Бре, Варнава!

      Воздух в главном зале был тяжёлым от смеси запахов. Пахло не столько розами, сколько хорошим табаком из соседней курительной, лаком для паркета и чуть сладковатым ликёром из лепестков — обязательным атрибутом подобных дипломатическо-светских сборищ. Сезон закрывали с размахом, но без фанатизма: гости больше смотрели по сторонам, оценивая наряды и количество каратов в ушах соседей, чем слушали аутентичную музыку гайды.       И вдруг грянуло «Бре, Петрунко». Профессионалы в тяжёлых расшитых жилетах начали выбивать дробь, и гости, повинуясь негласному правилу «на болгарском вечере надо танцевать хоро́», потянулись в центр зала.       Впереди встала Екатерина Варнава. Для неё это была работа — вести вечер, быть Петрункой, задавать тон. На ней было платье цвета запёкшейся крови, сшитое по фигуре так, что каждый шаг требовал микроскопической корректировки равновесия. Пара репетиций с хореографом дали свои плоды: Катя ловко перебирала ногами на шпильках, не путаясь в сложном перекрёстном шаге. Она была сосредоточена, но улыбалась легко — профессиональный оскал ведущей. Гости, глядя на её уверенную спину, начали выстраиваться в цепочку, хватая друг друга за руки чуть выше запястья.       Филипп Киркоров сидел за центральным столиком и откровенно скучал. Шампанское (брют, он следил за фигурой) грело горло, но не душу. Он лениво вертел в пальцах вилку, наблюдая за танцующими поверх стёкол своих очков. Его пиджак, расшитый крупными пайетками, в полумраке зала отбрасывал мелкие блики на лицо сидящего рядом старого приятеля из Варны — Костадина, перебравшегося в Москву ещё в девяностых и теперь успешно торговавшего болгарской косметикой.       Костадин толкнул Филиппа локтем в бок и заговорил по-болгарски с характерным восточным растягиванием гласных:       — Е, Фи́липе, виж я тая рускиня. Води хорото като истинска българка. А ти? Роден във Варна, пееш за някаква си Петрунка, а краката ти сякаш са дървени. Няма да се изложиш ли, а?       Филипп дёрнул щекой. Это было больное. Не столько то, что он не умеет танцевать народные танцы (он, в конце концов, артист эстрады, а не ансамбля «Филип Кутев»), сколько сам факт того, что его, Короля, смеют сравнивать с кем-то и упрекать в отсутствии мужества.       — Млъкни, Коце. На мен ли го казваш? — прошипел он в ответ, не поворачивая головы. Глаза его следили за алой фигурой Варнавы. — Сега ще видиш как се води хоро от царска особа.       Он даже сам не понял, чего в этом порыве было больше: желания доказать земляку, что он не лыком шит, или желания просто оказаться в поле зрения Екатерины. Она была чертовски хороша в этом своём образе строгой, но танцующей ведущей. Филипп резко поднялся, отодвинув стул с неприятным скрежетом, и, не слушая смешка Костадина за спиной, направился прямиком в голову хоровода.       «Я просто встану рядом. Я спою шаги про себя. Раз-и, два-и, хоп. В конце концов, это просто народная пляска, а не балетный конкурс», — пронеслось в его голове.       Вклиниться в стройный ряд танцующих дипломатов и бизнесменов оказалось проще, чем он думал. Люди расступались перед поп-королём, как море перед Моисеем, но скорее от удивления, чем из уважения. Филипп встал слева от Варнавы и попытался поймать ритм.       Катя, заметив его боковым зрением, чуть сбилась с шага, но тут же выровнялась. На её лице промелькнуло выражение «Господи, зачем?», но она профессионально улыбнулась гостям.       Поначалу Киркоров старался. Он притоптывал, вскидывал руки, но его выученная эстрадная пластика (широкие жесты, заточенные на стадионы) совершенно не ложилась на дробную технику хоро. Если все танцующие двигались единой упругой волной, то Филипп напоминал лодку, попавшую в шторм. Он путал право и лево. Он пытался повторить сложное перекрестие ног, которое Катя делала не глядя.       На третьем такте, когда нужно было резко развернуться вправо и притопнуть каблуком, Филипп, чей каблук был значительно выше и тоньше болгарского народного стандарта, зацепился за собственную штанину. Потеряв равновесие, он нелепо взмахнул руками. Чтобы не рухнуть лицом в паркет прямо под ноги танцующим, он инстинктивно схватился за ближайшую опору — длинный подол платья Екатерины Варнавы.       Треск ткани прозвучал как выстрел стартового пистолета. Музыка, по закону подлости, как раз стихла перед очередным куплетом. В зале повисла абсолютная, звенящая тишина. Филипп, удержавшись на ногах, замер соляным столбом. В его руке, зажатой побелевшими пальцами с перстнями, болтался длинный, сантиметров сорок, кусок алой ткани с ручной вышивкой. Прямая ассоциация со строчками из песни — «с перчем коси, китка рони».       