонилась. Мы сидим в квартире и не выходим. Папа молчит целый день.» 30 июня 1941 года В квартиру ворвались без стука. Два немецких офицера и украинец в форме ОУН. «Жиды, на выход!» – рявкнул украинец, его лицо было красное, глаза вытаращены, а изо рта как будто шла пена. Отец Давид шагнул вперёд, пытаясь что-то сказать. «Господа, в чём дело…». Немец, не говоря ни слова, ударил его прикладом в живот. Мужчина сложился пополам с хриплым выдохом. Второй удар уже пришёлся по лицу. Хруст кости был оглушительно громким. Яков бросился к отцу. Немец выстрелил в него с двух метров. Тело брата упало на пол. Мать закричала. Украинец ударил её прикладом по голове. Она упала без сознания. Мириам схватили за волосы потащили из квартиры. В последний момент она увидела, как мама, вся в крови, поползла к брату. На улице их встретила толпа. Кто-то плевал, кто-то кричал: «Ганьба жидам! Смерть ворогам України!» Один из националистов, с перекошенным от ненависти лицом, выкрикивал: «Ляхов, жидов, коммунистов – уничтожать без милосердия! Евреи – вечный враг! Они должны исчезнуть с украинской Земли!» Кто-то в толпе тут же крикнул в ответ: «Слава Бандере! Бей жидов!» Из соседнего подъезда выволокли польскую семью — старика и двух женщин. Их тоже затолкали в общую колонну. Запись в дневнике, позже, в каком-то подвале: «Якова убили. Папу и маму избили и забрали. Мне выбили зуб. Во рту полно крови. Я слышала, как люди шептались, что только сегодня расстреляли больше трёх тысяч поляков, а среди них – семьдесят учёных с мировым именем. А теперь за нас взялись. Кричали, что всех нас – жидов, ляхов, коммунистов – надо уничтожить. Я осталась одна». 1-2 июля 1941 года Евреев согнали в одну колонну и повели по городу. Тысячная толпа местных жителей собралась на улицах, чтобы наблюдать за погромом. Некоторые улыбались. На площади висели три тела. На груди у одного висела табличка: «Я коммунист». У другого – «Я жид». Мириам видела, как невдалеке группу евреев заставили собирать мусор зубами. Одного старика заставили чистить улицы от конского навоза собственной шляпой. Женщину раздели и забили железными прутьями на глазах у её детей. Её крик, который сначала резал слух, постепенно слабел с каждым ударом, а потом и вовсе смолк. Колонну, в которой была Мириам, пригнали к тюрьме. Заставили разбирать завалы трупов, оставленных НКВД. Вонь стояла настолько сильная, что людей рвало и они падали без сознания. Охранник-украинец избивал старика, который не мог подняться. Молодой парень, сам еле стоявший на ногах, шагнул вперёд. «Оставь его», – сказал он тихо. Охранник ударил и его. Но старика оставил в покое. Парень помог старику встать. Они снова пошли разгребать мёртвых. В этом жесте – в этой попытке сохранить человечность, когда вокруг лишь хаос – и был главный, негромкий подвиг. Подвиг, который не попадёт в сводки, но который отделяет человека от зверя. Последняя запись, буквы почти не видны: «Говорят, за эти дни зверски забили около четырёх тысяч евреев, русских, украинцев, людей. А в это время митрополит Шептицкий в соборе провёл молебен в честь Гитлера и «непобедимой немецкой армии». Они молятся за наших убийц. Воды нет. Хлеба нет. Сил нет. Конца тоже нет.»