Гости замерли. Кто-то, кажется, даже перестал жевать канапе. Филипп поднял глаза на Екатерину. Лицо её было бесстрастно, только бровь дрогнула. Киркоров ожидал скандала, гневной тирады, чего угодно, но не того, что произошло в следующую секунду.       Варнава опустила взгляд на свой подол. Теперь платье стало асимметричным: спереди открывало щиколотку, сзади волочился шлейф, а сбоку красовалась рваная «бахрома». Она перевела взгляд на побелевшее лицо Филиппа. В его глазах плескался такой неподдельный ужас и детская досада, что это выглядело комичнее любой клоунады.       И Екатерина рассмеялась.       Нет, она не захихикала вежливо. Она расхохоталась в голос, запрокинув голову. Это был смех человека, который понимает абсурдность ситуации. Это был смех над королём, который только что собственными руками испортил платье на несколько тысяч евро, но при этом выглядел как провинившийся подросток.       — Ой, мамочки... — простонала она сквозь смех, хватаясь за его локоть, чтобы не упасть уже самой.       Зал, наблюдавший эту немую сцену, выдохнул и взорвался аплодисментами и смехом. Напряжение, висевшее в воздухе, лопнуло, как мыльный пузырь. Филипп, видя, что она не злится, сначала нервно улыбнулся, а потом и сам издал громогласное «Ха-ха-ха!», пытаясь спасти ситуацию фирменной артистичностью. Он галантно прижал оторванный лоскут к груди, словно орден, и поклонился Кате.       Танец продолжился уже в другом ритме — весёлом и немного хаотичном, а красный лоскут так и остался в руке Киркорова как трофей и вещественное доказательство его позора. Спустя двадцать минут, когда гости переключились на десерт, Филипп нашёл Катю в маленькой комнатке за сценой. Она стояла перед зеркалом и с помощью портнихи пыталась при помощи булавок и ниток превратить рваный край в «дизайнерскую задумку». — Катя... — голос Киркорова звучал глухо. Он снял очки и тёр переносицу. — Это катастрофа. Прости меня. Я веду себя как... като истинско лудо-младо, дето само разваля нещата. Варнава, не оборачиваясь, усмехнулась своему отражению. Она уже успокоилась.       — Филипп, остынь. Скажи спасибо, что я была на репетиции и знаю, что там будет хоровод, поэтому надела туфли на устойчивом каблуке. Иначе мы бы лежали там вдвоём.       Она отпустила портниху и повернулась к нему. Теперь платье сидело даже интереснее: асимметричный разрез открывал красивое колено.       — Ты знаешь, зачем ты туда полез? — спросила она прямо.       — Хотел впечатлить, — честно выдохнул он. — И друга заткнуть. Не вышло ни того, ни другого.       Екатерина покачала головой и сделала шаг к нему. От её острого парфюма с нотками бергамота у Киркорова защекотало в носу.       — Знаешь, за двадцать лет в шоу-бизнесе у меня рвали платья на шоу, в клипах и на корпоративах. Но чтобы из-за того, что мужчина просто не умеет танцевать хоро... Такое впервые. Ты самый харизматичный неудачник болгарского фольклора, Филипп. Но я люблю, когда меня смешат. Правда.       Он улыбнулся, впервые за этот вечер искренне, без примеси самолюбования.       — Может, я могу искупить вину? Поужинаем завтра без свидетелей? Я обещаю даже не смотреть на твой подол.       — Идёт, — Катя кивнула. — Но учти: если увижу тебя в радиусе метра от моего нового платья, я вызову не охрану, а хореографа по болгарским танцам. Будешь репетировать до утра.       Глубокой ночью они стояли на балконе второго этажа, куда не пускали гостей. Снизу доносился гул голосов и звук отъезжающих автомобилей. Москва мерцала тысячами окон.       Их плечи почти соприкасались, но между ними ещё оставался тот самый воздух, заряженный статическим электричеством флирта. Филипп молчал, грея в ладонях бокал с остывшим кофе. Екатерина куталась в его пиджак, накинутый поверх испорченного платья.       Где-то далеко, в опустевшем зале, музыканты собирали инструменты, и один из них, сентиментальный старик-аккордеонист, наиграл первые ноты «Бре, Петрунко» — только медленно, в миноре, словно колыбельную.       — Красиво, — тихо сказала Катя, глядя вдаль.       — Много красиво, — согласился Филипп, глядя не на город, а на её профиль. И на его указательном пальце, чуть ниже массивного перстня, всё ещё была намотана алая шёлковая нитка, выдернутая из её подола. Заметит она или нет? Может, завтра.